Буковки


Буковки
1
Первое, что я ощутил на мгновение открыв глаза — настырная головная боль. Видимо, она проснулась еще раньше меня, некоторое время полусонно искала себе убежище, стараясь задремать на груди или животе, а теперь упрямо засела в висках и затылке, медленно и уверенно ввинчиваясь в каждый вдох и выдох. Мигрень — современный будильник и блокнот нашего времени— всегда напомнит, если вчера ты хватил лишнего. Действует надежнее, чем Rolex и в добавок, совершенно бесплатна. Мне кажется, что когда наука шагнет далеко вперед, такие необходимые гаджеты, как часы и ежедневники, будут вплавлены прямо в подсознание, а болезненные ощущения, вроде головной боли, останутся только для любителей острых ощущений, и будут продаваться строго по рецепту врача. Или в секс-шопе, на худой конец. Ампулы с мигренью, таблетки со спазмами, порошки с привкусом похмелья, бинты с ощущением перерезанных вен. Впрочем, мы сейчас далеко не о будущем. Болит голова, саднят кисти и предплечья рук, но что происходит, я посмотреть не в силах.
Я закрываю глаза, стараясь справится с тошнотой и дремотой. Тусклый серый свет из открытого окна кажется таким ярким, словно направлен через увеличительное стекло. Нужно придти в себя, отогнать глупые мысли и наконец-то проснуться.
Я медленно отрываю тяжелую голову от подушки, осторожно сажусь на видавшем виды диване, нервно оглядываюсь кругом. Комната темная чужая и совершенно мне не знакомая. Угрюмые блеклые стены с уродливым узором на обоях, покосившийся деревянный стул с переломанной ножкой, огромный и черный, как гроб, письменный стол, и серый провал окна по левую руку. Удивительно, но именно это окно сейчас интересует меня больше всего. Просто потому, что это окно занавешено дождем, вместо привычных штор. Мелкие капли барабанят в унисон мыслям. Впрочем, непогода для осени — обычная штука.
-Ничего. Странного. Для. Осени, - повторяю я, но уже вслух.
Или для весны.
Забавно, но я не помню, какое сейчас время года.
Это внезапное открытие отрезвляет не хуже контрастного душа. Успокоившаяся на несколько минут карманная мигрень снова принимается точить когти о мои виски, словно, как и я, не могла найти себе место. Я пытаюсь вспомнить, какое сейчас время года. Я не знаю, который час. Я не знаю где я. Но я точно помню, кто я такой. Помню ли? Кажется...

Ах, да. Виктор Венцель. Эти два слова медленно всплывают из моей памяти, мягко покачиваясь на волнах мыслей. Мое имя Виктор Венцель. Незнакомое имя оказалось горьким на вкус. Я повторил его вслух, словно пытаясь распробовать неизвестное блюдо. Меня зовут Виктор Венцель. Мне тридцать один год. Я живу и работаю в городе под названием Глёкнер. Живу... один? Нет, не один. У меня есть жена. Ее зовут Хелла Венцель, в девичестве Кремер. Мы в браке уже восемь, нет, девять лет. У нас нет детей, потому что на первое место мы всегда ставили друг друга. И карьеру. Странно, что я говорю об этом в прошедшем времени. Просто привычка, не более. Я все помню. Я родом из города Глёкнер, а она... кажется из Валфогеля. Моя Хелла - юрист, а я...

Кто. Я?

Мысли о Хелле, словно ток, проходят через все мое тело. Я не знаю где я, я не помню, почему оказался здесь и сколько здесь провел времени. Она, наверное, с ума сошла, пока искала меня. А может быть, ищет до сих пор. Я должен найти телефон и позвонить ей. Я помню ее номер наизусть. Но есть ли телефон в этой дыре?

