Краеведение, публицистика. Ольга Турченкова


Краеведение, публицистика.   Ольга Турченкова
Писатель

Говорить о нём самыми высокими словами хотелось всегда. Произносить их так громко, чтобы как можно большее число людей: — керчан, крымчан, россиян услышали и запомнили его имя.
Но что имя — без прочтения его повестей, рассказов, очерков, эссе, газетных статей и живого общения с Василием Яковлевичем.Он был писателем от Бога, и искренне полагал, что в том нет особой доблести, ибо работа не тяготила его, — напротив, радовала и защищала от горестей, была необходимой потребностью существования. В последние двадцать лет жизни он совершенно утратил интерес к работе над сочинением художественных произведений, и всеми своими мыслями, ощущениями, сконцентрировался на изучении связи Природы и жизни человеческого общества. Он искал пути выхода человечества из тугого клубка проблем, созданных самими людьми, их техногенными достижениями, и глобальным мышлением без учёта законов Природы. И днём, и по ночам он скрупулёзно искал самые убедительные слова, разъясняющие людям ошибочность многих направлений так называемого «прогресса». Свои мысли-находки он торопился сверить с рассуждениями других думающих людей. Зазывал к себе в гости всякого, с кем невзначай заговаривал — уличного музыканта в парке, разговорчивого сотрапезника в столовой, куда он каждый день ходил обедать, случайно встреченного давешнего знакомого по прошлой жизни. И после, если человек ему понравился, с явным восхищением делился впечатлениями от знакомства и взаимной беседы. Его тяготило присутствие незнаек и неумёх, и он жадно выискивал умельцев рассуждать самостоятельно, таких, как он сам. Часто ошибался, принимая желаемое за действительное, а способных к рассуждениям глубоким и логичным, не будучи связанными стереотипами, — днём с огнём…. К сожалению, так было во все времена. В окружении Василия Яковлевича было совсем немного тех умов, которые он ценил, и испытывал искреннее наслаждение от бесед с ними. Очень часто вспоминал ушедших друзей-писателей: — Василия Тарбаева, Марка Смородина, Николая Карамышева, Наума Славина. Он с мечтательной грустью вспоминал общение, споры, беседы, был уверен — они бы поняли его, поддержали, объединившись в стремлении пропагандировать жить по Природе — заинтересовали бы молодёжь, а так… один, слепой, забытый…
А с нами, с кем виделся и встречался часто, кто составлял его окружение, кто слушал его довольно частые лекции о роли Матери-Природы и методы преобразования государственного переустройства, самопознания и самовоспитания — он мягким и покладистым не был. Он не замечал порой того, что в его рассуждениях иногда проступала детская наивность в доверии ко всем законам Природы и возможности применения их для преобразования общества. На помощь себе он призывал целую толпу далёких великих от Протагора, Гераклита Эфесского, Цицерона… т.д. до Френсиса Бекона, Спинозы, Гёте, Пришвина, Льва Толстого и прочих, — их было достаточно в «копилке» Василия Яковлевича. А если ему оппонент продолжал возражать, то Василий Яковлевич легко мог так рассердится и накричать, а то и выгнать из своей квартиры, если спор случался у него на дому. Во время спора и накала эмоций он преображался. Во всей его внешности — красивой непокорной шевелюре, подвижном лице, улыбающимся морщинкам, эмоциональной страстной речи, воздетых для большей убедительности кулачках было что-то такое волшебно-притягательное, зовущее туда… вдаль, где всем можно жить правильно, в едином понимании общих задач, оберегая ближних, город, Крым, государство, Землю! Стремиться к созданию единой конфедерации всех жителей Планеты… да, да — только поверьте и вперёд!
У всех своих героев, а это всегда реальные люди известные в городе, например, очерк «Братья» о Василии Григорьевиче и Савелии Григорьевиче Делегах, или капитан Умрихин «Его звали Ураганом», — он обязательно подмечал главную черту, особое свойство характера не выдуманного героя, а всем известного, живущего и работающего рядом с большим количеством других, тут не соврёшь. Такой писательский приём здорово украшал текст и подчёркивал богатство натуры героя. При этом, каждый читающий может оценить лёгкость пера, изящную простоту слога писателя-земляка.
