Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. V.11. Запах бешеного меда


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. V.11. Запах бешеного меда
 

V.11. Запах бешеного меда


Чуть свет пришла вчерашняя баржа. Пришла «с товарами». У трапа – изрядная толпа. И капитан орет на всю округу:

– Ты что там торговлю открыл, купец!

Да, та вчерашняя:

– На Пильду и на Бичи…

Пока значенья местного, но это навигация. Лед на Ухте – уже воспоминанье. И не за что «держаться», и Игорь ко мне едет.

Пусть трижды расхороший, но ведь другой устав:

– В моем бунгало будут разговоры…

Стиль пропадет? Немедленно уеду. Желательно, чтоб тем же самым катером.

Рюкзак почти что собран:

– Оазис, баррикада…

Осталось лишь прибраться в разбросанном хозяйстве. И зимние одежды – так, чтобы транспортабельно. Успеется:

– Пройдемся по Кольчему?

«Держись до навигации»? Держался – и вот уже мой лозунг растерянно-прощальный:

– Не торопись…

Ведь катер – будет уже сегодня. И время на «пройдемся» – полчасика, не больше.

Не торопись пройти до дИскам тротуара. Не будет скоро этого афишного щита. Листвянок, что стоят по огородам. Всего, во что вживался – с таким недоумением.

За клубом – мастерская для сетей:

– Так ведь и не был здесь больше ни разу…

А сети возникали практически из воздуха? Возможно, по забытой технологии.

Я много пропустил по части этнографии. Зато тайге поверил – и искренне, и сразу.

Поверил этой щетке березок и листвянок. И тишине, внезапно наступающей.

Какой-то шаг, всегда неуловимый? За поворот березок, по дороге:

– Да, Лесовозной…

Шаг – и тишина? Тайга прозрачная, в голубоватых тенях.

Я проводил черту, но шаг неуловим:

– Вот и сейчас отрезало Кольчем…

А где, так и не знаю. Тут скрыт какой-то фокус. И тишина ведь тоже – приблизительно.

Вот это да:

– Лиловые и тут?!

Поверить трудно, но – знакомые бутоны. И где:

– За мастерской?

За дизельным сараем! За поворотом сразу же, что просто невозможно.



Кусты корявые и веточки ажурны. Змеятся так же, как – змеились на Ковриге. Ну, никогда бы в этом я не признал багульник. Но вот еще:

– Задизельный?

Другая разновидность.

Бутоны в основном. Но те, что расправляются, украсили тайгу своим глубоким тоном. И я б еще добавил, разгильдяйством торчащих как попало лепестков.

И длинные тычины как ресницы:

– Загнуты наподобие нотных знаков?



Тон фиолетовый:

– Весенняя тайга…

За мастерской, что просто невозможно.

И я, вместо того чтоб наводить порядок, бездумно ухожу все дальше от Кольчема. В весеннем легкомыслии, забыв и про полчасика, и про свое несчастное бунгало.



Шагай по корням через воды и мхи! Ноги сами несут, и глаза разбегаются. Кувыркайся шмелем:

– Трогай ткани лиловые…

Но на каждый цветок – полсекунды.

Спокойная, доверчивая и удивительно ласковая тайга. Кисточки хвоин, стволики белейшие. И наконец, задизельный багульник, успевший распуститься в конце второго действия.

Я все же свернул с Лесовозной дороги:

– Лепесткам все равно как торчать…

И тут же увязаю в замшелом буреломе. В кошмаре братьев Гримм и непролазном тальнике.

Там, где-то в глубине кольчемского Шварцвальда, обязан быть ручей, текущий с Чайных гор и для залива (с той маячной веткой) играющий роль творческого фактора.



Чурбан, господин Чурбан? Что, собственно, мне надо, неизвестно:

– Не может же служить каким-то стимулом…

Пучок сухой травы? Я должен попрощаться.

Не может, но я должен пойти на поводу. Полчасика туда, полчасика – сюда. В конце концов пока что я кольчемец, «куда не дунет ветер» и т. д.

Пока устал – добился своего. И утренняя грусть оборванной афиши меня берет за сердце в буреломах:

– Сейчас откроется…

Вот и уже открылось.

Залив, кососекущие столбы:

– Залив, затопленный брусникой и багульником…

Вот где тоска? Я все же продираюсь – по своему уставу, среди цветущих тальников.



Дно моря отступившего:

– Озерная страна…

Невольно размышляешь – на миллиметры супесей. Невольно промываешь мозги настоем мхов. И щиплешь дикий лук, что всюду под ногами.

