75-летию Великой Победы авторы города-героя Керчи посвящают. Антон Москатов


75-летию Великой Победы авторы города-героя Керчи посвящают. Антон Москатов
Комендант или война после войны
(Роман) Часть первая. Барин в погонах.
Глава 6

Бег победителей


Почти бегом, боясь потерять преследуемых, мы со старшиной спустились вниз.
О масштабных сооружениях я слышал побасёнки. Когда принял должность коменданта, сослуживцы рассказывали о существовании в этих краях подобных. А что это сооружение немецкого инженерного гения — не просто кучка разбросанных ДОТов, слепившихся в опорный пункт или укрепрайон — я нисколечко не сомневался. Уж очень они выгляди… по-другому. И военная потребность в этом месте, вдалеке от фронта, крупных сооружений была сомнительна. Никогда ничего подобного не видел. Редчайшая удача!
Павлюк, привычный к оказиям непредсказуемой жизни, мигом переключился с вальяжных, размеренных движений на резкие, цепкие, будто скинул с плеч добрых два десятка лет.
Я упёрся в шершавые, грубо обработанные камни стены, украдкой, боясь быть замеченным, выглянул. Невдалеке, метрах ста, увидел спины. Группа двигалась между двумя, нависающими, подобно скалам, казематами, глядящими сверху пустыми глазницами окон, широкими, почти в длину самого здания. Сооружения, поистине, монументальные. И, странно, были они, в большинстве своём, сложены из камня, а не отлиты из бетона, так любимого немцами.
Проводив глазами колышущиеся плащи, знаком показал старшине: «Пошли!» и рванул следом.
Долго ходить следом не пришлось: когда после очередного поворота строения неожиданно закончились, мигом превратившись в стену густого, непролазного леса, стало ясно: группа уходит прочь.
— Саша, что делать будем? — спросил Павлюк. И тут же добавил, — Отпускать нельзя.
— Чёрт! — ругнулся я, — И за подмогой не поспеем.
До города добрых полсотни вёрст. Меньше чем за два час не обернуться. Да и до заставы… хрен знает сколько. Сбились с пути, и напрямки дороги не знали.
— Здесь брать не получится, — произнёс я. Привычка — думать вслух — помогала мыслить. Слушатель нужен был не столько, чтоб услышал, сколько чтоб был в наличии, я же, слушая собственный голос, быстрее строил планы и принимал решения. — Начнём палить, огрызнутся раз-другой, бросятся в разные стороны, ищи-свищи ветра в поле. Погонимся — перебьют, как на стрельбах… Надо дальше вести, — наконец принял решение я. — Пойдём, пока не узнаем, куда направляются…
— Хлопотно это, — усомнился старшина.
Конечно, я был согласен, но другого не оставалось. Если отследить их, а потом спеленать под белы рученьки с темными пятнами от пороховой гари, то потом, на всякий случай, ещё и секрет пограничников тут оставить можно. Если это группа нарушителей и искала что-то, то ещё не раз наведаются. А если переловим их, то новая придёт.
— Хлопотно, — вынужденно согласился я.
Собирался встать, как вдруг неожиданно чётко услышал окрик на чистом немецком.
— Эй, Гельмут, долго ты ещё копаться будешь? — Совсем рядом, словно человек находился всего в двух шагах. И тут же, — это что ещё за чёрт? — испуганно, удивлённо, но, без сомнения, угрожающе.
По стене, разбрызгивая непослушный камень, грохнула свинцовая струя. И тут же, руки действовали вперёд мозгов, я жахнул из автомата. В белый свет, как в копейку. Но, дело своё сделал. Немец испуганно шарахнулся назад, в прикрытие прохода, где доселе скрывался, оставаясь незамеченным.
— Павлюк, жив?! — крикнул, не озираясь.
— Жив, — прохрипел старшина, перепуганный не меньше моего.
— Придержи этого, — скомандовал я, а сам в два шага подскочил к углу каземата и выглянул в проход между ними.
Оставшаяся, большая часть группы, спешно возвращалась назад. Даже сейчас они не перекрикивались, не отдавали команды. Лишь гулкий топот сапог по камню предупреждающе выдал их. Тёртые калачики!