Нужно успокоиться и попытаться вспомнить, что произошло. Вчера я проснулся в нашем доме, на нашей кровати. Принял душ, гладко побрился. Хелла приготовила завтрак. Потом... потом мы повздорили. Небольшая ссора для семьи точно не то событие, о котором стоит беспокоиться. Потом Хелла ушла. Она очень спешила. Спешила куда-то? Или к кому-то? Неважно, и едва ли играет роль.
Я съел завтрак, выпил крепкий черный кофе. Это было вчера. Или позавчера. А может быть, сегодня? Интересно, сколько времени я провел в отключке? И как оказался здесь? Сплошная чернота, если попытаться вспомнить.
Дождь за окном усиливается. Сквозь густую серую пелену мне видно плохо освещенную трассу, когда я, покачиваясь, осторожно иду к столу. Кажется здесь есть что-то очень нужное и важное для меня. Именно на этом столе. На крышке стола полно свободного места. Можно украсить его милыми безделушками, пепельницей и дорогой зажигалкой. Но здесь только пустая фоторамка, обломок карандаша, да стоит пишущая машинка Olympia Werke с вставленным в него белым листом бумаги. Девственно чистым пустым листом. Видимо я слишком старомоден, чтобы обзаводиться ноутбуком или модными девайсами. На машинке печатать надежнее. И стук литеров о бумагу успокаивает, если поймать ритм.
Все просто и понятно: я — писатель. Я никогда не забывал этого, просто до сих пор не могу прийти в себя. Полнейшая глупость, конечно, но кто застрахован от глупости?
Несколько минут я тихо смотрю на белый лист бумаги. Никогда не любил этот цвет. Это символ абсолютной пустоты и бесцельности. Кажется, когда-то давно, творческие личности, вроде писателей и художников придумали целый феномен белого листа. Позже его окрестили синдромом, но, не помню, чтобы психологи вносили его в разряд психологических заболеваний, отклонений или фобий. Суть этого феномена заключается в том, что человек испытывает страх, когда перед ним появляется чистый лист, или новый документ на компьютере. Этот страх сковывает, мешает сосредоточиться, выбивает человека из колеи. Писатель или художник не знает с чего начать работу, и как следствие, не может придумать ничего нового. И тогда остается два пути — если ты писатель, становишься графоманом и плодишь мертворожденные тексты. Или не пишешь вовсе и оказываешься в творческом кризисе. К слову говоря, есть много способов, как справится с этим недугом. Психологические тренинги, спонтанная запись мыслей и идей, простой набор букв, чтобы закрасить этот бесконечный белый цвет. Но я выбрал алкоголь. И до какого-то момента, это помогало.

Итак, я писатель. Довольно известный, надеюсь. В каком же жанре я писал свои книги? Может быть детектив? Или детские истории? А может быть ужасы и триллеры? Драмы. Да, пожалуй, драмы.
«Остров чудес» - это название медленно выбирается из темноты моей памяти и преданно застывает перед глазами. Именно, «Остров чудес» - моя самая важная и серьезная работа. Кажется, ее номинировали на несколько премий, если не сделали национальным бестселлером. Впрочем, не время думать о книгах. Сами эти мысли вызывают тошноту, похлеще любого похмелья.
Я отвлекаюсь от пишущей машинки, один вид которой меня бросает в дрожь, поеживаясь бреду к окну. На подоконнике лежит коробка спичек и смятая пачка сигарет. Несколько из них еще уцелели и я подкуриваю от тусклого огонька, удивляясь, что смог поджечь с первого раза. Руки дрожат от холода, или от нервов — сам не пойму отчего.
Улица за стеклом выглядит так, словно неловкий художник использовал мостовые и трассы Глёкнера, как палитру, протянув кистью полосу всех цветов и оттенков серого. Медленно движутся сгорбленные фигуры редких прохожих под зонтами, иногда вспыхивают слабые огни фар проезжающих машин. Удивительное однообразие, наводящее такую тоску, что хочется лезть на стены. Ничего удивительного, что я что-то забыл. Или не забывал, а просто не знал, или никак не мог вспомнить.
Напротив окна — грубая железная дверь. Это не дверь в другую комнату. На межкомнатных дверях нет цепочек, глазка или прочного железного замка, запертого на четыре оборота. Это выход из чужой квартиры, где я внезапно оказался этим утром, днем или вечером. Где я был, кто привел меня сюда и почему оказался здесь — абсолютно неясно. Моя карманная головная боль была очень против, чтобы я вспоминал. Она билась в истерике, выла на разные голоса, царапала затылок с такой силой, что мне пришлось отказаться от этой затеи. Я одергиваю свитер, в котором проснулся, проверяю шнуровку ботинок, медленно ползу вперед.
Возле двери на крючке висит чье-то пальто. Не знаю, носил ли я это пальто раньше. Или это вещь хозяина дома. Или это подарок неизвестного, приведшего меня сюда. Но пальто подошло. Немного вытянутое и грязноватое, но если поднять воротник — вполне себе подойдет. На груди, за подкладкой лежат карманные часы. Я открываю крышку, поворачиваюсь так, чтобы на них падал свет из окна. На циферблате нет цифр. И стрелок тоже нет. Только две буквы, словно выбитые чернилами на белом фоне «Rе». И ничего больше.