Мы видели с каким вниманием слушали его выступления школьники старших классов и студенты техникумов. Вначале, пока устанавливалась тишина, заполнялись свободные места, ребята с любопытством рассматривали небольшого старичка с копной красивых седых волос и внимательным устремлённым в глубину зала взглядом. Старичок был почти слеп, его глаза чуть-чуть видели свет, не различая зала и юных лиц, заполнивших аудиторию. Но когда он начинал говорить, никто не догадывался, что он светится внутренним зрением. Его эмоциональная речь обращённая к молодёжи, как послам будущего, была для них непривычной по форме и страстности. Василий Яковлевич не говорил банальных вещей, — такого оратора они слушали впервые. С молодёжью он говорил о своей концепции Природа — Воспитатель, Природа — Тренер, Природа — Учитель. Он убеждал ребят, что наблюдения за жизнью Природы годятся для устройства жизни людей по идеологии, для каждого отдельно взятого человека, и для молодого, и для взрослого, — никогда не поздно перестроится на путь правильный. Маковецкий рассказывал юным о нравственных основах жизни, подсказанных Природой; о том, как в половодье снёсшее запруду, верхние бобры поделились пищей с нижними соседями; как Лебедь — отец семейства — с большим трудом доставал пищу для детёныша со дна полыньи почти стянутой льдом; как орава взрослых галок с отчаянным криком и отвагой налетела на человека, поднявшего с земли выпавшего из гнезда галчонка, и как взрослый человек (это был В. Я.) едва убежал от них, так как каждая птица старалась бить крылом, клевать и царапать; как хитрая лиса позволила расположиться утиному семейству рядом со своей норой, потому, что шумом и кряканьем утка известит соседку об опасности.
И сколько вопросов задавали юные — мудрому, желая услышать ответ на то, что рождалось в их сознании. Встречи редко проходили формально.
Не каждому городу выпало счастье иметь писателя такого высокого профессионального уровня. Маковецкий В. Я. по праву носит звание писателя-классика.
Больше всего на свете он любил чтение и относился к книгам, как к людям. Часто просил почитать те книги, где были собраны мудрые мысли. Наслаждался краткостью и глубиной высказывания. Его самый почитаемый писатель — Василий Шукшин. Как он наслаждался его текстами! Слушая текст он и цокал, и смеялся, и издавал какие-то гортанные звуки, и плакал. И при таком прослушивании читающий не мог оставаться безучастным и вслед за Василием Яковлевичем начинал и смеяться, и плакать, и делать продолжительные паузы, чтобы перевести дух, от полученных высоких чувств и эмоций. После таких громких читок, мы, его ученики, по-новому открывали для себя автора любой, читаемой ему книги, то был не только Шукшин.
Наблюдая его глубокое эмоциональное проникновение в тексты, наши талантливые авторы просили Василия Яковлевича дать оценку их сочинениям. Он никому не отказывал, очень деликатно указывал на места, нуждающиеся в корректировке, не скупился на похвалу, если действительно нравилось, радовался таким работам и считал большой находкой для города Керчи, «Лиры Боспора» рождение очередного таланта. Ему было очень трудно осудить человека, или чужую книгу. Жил в нём дух рыцарской доброты, интеллектуальной свободы, замеченной каждым из его окружения, и он как бы показывал пример, передавал эстафету такого подхода друг к другу в творческой среде, как бы негласно призывал бережно относиться друг к другу. Благодаря этим его урокам смогли так сдружиться и члены созданного им клуба любителей литературы «Не хлебом единым». Не растерять бы тепло, оставленное нам в наследство нашим Учителем. Диапазон его знаний и устремлений был огромен и непредсказуем, чем очень удивлял нас, и в тайне мы завидовали способности его ума. Он в точности по Стивену Хокингу излагал теорию «Большого Взрыва», разъясняющую процесс возникновения жизни на Земле, вносил поправки в теорию этногенеза Льва Гумилёва, спорил с Альфредом Бремом по причинам, вызвавшим совместное проживание в одной норе утки поганки и лисы, разъяснял виды биологических связей в Природе, и атрофическую цепь всего живого на Земле. В своём философском труде излагал — как сочетать наличие знания с Природой, т.е. был убеждён, что жить во всём нужно обязательно по Природе, — используя достижения науки, не приносящие Природе вред, в постоянном саморазвитии.