Оказавшись в узком, открытом коридоре, на мгновение стушевалась. Позиция никак наступательному порыву не содействовала. Я, чтоб не разочаровывать господ из Вермахта, высунулся из-за угла, и, не успев как следует прицелиться, открыл огонь. Длинную очередь, не жалея патронов. Не рассчитывая на удачу.
Громкое эхо выстрелов оглушительно ударило по ушам. Стрелянные гильзы ручьём потекли в сторону, звеня о камни. Немцы врассыпную бросились назад, засели по другую сторону коридора. Я запустил гранату, не надеясь убить, но заставить притихнуть. В лучшие времена немцы на рожон не лезли, а теперь и подавно.
— Старшина, ты как?
— Стерегу.
— Кинь гранату, и деру даём. Черт его знает, как тут проходы расположены. Обойдут за здорово живёшь, мало не покажется.
Павлюк подскочил к проходу, и спустя мгновения грохнул взрыв. Длинными очередями старшина добавил жути, а потом посветил внутрь фонариком. Обождал немного, пяля глаза в темноту. На несколько шагов пробежал внутрь, проверить.
— Готовы, Саша, — услышал я рокочущий, усиленный эхом, голос.
Бросились назад. Уж не пренебрегая правилом, что самая короткая дорога — та, которую знаешь.
Я оглянулся. Так и есть! Сверху, скатываясь с возвышенности, приминая молодую, едва успевшую подняться, траву, сзади от нашей покинутой позиции, спускались двое. Оттуда заметить их было бы невозможно. Быстро сообразили, сволочи. Высокий, нависший вход каземата широким каменным углом, закрывал их. Не сообрази вовремя, и не подайся прочь, мы попали б под перекрёстный огонь.
— Эка как, сволочи, угораздились! — хохотнул зло Павлюк и вскинул автомат.
— Погоди, старшина, — придержал его прыть. — Спустятся ниже, по прямой стрелять легче.
И сам взял наизготовку.
Автомат резко, звонко плюнул огнём, отдача стукнула в плечо, отзывалась болью. Последний год оружие редко брал. После победы целый год на стрельбы ездил, а потом забросил. Грешным делом, поверил: не пригодится умение уж никогда.
Немцы мявкнуть не успели. Как, впрочем, и удивиться. Повалились навзничь.
— Что, двое осталось?! — торжествующе спросил Павлюк.
— Похоже на то, — согласился я.
— Отыщем?
— Отыщем? — засомневался я.
Если немцы не дураки, дадут дёру без оглядки, а искать затерявшихся бессмысленно. И нарваться на засаду можно на раз. Ведь немчура напоролась. А чем мы лучше их, кроме как орденов больше? Вспорют брюхо очередью за здорово живёшь, и фамилию не спросят. Оттого, что немцы — народ педантичный только в отношении к соотечественникам, а не нациям второго сорта. Какими мы с Павлюком, по их мнению, и являлись.
— Попробовать можно, — с нажимом ответил я, но все сомнения старшина прочёл в глазах.
Задумался. Надолго. Хотя, время ждать не собиралось. Благоразумие или фарт? Синица или… Ладно…
— Пошли, старшина, глянем… Если сразу не найдём — рвём когти на заставу.
— Хорошо, товарищ подполковник, — по-уставному козырнув, сказал Павлюк. Поправил пилотку, залихватски закрутил ус, — добьём зверя в его логове, — повторил лихой призыв Верховного. Приободрил, приосанился. — Давай, Саша, командуй.
— Пробуем в обход, выйдем через верх к месту, откуда немцы пришли. Нам с ними в вальсе не кружить, в лабиринте пусть крысы лабораторные бегают. Если сразу не попадутся, — снова предостерёг товарища, — возвращаемся к машине.
Скользкая трава мешала взбираться в гору. Сапог, впиваясь в глинистую почву, выдирал её с корнем, сминая, скатывая в ком. Каждый катыш, словно кусок льда, слизывал сапог с твёрдой опоры и стремился утащить вниз. Оседлать гору, казавшуюся поначалу незначительной, удалось не сразу. Драгоценное время, отмерянное, будто песочными часами, мигом улетучилось.