2.

За железной дверью на ржавых петлях оказывается грязный затхлый коридор. Штукатурка и краска давно слезли с покрытых трещинами стен, известка обвалилась и свисала с лохмотьев паутины. Под ногами хрустело битое стекло — кто-то совсем недавно разбил здесь несколько бутылок, насколько можно разглядеть. Одинокая лампочка в засиженном мухами плафоне свисает с потолка, как несчастный, после повешения.
По обе стороны коридора — неровные ряды безликих дверей, лишенных как номерного знака, так и ручек и даже замочных скважин. Почему-то мне показалось, что за ними ничего нет. Ни квартир, ни комнат, ни людей, ни даже пустоты. Только мертвые каменные стены или просто бетон.
Нужно успокоиться, выбраться на свежий воздух, привести мысли в порядок. Говорят, что писатели очень своеобразные восприимчивые натуры. Могут накрутить в голове такое, что в кошмарном сне не приснится. Буйство фантазии, вместе с алкоголем, иногда творят настоящие чудеса. Я должен выйти из этого проклятого дома, сориентироваться, спросить дорогу, узнать в каком из районов Глёкнера я нахожусь. А после вызвать такси, или сесть в метро и добраться до дома. Я живу в городе Глёкнере, на бульваре Офенроуз в доме 117. Я знаю это, и никогда не забывал. Только не помню есть ли в моем городе метро. Впрочем, не время об этом думать. Нужно поскорее выбираться отсюда, пока еще не стряслось чего похуже. Всему и всегда есть логическое объяснение. Травма, шок, проблема с головой, в конце концов. Отчего-то же так сильно болит голова. Нет последствий без причины. Вполне возможно, что я стал жертвой автокатастрофы. Но почему я не дома или не в больнице? Может, на меня напали хулиганы, а меня избитого нашел какой-то добрый самаритянин и оставил приходить себя в своей квартире? Звучит чуть лучше, но все так же бредово. Я не верю в совпадения. И не верю, что у моего спасителя случайно оказалась точная копия моей пишущей машинки.
В конце коридора последняя дверь. Она деревянная и выглядит не так зловеще, как остальные. Хотя бы потому, что на ней есть дверной замок и ручка. Механизм замка проржавел, но все равно работает. Интересно, это место, вообще жилое? Конечно, в Глёкнере не все живут в престижных районах, но за всю свою жизнь в таких дрянных местах я, кажется, еще не бывал. Замок скрипит, но поддается. Я со злостью поворачиваю ручку и дергаю ее на себя.
Никогда не думал, что щелчок пружины и штифта может так обрадовать человека.