В последние годы, когда глаза перестали видеть, и начертание букв в детском альбоме для рисования, куда он записывал пришедшие в ночном бдении мысли, рисовались им по памяти, — он всё равно не выпускал из рук карандаш, и к утру у него всегда были наготове записанные мысли, которые следовало обсудить. Потеря зрения для него была поистине роковой.
Он рождён за десять лет до начала Великой Отечественной. Родители оба участники Гражданской войны. Отец Яков Онуфриевич (рожден в 1888г.) пошёл добровольцем в Красную Армию в 1919 году и прошёл путь от рядового до помощника командира полка в дивизии Котовского. По окончании войны в 1923году поступил во Всеукраинскую школу милиции, отделение уголовного розыска в Харькове, окончил в 1925.
К началу мирной жизни мать, Ева Моисеевна психологически была больше подготовлена, чем её муж. Очевидно, она устала от походной жизни, неустроенности, страха. Семья поселилась в Киеве. Он был назначен на должность начальника Гостомельского райотдела милиции Киевской области, она швея на фабрике. С 1926года и до начала Отечественной войны Яков Онуфриевич работал в системе МВД не только по Украине, но и в Архангельской области. К местам службы Ева Моисеевна мужа не сопровождала. Василёк, родившийся 18 марта 1931 года, с какого-то возраста живёт только с отцом. Он вспоминал ранние дошкольные годы в Архангельской области в связи с запомнившимся ему особым случаем. Отец купил сыну галоши на валеночки. Новенькие, блестящие с бордовой мягонькой подкладочкой — картинка, да и только! А сынок, полюбовавшись на непонятную обувь, зачем-то, он и сам не мог объяснить зачем, мгновенно бросил их в открытый очаг печи и они, объятые красным пламенем, мигом улетели черным дымом в трубу! От неожиданности отец ударил мальчишку. Это был единственный раз, как вспоминал всю жизнь Василий Яковлевич, когда отец побил его. Отец для Василия был высшим авторитетом в течение всей жизни, вплоть до смерти. У меня в руках пожелтевшая от времени районная газета «Прапор Жовтня» — орган Малинського райкома компартии Украины, где помещён некролог Якову Онуфриевичу Маковецкому 14 листопада (ноябрь) 1978 года. Оказывается, он был «Заслуженный пенсионер Союзного значения». Часто вспоминая отца, Василий Яковлевич никогда не упоминал о таком высоком и почитаемом в нашем государстве статусе пенсионера, несмотря на то, что это ведь его отец! Вот так был воспитан наш Писатель своим отцом — «Ну а что тут такого…» — сказал бы он! Скромность — вот самая отличительная черта Василия Яковлевича, отмеченная всеми, кто общался с ним довольно часто.
В 1939 году отца направили в город Луцк Волынской губернии. Время было неспокойное, отец дома бывал очень мало времени. Жили в старинной усадьбе-замке, принадлежавшем когда-то богатым людям. Из воспоминаний В. Я. следует, что хозяева покинули дом-усадьбу, оставив бабушку, вот к ней-то и подселили начальника милиции с ребёнком девяти лет. Очевидно, это был взаимовыгодный союз: пожилая женщина жила под защитой начальника местной милиции, а начальник милиции работал спокойно, так как знал, что ребёнок будет хотя бы накормлен. Сам ребёнок потом вспоминал: «Меня никто никогда не воспитывал. Я рос, как бурьян под забором. Я был очень плохим мальчишкой. Замок был прекрасной, интересной игрушкой. Там было всё, что нужно для десятилетнего искателя приключений — и бесконечно длинные подвалы с арочными потолками, наполненные ломаной мебелью, закрытыми и открытыми сундуками, в которых, мы копались, всякий раз вздрагивали и пугались появления старушки или кого-либо ещё из взрослых, ведь знали же, что нельзя лазить по чужим вещам. Исследовали и чердаки с богатыми многолетними накоплениями всякого хлама. Что это был за хлам — не помню. Всего было очень много, только однажды нашли пистолет. Он был большой, похожий на кремневый, нам было очень интересно, мы его завернули в тряпку и потом много раз перепрятывали. В конце концов, однажды не обнаружили его в тайнике. После этого затаились, и какое-то время избегали рыскать по замку. А вскоре мы с отцом вернулись в Киев. Началась война».