Я ругнулся. Павлюк, отставший всего на шаг, ободряюще похлопал по плечу.
— Не злись, Саша, далеко не уйдёт…
— Как же, не уйдёт, — окрысился, хоть никакой вины ни за мной, ни за старшиной не наблюдалось. Потерял я сноровку, и наверстать упущенное не мог. Как бы не пыжился.
Бегом не решились. Короткими перебежками, каждое мгновение ожидая пальбы. И опоздали. Немцев и след простыл, а преследовать их в заболоченном лесу, не зная броду…
— Мать так мать! — в сердцах воскликнул я. — Старшина, рвём на заставу. Успеем в ружьё поднять, авось выловим мутную рыбёшку.
— Какая рыбёшка, товарищ подполковник? — слегка ворчливо буркнул Павлюк. — Я настоящей рыбы наудить хотел.
Сильного расстройства старшина не испытывал. Дело закончилось хорошо. Ворчал сугубо для виду. Живы, здоровы, объект замаскированный, легендами обвешанный, как барбоска блохами, нашли, заодно и группу нарушителей границы перебили. Осталось только без приключений убраться подобру-поздорову. А то, чёрт знает, какие тут сюрпризы отыщутся.
У машины, как ни крути, засада поджидать могла. Будь я на месте немчуры, точно, засаду оставил. Хотя, откуда им знать, сколько нас здесь, да где машина оставлена. Если только случайно заприметили. Так, от случайности на войне слишком много народу погибло, чтоб ею пренебрегать.
Нет. Не было никакой засады. День сегодня, точно, фартовый!
Павлюк, не жалея ни наши спины, ни седалища, отбитые и помятые во время езды, ни самого железного коня, давил на акселератор что есть мочи, прыгая на каждой кочке и ухабе, гнал, будто гнались за нами тысяча чертей, собираясь настоящим коммунистам подарить мифическую душу, вызвав тем самым гнев парткома, но только для того, чтоб потом сразу отобрать.
Удача и дальше бежала впереди нас. Быстро выскочив на дорогу, с которой свернул по ошибочной наводке, старшина быстро сориентировался, будто гончая на ветру, схватил след, и без приключений, соревнуясь наперегонки с ветром, домчал до заставы.
Суета, начатая ночью, медленно, будто падающее закатное солнце, затихала, хотя ещё было раннее утро. Но до наступления тишины и спокойствия было ещё далеко. Большинство нарядов, поднятых по команде ночью, ещё не вернулось, а тех, кто оставался на самой заставе, можно было пересчитать по пальцам.
— Вот тебе и прикуп, товарищ подполковник, — подначил меня старшина за длинные ночи преферанса, хотя шутить особенно и нечего было. — И кого ж нам на крепость брать?
— Какую крепость? — не сразу понял я, и лишь мгновение спустя сообразил, что Павлюк так с лёгкой руки окрестил найденные немецкие фортификации.
— По сусекам, как Колобка, — буркнул я. И тут же заорал, что было мочи командирских лёгких настоящего Советского коммуниста. — Дежурный! Дежурный!
Удалось собрать неполное отделение, шесть человек. Радовало одно — прихватили с собой пулемётчика. А это — хороший довесок к слабому прикупу, как обозвал подкрепление старшина.
— Старшина, — распорядился я, пока пограничники заводили «Студер», — разъясни, куда подкреплению ехать!
Пока Павлюк на пальцах, используя обгрызенный карандаш, обрывок газеты и мать-перемать, торопясь быстрее покончить с этим делом, втолковывал дежурному маршрут, пограничники, создав шуму на целый взвод, а не на неполное отделение, торопливо собирались «в ружье». Ради истины замечу — быстро и без заминок, часто проявляющихся в неожиданной торопливости.
— Давай, братцы, давай, — поторапливал их без особого толка, потому как вышколенный служивый народ окрики сбивают с панталыка, ведь им и самим известно, что все делается как надо. Но, перехватывая на себе недоуменные взгляды — как же, подполковник командует рядовыми, да ещё братьями кличет — слов огрызания, доброго матерка, не слышал. Боялись.