За дверь коридора желтый свет лампочки уже не достает. Словно кто-то обрезал ножом бледное сияние, превращая лестничную клетку в пористый кусок абсолютной темноты. Только крохотное окно, намного ниже,между этажами манит далеким отсветом. Черт его знает, чем местные ребята закрасили стекло. Может, залили дрянью из баллончика? Дом, скорее всего, давно заброшен и предназначен под снос, поэтому можно ожидать всего, чего хочешь. А вот верить в чудеса давно пора перестать. Выбраться бы из этой темноты и не переломать ног — вот это уже настоящее чудо.
Темнота на лестнице повсюду. Она растет из камней, как мох. Она стекает по ступеням, как патока. Она свисает с потолка, как паутина, цепляясь за волосы и воротник пальто. Под ногами — непонятная мешанина из грязи, обломков строительного мусора и стекла. К счастью, в этой темноте почти ничего не видно, и о том, что хрустит и дробиться под каблуком ботинка остается только гадать. Перил у лестницы нет. Странно, что сама лестница еще держится.
Слышен шорох. Никак не пойму, или это я веду себя, как слон в посудной лавке, или этажом выше есть кто-то еще. Но шаги не приближаются, и я, затаив дыхание иду вперед. Черный цвет я, конечно, люблю больше белого цвета, но слишком долго находится в темноте очень действует на нервы. Особенно тогда, когда не знаешь, чего ждать.
На следующей лестничной клетке горит еще одна лампочка — точная копия той самой, из моего коридора. Дверей здесь нет, но есть грязное оконце с разбитым стеклом. Странно только то, что звук дождя и вовсе, не слышен. Через щель видно улицу, капли бьются, как осколки, но все так тихо, будто кто-то выключил громкость, чтобы спокойно спать.
Плевать на капли, на звук и темноту. Я уже почти выбрался из этого кошмарного места. Я на третьем этаже. Еще немного и все будет позади. Пусть полиция занимается этим делом, а мной займется психиатр, если не поможет алкоголь.

Ободренный светом я спускаюсь вниз, сразу через несколько ступеней, но не забываю смотреть под ноги. И именно поэтому я увидел надпись не сразу, а лишь тогда, когда почти проскочил ее. Я замер, повременил, шагнул назад, стараясь разглядеть то, что написано на облупившейся, как кожа, стене. Неровным истеричным почерком, черной краской на сером камне было выведено только одно слово.

-«Буковки», - читаю я вслух, удивляясь своему, но такому непривычному голосу, - Буковки...

От слова «буковки» почему-то веяло могильным холодом. Оно было совсем лишним, абсолютно неподходящим и чужим для этих стен. Как детский смех на кладбище. Как стук в пустой квартире. Как белый лист в рукописи. Из всего, что я видел за это время, только безобидное граффити действительно пробирало до костей, а вот все прочее казалось простым и понятным.
Паническая атака. Это бывает. Я нездоров. Даже в такие моменты стоит пытаться думать логично.
Я спускаюсь вниз, но уже медленнее. Слово на стене отрезвило, резко выдернуло из мыслей в реальный мир. Один лестничный пролет сменяется другим, бесконечные ступени хороводом сбегают вниз, а я прислушиваюсь к тишине, словно опасаясь, что эхо от моего голоса еще не затихло. Я осознаю, что боюсь разбудить этот дом. Я боюсь не того, что может таиться в нем. В его комнатах и коридорах. Я боюсь его самого. И эта мысль настолько нелепа, что я почти верю в нее.
Лестница обрывается узкой замусоренной площадкой. Двери подъезда прикрыты, но не заперты, и я с усилием распахиваю их, ныряя из темноты заброшенного дома в темноту дождливой ночи. Холодные капли приводят в себя, остужают лицо, успокаивают головную боль, проснувшуюся от звука собственного голоса. Улица дарит покой.
Я отхожу на несколько шагов от подъезда, нахожу в себе силы обернуться и посмотреть своему страху в лицо. Угрюмая многоэтажка с ослепшими глазами окон, кажется, продолжает следить за мной из каждой своей трещины и щели. Ну уж нет, поздно! Я на свободе. Я выбрался, и тот, кто оставил меня здесь, дорого заплатит за это! Теперь пусть этим занимается полиция, куда я непременно отправлюсь, лишь дам знать Хелле, что я жив и здоров.
И все же, праздновать успех еще рановато. Даже спиной я ощущаю смутное присутствие чего-то враждебного и чужого, что следит из темноты за мной. Паранойя, конечно, но лучше не стоять на месте.
Неплохо бы еще понять где я, что это за место и куда идти, но если я правильно помнил вид из окна, достаточно просто пересечь внутренний дворик и выйти за угол дома. Там будет улица с ее дурацкими оранжевыми фонарями, одинокими промокшими прохожими, парой-тройкой кафешек или баров. Там есть жизнь, в отличие от этих задворок цивилизации.
Люди — социальные существа. Даже если ты мизантроп, социофоб или социопат, если ты оказываешься в непонятной и пугающей ситуации, тебя все равно будет влечь к людям. Это дает иллюзию спокойствия. И именно в этом есть одна из шуток каверзной эволюции. Первобытные инстинкты все равно не дадут тебе погибнуть.
Не смотря на то, что бывать в обществе я никогда не любил, решениями не мучился вовсе. Я пробежал по мокрой траве, перемахнул через низкое ограждение, нырнул под кроны тяжелых деревьев, проступающих из темноты. Зловещая громада дома, царапая низкое сырое небо, величаво проплывает слева от меня.