Отец к тому времени был непризывного возраста, но он сам пошёл и записался в ополчение, а семью отправил в эвакуацию в г. Рыштан Ферганской области. До Ферганы добирались долго. На одной из станций Васька побежал за кипятком, и пока ждал своей очереди состав исчез с тех путей, где Васька его покинул. В суматохе, большом скоплении людей и составов так и не нашёл вагон, в котором была мама. Добирался сам, как мог. Добрался. Встретились!
Трудная голодная жизнь в эвакуации без малейшего расчёта на чью-либо помощь продолжалась. Каждое утро начиналось с мучительного вопроса — «Что будем есть сегодня?» В сознании крутилась библейская истина — «Даст Бог день — даст и пищу», — это помогало держаться, искать и выполнять любую предложенную работу. Предложений было не так много. Дехкане сами жили, едва-едва сводя концы с концами. Приходилось искать работу в других деревнях. Так прожили четыре тяжёлых года.
В Украину вернулись в 1944, в сентябре. Киев разрушен, жить негде. Брат отца Семён Онуфриевич — железнодорожный рабочий — устроил для своей семьи жильё в землянке. Яков принимает другое решение: получает назначение в Яготин Полтавской области на должность заведующего природным заказником «Супой», жена уезжает в Малин на Житомирщину, а сына Ваську просят приютить в семье Семёна Онуфриевича на короткое время, пока отец устроится на новом месте. Эта история хорошо описана в повести «Супой», в публицистическом очерке «Дача Хрущёва», в рассказах «Груши-лимонки» и «Горсть жёлтого сахара». Должность отца звучит вроде солидно, а на деле нет пока никакого заказника, ни одного работника рядом с заведующим, кроме сына-подростка, ни одного здания.
Озеро Супой, — этот богатый птицей, рыбой, зверем край был определён для закрытой охоты республиканской партийной номенклатуры во главе с Первым секретарём ЦК Украины Хрущёвым. Отец с сыном поставили палатку на берегу красивого, но пустынного озера и прожили в этой палатке два полных года, обслуживая высшую киевскую партийную элиту, приезжавшую на охоту. Отец не угодил новым господам. Через два года обещаний жилья и хотя бы чуть большей зарплаты, его уволили за то, что он стал резко возражать охотникам против уничтожения дичи неоправданно большими количествами, в нарушение всех правил охоты. Лодки, причаленные к берегу, по края погружались в воду под тяжестью трофеев. Птицу просто уничтожали. На вопрос Василия обращённый к одному из охотников — для чего так много птицы, — тот ответил, что они сдают её в рестораны Киева. Не нужно объяснять какие чувства недоумения, негодования и протеста вызвал ответ в голове подростка. «Неужели им мало высоких окладов, льгот, предоставленных государством для высших чиновников? Неужели им не стыдно приезжать в разрушенное село, где ряды убогих хат под соломенными крышами, отсутствие техники для обработки полей, измождённые женщины, обрабатывающие эти поля, но при этом они не стеснялись требовать с заведующего заповедником мужчин-«возиев» для того, чтобы те возили их по озеру полных два дня, пока те находились на охоте?» Надо полагать, что этот взрыв эмоций подростка наложил отпечаток на всю последующую жизнь писателя. А иначе как объяснить тот факт, что, находясь на фронтальной линии идеологической работы, он сумел устоять против требования вступить в партию; будучи талантливым и успешным в профессиональных кругах журналистом, он отказался стать пресс-секретарём Первого секретаря Крымского Обкома Партии; когда парторганизация Крыма готовилась к большому мероприятию — пуску Северо-Крымского канала, Маковецкого пригласили в обком для вручения ему почётного мандата журналиста, включённого в состав пула правительственной делегации, возглавляемой самим Хрущёвым Никитой Сергеевичем, — Маковецкий отказался! После этого вызова ему пришлось покинуть главную газету Крыма, остаться только в молодёжной, а затем он оказался в Керчи. Всё понятно, да?
Таким он остался навсегда — неподкупным, принципиальным в главных идеологических вопросах, честным, открытым, искренним. За эти свои качества, и за все остальные, свойственные людям с большим человеческим достоинством, за умение уважать в других достоинство, Василий Яковлевич снискал уважение и любовь своих читателей-земляков. Очень хочется, чтобы скромность самого Василия Яковлевича не распространилась на увековечивание его памяти и на популяризацию его творческого наследия.

Крым, Керчь, ноябрь 2019 г.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Очерк
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 25
Опубликовано: 24.05.2020 в 13:31
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1