«Виллис», в который раз за сегодня, заложил крутой вираж, тоскливо скрипнув изношенными рессорами, поднял кучу пыли, на мгновение замер перед шлагбаумом, нетерпеливо посигналил часовому, и снова сорвался с места, как угорелый. А за нами, как старый труженик, двинул «американец».
Пока Павлюк крутил баранку, я ежеминутно нетерпеливо поглядывал на часы, и, словно боялся, что «студер» отстанет, оглядывался. Но, к чести водителя, прошедшего огонь, воду и медные трубы фронтовых дорог, тот уверенно, с отчаянным упрямством вцепился в хвост, и, ни на мгновение не сбрасывая скорости, выжимал из грузовика все силы. Ветер, уже тёплый, весенний, должно быть, мягкий, на такой скорости недружелюбно хлестал, бросая порывами в лицо пыль. На зубах поскрипывал песок от пересохшей речушки, которая так и засорилась, заболотилась, а теперь пугала незнакомцев непролазными топями.
— Давай, братцы, выгружайся, — крикнул я, когда Павлюк протянул машину ближе к окончанию дороги, хоть немного сокращая путь. — За мной, по сторонам глядеть в оба! Немец тут час назад был!
Спустились к месту боя. Казалось, ничего не изменилось. Но, следовало проверить. Доверчивые долго не живут, даже если и людьми хорошими при жизни являлись. А немцы — мастаки на разные каверзы. Гадость от них любую ожидать приходится. Особенно они в сорок четвёртом, когда наши, Советские войска, прогнали их прочь из СССР, начали разными подлостями пользоваться.
— Осторожненько, хлопчики, осторожно, — Павлюк, хоть и был родом с Украины, так долго прослужил вдалеке от родины, что язык забыл и «ридною мовою размовлял» только когда волновался шибко.
Предостерегающе поднял руку, остановил ретивых, рванувших было вперёд. Старый старшина не хуже знал о каверзах. И нарываться не хотел. Тем более, второй раз могло и не повезти. Лихо миновало сегодня, но второй раз снаряд в одну воронку — только при о-о-о-оче-е-е-ень сильном обстреле.
— Ладно, — наконец разрешил старшина, успокоенный осмотром, — двигай дальше, народ служивый!
— А, ну-ка, братья-славяне, — снова опробовал я командирский голос, — двое нам помогите, трупы надо до кучи собрать, да осмотреть, а остальные лес по ту сторону прочешите, — махнул в сторону, куда должны были, по логике вещей, недобитки уйти.
И вдруг, ни к селу, ни к городу подумалось, что командир свои приказы никак не объясняет, а только требует их выполнения, а комиссар или политрук пытается «разъяснить», втолковать «смысл» тех или иных действий. Я же находился, вроде, на распутье: и не командир, и не комиссар. Особый род войск, где никогда не говоришь подчинённым всей правды, но требуешь доверия к себе и безукоризненного выполнения приказов. И знаешь — начальство поступит так же.
— Товарищ подполковник, чего насупился? — отвлёк от невесёлых мыслей Павлюк.
Я только упрямо покрутил головой, отгоняя остатки наваждения. А потом молча смотрел, как солдаты таскают трупы. Для любого солдата — это привычное занятие. Не зависимо от того, на чьей стороне воевал: на нашей, или Вермахта. Старшему офицеру не с руки в таком деле солдату помогать, но вот осмотр я вынужден был делать сам. Издержки службы заставляли.
Вспомнилось, как в сорок первом, в самом начале войны, в августе, под Киевом, аккурат за день-два до первого ранения, когда я чуть было не лишился руки, впервые осматривал убитых диверсантов. И какое необъяснимое, необъятное чувство брезгливости испытал. Само чувство не вспомнилось. Память подсказала, что было оно. А брезгливость исчезла. Насовсем. Будто не было. Или была, но не у меня, а у Сашки Дегтярёва, новоиспечённого «особиста» образца тысяча девятьсот сорок первого.