Я прикрываю лицо руками от веток и дождя, продираюсь вперед, с проклятием перешагиваю бордюр и выхожу вперед, щурясь на тусклый электрический свет. Память меня не подвела, сориентировался я правильно. Здесь фонарей немного. Горит из них еще меньше. Серая, будто пепел и прямая, как стрела, дорога расходится в противоположные стороны. Я оглядываюсь по сторонам, прислоняю ладонь к глазам, чтобы разглядеть хоть что-то через завесу дождя, превратившего всю картину мира в потекшее стекло.
Ночная улица пустынна. Ни прохожих, опоздавших на вечерний автобус, ни редких машин, спешащих к центру города. Даже сирен полиции не слышно, а уж в этом районе точно происходит что-то нехорошее. Дома вдоль дороги — пустые и мертвые. Нет ни одного горящего окна. Что-то не слышал я, чтобы в Глёкнере отдавали под снос и перестройку целые кварталы.
Теперь я шагаю по мостовой, стараясь не обращать внимания на лужи. На сколько хватает глаз — пустынная серая улица, закрашенная ливнем, словно грифелем простого карандаша. Неподалеку от меня возникает пустая застекленная автобусная остановка. Электронное табло с расписанием маршрута высоко над головой, выдает наборы букв, из которых даже слово не сложишь, не говоря уже о какой-то информации. Я забираюсь под крышу, кутаюсь в мокрое пальто, подкуриваю новую сигарету, пряча ее от дождя.

Сигарета тлеет медленно. Серый дым мешается с серостью ливня, асфальта и бетона вокруг меня.
Немного дальше, на той стороне пешеходного перехода я замечаю видавший виды светофор. Такой же нелепый и ненужный, как и я на этой самой улице. На нем не горит ни единого диода или лампы. Вместо привычных трех цветов, знакомых еще с самого детства, потекшими чернилами выведены три буквы: «А,В,С» друг под другом.
Я докуриваю сигарету и шагаю в темноту.

3.
В кафе чисто и светло. Горят энергосберегающие лампы под потолком нежным голубым светом. Угловые диванчики укрыты мягкими пледами. Деревянные столики вдоль стен выставлены ровно и четко по одной линии каким-то педантичным перфекционистом. На одной из стен висит телевизор. Он выключен, но едва ли стоит искать пульт. На другой — какие-то фотографии и картины. Что на них — никак не разглядеть. Вместо правой стены — одно огромное окно через которое барабанит утомленный дождь. Я не слышу его, но воображение вырисовывает нервный ритм серых капель. Я смотрю на улицу, прислонившись лицом к стеклу, пытаюсь согреться и сдержать дрожь. Тишина почти гробовая. Только мерно капает кран где-то на кухне. Так тихо и назойливо, что от этого сводит скулы. Дождь продолжается.
За соседним столиком сидит девушка. Ей около тридцати. Блондинка с большими изумрудными глазами. Хрупкая, словно фарфор. У нее тонкие черты лица. На губах улыбка. Она смотрит на меня почти не отрывая взгляд. В прошлые века, художники и поэты наперебой бы читали ей стихи и писали картины, восторгаясь красотой и женственностью, а за этот взгляд вызывали бы на дуэли. Но теперь — она одна. В пустом кафе.
Она красива, но ничем не напоминает Хеллу.
Собственно говоря, а как выглядела Хелла? Я пытаюсь воссоздать перед глазами ее образ, но не могу представить ничего конкретного.
На девушке блузка и брюки, а на спинке дивана неряшливо свисает темный плащ. Она одета просто, но со вкусом. Правда, на шее тяжелый вязанный шарф, который совсем не вяжется с ее стилем и смотрится лишним. Впрочем, что может знать о красоте и эстетике стиля промокший до нитки человек в чужом пальто. Я поднимаю глаза, пытаюсь улыбнуться ей в ответ.