Об отступившем море – с островами, поросшими, как пишут, тропическими пальмами. Представьте, что и фикусы гигантские:

– Представили?

И я не представлю.

Скорей всего – туманы, ледовитость. Я даже допущу чередованья, но в основном:

– Туманы и безжизненность…

Земля пуста, Дух Божий над водами.

Но после моря тут тысячелетьями – вот так же, как сегодня, выкатывалось солнце.

Цвели багульники. Шмели – вот так же кувыркались. Минутный сон:

– Масштаб тысячелетий…



Что я, когда минутен и баркас? Я даже старую (сгоревшую) тайгу воспринимаю как-то отвлеченно – по пням и бурелому, по рассказам.

Да и себя как сон, если на то пошло? Сон об охотнике (похожем на Метиса?). Охотнике, забредшем в низинную страну, так же завязшем в тальнике, держащем курс по солнцу.

Сон, когда день принадлежит тебе? Вы только вслушайтесь, как это происходит:

– Кочка ушла из-под ног –

Ледяное звучанье…

Север ведь тут – лед под кочкой.

Неолитянин плюхнулся, но наконец узрел:

– Кулисы волн и отраженья сопок…



В просвет среди кустов – и желтые луга, и черные разводья за Ухтою.

Действительно загадка, как я перебирался? В воде весь клин залива, и гуси машут крыльями. Заливов два – один в воде по пояс, другой – не поддается рисованью.

Шел будто, а не плыл, еще вчера:

– Коварные багульники…

Я ничего не помню! Но где-то здесь. Предгорья исключаются – я к ночи не добрался бы предгорьями.

Мне рано перечитывать дневник. Когда-нибудь «в миру» я наконец узнаю, что крымского в березах и почему столбы – так убедительны квадратными венцами.

Бредут наискосок, держась на проводах. Становятся, как спички, в перспективе. И там – опять картинка с коробки от сигар. Бугор с березами, довольно-таки взрослыми.

Я путаюсь в деталях – не от сложности:

– Напротив – это райская долина…

И если бы не зимнее забвенье? Ну, в общем бы – не путался в деталях.

Ну, что за стимул – палка с пучком сухой травы! Что за деталь такая, чтоб я к ней продирался? Не потому ли что:

– Столбы кососекущие…

Не потому ли что:

– Опущенные руки…

Мне бы весь цикл:

– От доски до доски…

Лето какое-то? Осень какая-то? Все остальное ведь я уже знаю:

– Но не хватает чего-то…

Мне не вместить:

– Это знает баркас…

Он рассуждает десятками циклов? Впрочем, мечтатель – рассыплется прахом, не пробуждаясь от снов.

Я бы сейчас посидел у баркаса:

– Что-то должно быть и общее в цикле?



Только вот катер конкретно реален. Я не вчерашний, и плыть уже некогда.

Пусть остается мечтать без меня:

– Лето какое-то, осень какая-то?

Уточка рядом, метрах в пяти. Плещется, ясное дело.

Да, не мешайте – я скоро уйду! Наспех прощаюсь с тропинкой и кочками:

– Черные руки столбы опустили…

Уточка – так безбоязненна.

Да, я уйду, а тут Вечность пребудет:

– Палка с пучком…

Клок травы прошлогодней? Забвенье – вот что общее:

– Забвенье…

Которого сначала испугался.

Что толку громоздить излишние детали:

– Утки – те машут,

Гуси – взмахивают?

Это залив весеннего вида. Волны, кулисы, луга.

Зря я тогда испугался забвенья:

– Впрочем, дневник говорит об обратном?

Забвение как раз-то и нормально! И только ясность мысли удивляла.

Висит давнишний долг – бревно удядюпу. Висит в буквальном смысле – где-то рядом. Но я боюсь кощунства на погосте:

– Усопшим не понравится мирское любопытство?

И что тогда:

– Не выпустят?



Шаманское бревно! Я так всегда:

– Не выпустят…

И все как-то откладывал. А инструмент-то джазовый и близко от Кольчема. Я много пропустил по части этнографии.

Я и сейчас не стану рисковать:

– Уже и так изрядно перегружен…

Любой удыльский мыс показывает гальку. Страна озерная:

– Дно моря отступившего…

И от погоста я – кольчемскою тропинкой:

– Лепесткам все равно как торчать…

Под синевой небес – стволы белейшие, как свойственно березам – в конце второго действия.

Внимание к ботанике – бездумность, легкомыслие:

– Цветы багульника дозрели до кондиции!

Кувыркайся шмелем, трогай нотные знаки? Смотри на мир:

– Фасетными глазами!