Так… Посмотрим… Документов, конечно, нет… Откуда им взяться в лесу, где КПП нет, и аусвайс только редкий пограничник спросит? …И формы, конечно, тоже нет. Откуда, тем более, ей взяться? Это у нас, в разрушенном Союзе военная форма на «ура» идёт, потому как гражданские макинтоши ещё пошить на всю страну не успели, старые продали старьёвщикам, чтоб с голоду не подохнуть, а гимнастёрки и шинели ещё не сносили… Да и не скоро сносим…
Я в сердцах сплюнул. Оккупированная страна… Я страну победительницу видел… Боюсь, её и за десять лет не отстроишь, что за два года говорить. А здесь и забегаловки людишек зазывают, и колбаска копчёная с пивом имеется. И отрез на платье для барышни в магазине достать можно…

Проводив глазами колышущиеся плащи, знаком показал старшине: «Пошли!» и рванул следом.
Долго ходить следом не пришлось: когда после очередного поворота строения неожиданно закончились, мигом превратившись в стену густого, непролазного леса, стало ясно: группа уходит прочь.
— Саша, что делать будем? — спросил Павлюк. И тут же добавил, — Отпускать нельзя.
— Чёрт! — ругнулся я, — И за подмогой не поспеем.
До города добрых полсотни вёрст. Меньше чем за два час не обернуться. Да и до заставы… хрен знает сколько. Сбились с пути, и напрямки дороги не знали.
— Здесь брать не получится, — произнёс я. Привычка — думать вслух — помогала мыслить. Слушатель нужен был не столько, чтоб услышал, сколько чтоб был в наличии, я же, слушая собственный голос, быстрее строил планы и принимал решения. — Начнём палить, огрызнутся раз-другой, бросятся в разные стороны, ищи-свищи ветра в поле. Погонимся — перебьют, как на стрельбах… Надо дальше вести, — наконец принял решение я. — Пойдём, пока не узнаем, куда направляются…
— Хлопотно это, — усомнился старшина.
Конечно, я был согласен, но другого не оставалось. Если отследить их, а потом спеленать под белы рученьки с темными пятнами от пороховой гари, то потом, на всякий случай, ещё и секрет пограничников тут оставить можно. Если это группа нарушителей и искала что-то, то ещё не раз наведаются. А если переловим их, то новая придёт.
— Хлопотно, — вынужденно согласился я.
Собирался встать, как вдруг неожиданно чётко услышал окрик на чистом немецком.
— Эй, Гельмут, долго ты ещё копаться будешь? — Совсем рядом, словно человек находился всего в двух шагах. И тут же, — это что ещё за чёрт? — испуганно, удивлённо, но, без сомнения, угрожающе.
По стене, разбрызгивая непослушный камень, грохнула свинцовая струя. И тут же, руки действовали вперёд мозгов, я жахнул из автомата. В белый свет, как в копейку. Но, дело своё сделал. Немец испуганно шарахнулся назад, в прикрытие прохода, где доселе скрывался, оставаясь незамеченным.
— Павлюк, жив?! — крикнул, не озираясь.
— Жив, — прохрипел старшина, перепуганный не меньше моего.
— Придержи этого, — скомандовал я, а сам в два шага подскочил к углу каземата и выглянул в проход между ними.
Оставшаяся, большая часть группы, спешно возвращалась назад. Даже сейчас они не перекрикивались, не отдавали команды. Лишь гулкий топот сапог по камню предупреждающе выдал их. Тёртые калачики!
Оказавшись в узком, открытом коридоре, на мгновение стушевалась. Позиция никак наступательному порыву не содействовала. Я, чтоб не разочаровывать господ из Вермахта, высунулся из-за угла, и, не успев как следует прицелиться, открыл огонь. Длинную очередь, не жалея патронов. Не рассчитывая на удачу.
Громкое эхо выстрелов оглушительно ударило по ушам. Стрелянные гильзы ручьём потекли в сторону, звеня о камни. Немцы врассыпную бросились назад, засели по другую сторону коридора. Я запустил гранату, не надеясь убить, но заставить притихнуть. В лучшие времена немцы на рожон не лезли, а теперь и подавно.
— Старшина, ты как?
— Стерегу.