-Наконец-то проснулся, - произносит она, и от звука ее голоса мне становится легче, - Ты же не случайно здесь, да?

-Прошу прощения, - мой собственный голос после ее слов звучит вороньим карканьем, - Мне кажется, я не совсем понимаю, что...

-Ты же помнишь, как ты пришел из Геборота? - она даже не спрашивает, а скорее утверждает. На какой-то миг ее лицо бледнеет и теряет свою ослепительную красоту - Хотя, подожди-ка... Господи, ты что, совсем ничего не помнишь?

-Я точно здесь впервые, - твердо заявляю я, пытаясь придать своей речи хоть толику уверенности, - Впервые в этом районе, но точно из этого города. И что такое Геборот я не знаю. Вы меня с кем-то перепутали. Пожалуйста, помогите мне разобраться. Мне кажется, что...

-И что же это за город, как ты думаешь? - она улыбается мне почти нежно. Так мать смотрит на своего несмышленого ребенка, когда тот задает вопросы про окружающий мир, - Где мы сейчас?

-Глёкнер. Восточная Германия. Я не настолько сошел с ума, чтобы это забыть. А это кафе... черт, да я не разглядел названия, под этим дождем! Разве это важно?

-Значит, все снова... - эти слова она произносит с обидой. И такой тоской, что весь серый мир за окном кажется жизнерадостным раем, - Это нечестно! Нечестно!

-Послушайте, фрау, вы, наверное, меня не правильно поняли...

Она вновь поднимает на меня взгляд. В ее изумрудных глазах стоят маленькие осколки хрусталя. Она вытирает слезы, поднимается со своего места и садится напротив меня. Я наблюдаю за ней не произнося ни слова. Я удивлен ее реакцией, но совсем не напуган. Словно я знал, что она поведет себя именно так.

-Это не Глёкнер, Виктор, - говорит она уже тише и спокойнее, - Это совсем не Глёкнер. Прости, я не должна была так давить на тебя сразу. Просто я уже устала снова и снова говорить об этом.

-Мне вы сказали об этом впервые. И откуда вы знаете мое имя? Разве мы встречались?

Она грустно усмехается. Ее улыбка кажется до боли знакомой. Я хочу взять ее за руку и успокоить, но что-то удерживает меня от этого шага.

-Я говорила это тебе, или тем, кто был до тебя, какая теперь разница? Впрочем, раз все началось снова, давай по-порядку, - на этот раз в ее голосе нет злости, а есть только смертельная усталость, - Спрашивай. Так будет гораздо проще.

Головная боль, зародившаяся в левом виске снова начала маршировать из угла в угол моей черепной коробки. Я морщусь,пытаясь отогнать боль от себя, но выходит из рук вон плохо. Девушка напротив пожимает плечами.

-У тебя снова мигрень? Черт, постоянно забываю, как это бывает... Выпей зеленого чая. Это тебе всегда помогало.

-Я не пью зеленый чай. Если можно, кофе.

-Увы, Виктор, нельзя, - теперь она говорит с привычной усмешкой, - Благодаря кое-кому в этом месте нет ничего, кроме зеленого чая. Или он, или ничего другого просто не остается.

-Во всем кафе нет кофе? Не смешите меня.

-Тебе лучше не знать пока, что есть в этом месте, - ее серьезность режет тишину, как острое лезвие, - Выпей чаю. Тебе поможет.

Она возвращается через несколько минут с дымящейся чашкой. Напиток слишком горячий, но я заставляю себя проглотить все до капли. Если не уймет головную боль, так хоть поможет согреться.

-Ну, как? Уже легче?

-Где все люди? Ведь не может быть такого, чтобы в этом кафе были только мы двое?

-Здесь остались только мы. Чтобы было понятнее, во всем городе наберется еще пара-тройка людей. Старый Клаус на маяке, Эмилия на Синвер-роуд, да еще этот, параноик Бастиан в полицейском участке. Во всяком случае, раньше они были точно. Что осталось теперь, после перепечатывания... будет видно, впрочем. До остальных или не добраться, или их уже просто нет.