Шмели уже не носятся восторженно, а замерли, вцепившись:

– Пульсируют с цветами…



И пьют, не отвлекаясь, напиток половодья:

– Майский нектар…

Коварный и шаманский.

Что удивляться:

– Плыву, как вчера…

Вниз головою сальто-мортале? Сыплется синька, и бахают пыльники:

– Нотные знаки взрываются!

А в общем-то безвредные китайские хлопушки? Но я не забываю о коварстве:

– Даже в воздухе примесь пыльцы…

Примесь даже на вкус ощущается.

А может быть, уже:

– Фасетными глазами…

Так что есть и чему разбегаться? Моим тысячам глаз, умножающим яркость, что, наверное, необъяснимо.

Впрочем, я осторожен, а сегодня – тем более:

– Ухожу и отсюда навечно…

Пусть взрываются нотные знаки? А то:

– Съедешь щекой по березе?

Пусть останется праздник с хлопушками? Паруса лепестков – в майском небе?

Посмотрел, как шмели –

– И достаточно?

Вот и первые крыши Кольчема.

Мои полчасика – та утренняя грусть:

– То утреннее чувство оборванной афиши?

Та утренняя грусть на дОсках тротуара:

– Не торопись…



И я не торопился.

Ведь знаю, что и грусть мне скоро будет роскошью:

– Чужой устав…

Уеду с тем же катером? А впрочем, если рейсовый действительно пришел, то уж давно отчалил, вероятно.

И мне сейчас лужок:

– Уже не просека…

Но все-таки лужок, и тут я задержусь:

– Привязанный теленок бодается с собачкой…

Похоже, я – любитель пасторалей.



Ну, ладно – новый смысл? Тогда еще простительно. Пятнистые, кольчемские, счастливые, веселые:

– Смотрите, как бодаются среди кустов багульника…

Они не уезжают и не ведают.

Да, лепестки, расправленные яростно. И стволики березок, белейших в майском небе.

Теленок и собачка:

– Пятнистые, кольчемские…

Да, крыши, но – не сразу. Еще лужок такой вот.

У магазина те же, что осаждали катер:

– Ждем перерыва…

Перерыв в Кольчеме – «когда откроет бабушка». Сие весьма расплывчато. Зато вино сегодня без лимита.

Взял пару и себе, чтоб рыбари не ржали:

– Ведь это только шуточки с колесным пароходом…

Что предстоит – и здесь, и в Богородском? И сколько изводить себя прощаньями.

Но день еще в запасе –

– По крайней мере, день?

Ондатр клянется, что – меня никто не ждет. Он сам ходил встречать пришедший-таки «Яхонт». И пассажиров не было, а Игоря он знает.

И, так как разговор напротив дома Аллы, та тоже не замедлила возникнуть. Приборка побоку:

– Я – дойная корова…

Моя пара бутылок разливается.

Вообще-то скукота! Я больше проповедую. Смеются снисходительно, особенно Иван, «добывший» утром уточку. Спасибо, что не ту, которая плескалась в пяти метрах.

А перья бросили – за домом, по-кольчемски:

– Сходи и посмотри…

Сходил и посмотрел. Копаюсь в кучке:

– Ветром не раздуло…

Как выбросить такое, непонятно.

На перьях золото – зеленое и синее. Как с дорогих конфет –

– Но тут ведь от природы…



А форма? Разумеется, забрал почти что всё. Увязано в моем раздувшемся блокноте.

Потом пошли к Борису – «развешивали корюшку». Не то договорную как зарплата.

Скорее – просто крадено. Хотя вопрос, чья корюшка, навряд ли разрешит и председательша.

Так я узнал, зачем у ульчских домиков наружная стена утыкана гвоздями. Не каждая, а та, как правило, что к солнцу. СушИло это:

– Прутики раскладывать…

Развесили, вернее – разложили. Работа была радостной:

– До крыши!



Сейчас весь мой Кольчем – ихтиофагский, свайный:

– Увешены все солнечные стены!

Добавлю, что и гвозди какие-то кольчемские – отковывают тоже специально:

– Возможно ли еще быть убедительней…

Прими палеолит, забудь про обстоятельства.

Листвянки подобрели:

– Мохнаты каждой веточкой…

И солнце доброе – на мой такой Кольчем? Нет, я не забываю, что времени все меньше. Но это – мой Кольчем. И почему, я знаю.

Мы еще выпили (Дина слетала), и Боря подарил мне пару прутиков. Сам привезет в Хабаровск, «когда будет готово»:

– Старательно записывает адрес…




Продолжение (Глава V.12.): https://www.litprichal.ru/work/377229/




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 5
Опубликовано: 23.05.2020 в 18:30
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1