— Кинь гранату, и деру даём. Черт его знает, как тут проходы расположены. Обойдут за здорово живёшь, мало не покажется.
Павлюк подскочил к проходу, и спустя мгновения грохнул взрыв. Длинными очередями старшина добавил жути, а потом посветил внутрь фонариком. Обождал немного, пяля глаза в темноту. На несколько шагов пробежал внутрь, проверить.
— Готовы, Саша, — услышал я рокочущий, усиленный эхом, голос.
Бросились назад. Уж не пренебрегая правилом, что самая короткая дорога — та, которую знаешь.
Я оглянулся. Так и есть! Сверху, скатываясь с возвышенности, приминая молодую, едва успевшую подняться, траву, сзади от нашей покинутой позиции, спускались двое. Оттуда заметить их было бы невозможно. Быстро сообразили, сволочи. Высокий, нависший вход каземата широким каменным углом, закрывал их. Не сообрази вовремя, и не подайся прочь, мы попали б под перекрёстный огонь.
— Эка как, сволочи, угораздились! — хохотнул зло Павлюк и вскинул автомат.
— Погоди, старшина, — придержал его прыть. — Спустятся ниже, по прямой стрелять легче.
И сам взял наизготовку.
Автомат резко, звонко плюнул огнём, отдача стукнула в плечо, отзывалась болью. Последний год оружие редко брал. После победы целый год на стрельбы ездил, а потом забросил. Грешным делом, поверил: не пригодится умение уж никогда.
Немцы мявкнуть не успели. Как, впрочем, и удивиться. Повалились навзничь.
— Что, двое осталось?! — торжествующе спросил Павлюк.
— Похоже на то, — согласился я.
— Отыщем?
— Отыщем? — засомневался я.
Если немцы не дураки, дадут дёру без оглядки, а искать затерявшихся бессмысленно. И нарваться на засаду можно на раз. Ведь немчура напоролась. А чем мы лучше их, кроме как орденов больше? Вспорют брюхо очередью за здорово живёшь, и фамилию не спросят. Оттого, что немцы — народ педантичный только в отношении к соотечественникам, а не нациям второго сорта. Какими мы с Павлюком, по их мнению, и являлись.
— Попробовать можно, — с нажимом ответил я, но все сомнения старшина прочёл в глазах.
Задумался. Надолго. Хотя, время ждать не собиралось. Благоразумие или фарт? Синица или… Ладно…
— Пошли, старшина, глянем… Если сразу не найдём — рвём когти на заставу.
— Хорошо, товарищ подполковник, — по-уставному козырнув, сказал Павлюк. Поправил пилотку, залихватски закрутил ус, — добьём зверя в его логове, — повторил лихой призыв Верховного. Приободрил, приосанился. — Давай, Саша, командуй.
— Пробуем в обход, выйдем через верх к месту, откуда немцы пришли. Нам с ними в вальсе не кружить, в лабиринте пусть крысы лабораторные бегают. Если сразу не попадутся, — снова предостерёг товарища, — возвращаемся к машине.
Скользкая трава мешала взбираться в гору. Сапог, впиваясь в глинистую почву, выдирал её с корнем, сминая, скатывая в ком. Каждый катыш, словно кусок льда, слизывал сапог с твёрдой опоры и стремился утащить вниз. Оседлать гору, казавшуюся поначалу незначительной, удалось не сразу. Драгоценное время, отмерянное, будто песочными часами, мигом улетучилось.
Я ругнулся. Павлюк, отставший всего на шаг, ободряюще похлопал по плечу.
— Не злись, Саша, далеко не уйдёт…
— Как же, не уйдёт, — окрысился, хоть никакой вины ни за мной, ни за старшиной не наблюдалось. Потерял я сноровку, и наверстать упущенное не мог. Как бы не пыжился.
Бегом не решились. Короткими перебежками, каждое мгновение ожидая пальбы. И опоздали. Немцев и след простыл, а преследовать их в заболоченном лесу, не зная броду…
— Мать так мать! — в сердцах воскликнул я. — Старшина, рвём на заставу. Успеем в ружьё поднять, авось выловим мутную рыбёшку.
— Какая рыбёшка, товарищ подполковник? — слегка ворчливо буркнул Павлюк. — Я настоящей рыбы наудить хотел.
Сильного расстройства старшина не испытывал. Дело закончилось хорошо. Ворчал сугубо для виду. Живы, здоровы, объект замаскированный, легендами обвешанный, как барбоска блохами, нашли, заодно и группу нарушителей границы перебили. Осталось только без приключений убраться подобру-поздорову. А то, чёрт знает, какие тут сюрпризы отыщутся.
У машины, как ни крути, засада поджидать могла. Будь я на месте немчуры, точно, засаду оставил. Хотя, откуда им знать, сколько нас здесь, да где машина оставлена. Если только случайно заприметили. Так, от случайности на войне слишком много народу погибло, чтоб ею пренебрегать.
Нет. Не было никакой засады. День сегодня, точно, фартовый!
Павлюк, не жалея ни наши спины, ни седалища, отбитые и помятые во время езды, ни самого железного коня, давил на акселератор что есть мочи, прыгая на каждой кочке и ухабе, гнал, будто гнались за нами тысяча чертей, собираясь настоящим коммунистам подарить мифическую душу, вызвав тем самым гнев парткома, но только для того, чтоб потом сразу отобрать.
Удача и дальше бежала впереди нас. Быстро выскочив на дорогу, с которой свернул по ошибочной наводке, старшина быстро сориентировался, будто гончая на ветру, схватил след, и без приключений, соревнуясь наперегонки с ветром, домчал до заставы.
Суета, начатая ночью, медленно, будто падающее закатное солнце, затихала, хотя ещё было раннее утро. Но до наступления тишины и спокойствия было ещё далеко. Большинство нарядов, поднятых по команде ночью, ещё не вернулось, а тех, кто оставался на самой заставе, можно было пересчитать по пальцам.
— Вот тебе и прикуп, товарищ подполковник, — подначил меня старшина за длинные ночи преферанса, хотя шутить особенно и нечего было. — И кого ж нам на крепость брать?
— Какую крепость? — не сразу понял я, и лишь мгновение спустя сообразил, что Павлюк так с лёгкой руки окрестил найденные немецкие фортификации.
— По сусекам, как Колобка, — буркнул я. И тут же заорал, что было мочи командирских лёгких настоящего Советского коммуниста. — Дежурный! Дежурный!
Удалось собрать неполное отделение, шесть человек. Радовало одно — прихватили с собой пулемётчика. А это — хороший довесок к слабому прикупу, как обозвал подкрепление старшина.
— Старшина, — распорядился я, пока пограничники заводили «Студер», — разъясни, куда подкреплению ехать!
Пока Павлюк на пальцах, используя обгрызенный карандаш, обрывок газеты и мать-перемать, торопясь быстрее покончить с этим делом, втолковывал дежурному маршрут, пограничники, создав шуму на целый взвод, а не на неполное отделение, торопливо собирались «в ружье». Ради истины замечу — быстро и без заминок, часто проявляющихся в неожиданной торопливости.
— Давай, братцы, давай, — поторапливал их без особого толка, потому как вышколенный служивый народ окрики сбивают с панталыка, ведь им и самим известно, что все делается как надо. Но, перехватывая на себе недоуменные взгляды — как же, подполковник командует рядовыми, да ещё братьями кличет — слов огрызания, доброго матерка, не слышал. Боялись.
«Виллис», в который раз за сегодня, заложил крутой вираж, тоскливо скрипнув изношенными рессорами, поднял кучу пыли, на мгновение замер перед шлагбаумом, нетерпеливо посигналил часовому, и снова сорвался с места, как угорелый. А за нами, как старый труженик, двинул «американец».
Пока Павлюк крутил баранку, я ежеминутно нетерпеливо поглядывал на часы, и, словно боялся, что «студер» отстанет, оглядывался. Но, к чести водителя, прошедшего огонь, воду и медные трубы фронтовых дорог, тот уверенно, с отчаянным упрямством вцепился в хвост, и, ни на мгновение не сбрасывая скорости, выжимал из грузовика все силы. Ветер, уже тёплый, весенний, должно быть, мягкий, на такой скорости недружелюбно хлестал, бросая порывами в лицо пыль. На зубах поскрипывал песок от пересохшей речушки, которая так и засорилась, заболотилась, а теперь пугала незнакомцев непролазными топями.
— Давай, братцы, выгружайся, — крикнул я, когда Павлюк протянул машину ближе к окончанию дороги, хоть немного сокращая путь. — За мной, по сторонам глядеть в оба! Немец тут час назад был!
Спустились к месту боя. Казалось, ничего не изменилось. Но, следовало проверить. Доверчивые долго не живут, даже если и людьми хорошими при жизни являлись. А немцы — мастаки на разные каверзы. Гадость от них любую ожидать приходится. Особенно они в сорок четвёртом, когда наши, Советские войска, прогнали их прочь из СССР, начали разными подлостями пользоваться.
— Осторожненько, хлопчики, осторожно, — Павлюк, хоть и был родом с Украины, так долго прослужил вдалеке от родины, что язык забыл и «ридною мовою размовлял» только когда волновался шибко.
Предостерегающе поднял руку, остановил ретивых, рванувших было вперёд. Старый старшина не хуже знал о каверзах. И нарываться не хотел. Тем более, второй раз могло и не повезти. Лихо миновало сегодня, но второй раз снаряд в одну воронку — только при о-о-о-оче-е-е-ень сильном обстреле.
— Ладно, — наконец разрешил старшина, успокоенный осмотром, — двигай дальше, народ служивый!
— А, ну-ка, братья-славяне, — снова опробовал я командирский голос, — двое нам помогите, трупы надо до кучи собрать, да осмотреть, а остальные лес по ту сторону прочешите, — махнул в сторону, куда должны были, по логике вещей, недобитки уйти.
И вдруг, ни к селу, ни к городу подумалось, что командир свои приказы никак не объясняет, а только требует их выполнения, а комиссар или политрук пытается «разъяснить», втолковать «смысл» тех или иных действий. Я же находился, вроде, на распутье: и не командир, и не комиссар. Особый род войск, где никогда не говоришь подчинённым всей правды, но требуешь доверия к себе и безукоризненного выполнения приказов. И знаешь — начальство поступит так же.
— Товарищ подполковник, чего насупился? — отвлёк от невесёлых мыслей Павлюк.
Я только упрямо покрутил головой, отгоняя остатки наваждения. А потом молча смотрел, как солдаты таскают трупы. Для любого солдата — это привычное занятие. Не зависимо от того, на чьей стороне воевал: на нашей, или Вермахта. Старшему офицеру не с руки в таком деле солдату помогать, но вот осмотр я вынужден был делать сам. Издержки службы заставляли.
Вспомнилось, как в сорок первом, в самом начале войны, в августе, под Киевом, аккурат за день-два до первого ранения, когда я чуть было не лишился руки, впервые осматривал убитых диверсантов. И какое необъяснимое, необъятное чувство брезгливости испытал. Само чувство не вспомнилось. Память подсказала, что было оно. А брезгливость исчезла. Насовсем. Будто не было. Или была, но не у меня, а у Сашки Дегтярёва, новоиспечённого «особиста» образца тысяча девятьсот сорок первого.
Так… Посмотрим… Документов, конечно, нет… Откуда им взяться в лесу, где КПП нет, и аусвайс только редкий пограничник спросит? …И формы, конечно, тоже нет. Откуда, тем более, ей взяться? Это у нас, в разрушенном Союзе военная форма на «ура» идёт, потому как гражданские макинтоши ещё пошить на всю страну не успели, старые продали старьёвщикам, чтоб с голоду не подохнуть, а гимнастёрки и шинели ещё не сносили… Да и не скоро сносим…
Я в сердцах сплюнул. Оккупированная страна… Я страну победительницу видел… Боюсь, её и за десять лет не отстроишь, что за два года говорить. А здесь и забегаловки людишек зазывают, и колбаска копчёная с пивом имеется. И отрез на платье для барышни в магазине достать можно…



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 23
Опубликовано: 27.05.2020 в 10:29
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1