-Вы сошли с ума, - говорю я злобно, уже даже не пытаясь контролировать свою ярость, - Город из трех человек? Глёкнер вымер? Да что тут с вами?

Неизвестная смотрит на меня с жалостью и сожалением. Я пытаюсь найти слова, чтобы поставить ее на место, одернуть, заткнуть, наконец. Но ловлю раскрытым ртом только воздух.

-Никогда ты не веришь с самого первого раза. Сложно, но ты должен понять. Это не Глёкнер, не тот город к которому ты привык. Это место... мы называем его Обскура. Город-внутри. Все это, вокруг нас, просто нереально. Иллюзорно. Как плохой сон. Или галлюцинация.

-Бред, не стану слушать! Если все это иллюзия, то почему есть я? Я — живой, а не вымысел больного разума!

На этот раз в глазах девушки мелькнуло удивление. Кажется, теперь я смог подцепить ее, наступить на больную мозоль.

-Нет, мой дорогой. Даже такого человека, как Виктор Венцель, уже давным-давно не существовало.

4.
Если верить научным исследованиям, то риск смертности, среди лиц, страдающих шизофренией в два-три раза выше, чем у всего остального населения земли в целом. Эта смертность связана не с проблемой психики, а с сопутствующими заболеваниями, такими как, сердечно-сосудистая недостаточность, банальный обмен веществ в организме или инфекционное вмешательство. В среднем, от этого заболевания страдают свыше двадцати миллионов человек, хотя шизофрения встречается гораздо реже прочих проблем психики. Это значит что некоторые люди могут доживать в фантазиях весь свой долгий или краткий век, хотя наука еще не выявила ни одного фактора, способствующего возникновению шизофрении. В больницах ведется устранение симптоматики, а не корня проблем.
А здесь борьба с шизофренией ведется только по средствам зеленого чая. Ненавистного зеленого чая, которого набралось на столе уже три кружки.
-Меня зовут Бретта, - голос моей новой знакомой теперь звучит ярко и красочно, как солнечные лучи в апреле, - Бретта Шенк. Я фотограф.

-Мое имя тебе уже известно, как я понимаю...

-Кто же в городе Глёкнер не знает выдающегося писателя Виктора Венцеля с его романом «Остров Чудес», - она горько усмехается, кивая головой на выключенный телевизор, - На всех главных каналах одно. Хочешь взглянуть?

Не дожидаясь ответа Бретта щелкает пультом. Экран мягко озаряется розовым цветом. На нем проступает немая статичная картинка. Моя фотография в полупрофиль, а рядом стопка книг, одна из которых поставлена на ребро. Надпись рядом гласит «Бестселлер номер один! «Остров Чудес» Виктора Венцеля уже в магазинах!» Ниже, там где должен был находиться номер телефона для удаленного заказа, значилась очередная мешанина из букв. Ничего осмысленного.

-И это все? - спрашиваю я скептически, - Больше ничего нет?

-Другого не придумали, - хмуро говорит Бретта, - Можешь потом полистать каналы. Или очередной белый шум, или твоя реклама.

-Бред какой-то, - отмахиваюсь я, - Я рад, что я звезда первой величины, но теперь, помоги мне разобраться. Расскажи.

-Рассказать просто. Поверить будет гораздо сложнее.

-Я попытаюсь. Начинай.

Бретта кашлянула, потянулась к плащу, вытащила пачку сигарет и спички. Подкурила, посмотрела на меня в упор.

-Послушай, Виктор, и ответь мне, как писатель. Или, как обычный человек. Кем является автор произведения для персонажей своей книги? Нет, не отнекивайся. Отвечай. Это самый простой способ до тебя достучаться.

-Если проводить самую простую аналогию — то, режиссером. Или постановщиком. Кукловодом. Не знаю, как выразиться конкретнее.

-Бери выше, не скромничай.

-Хм, Богом?

-Так будет правильнее, - кивает Бретта в ответ, протягивая мне свою пачку, - Кури. От рака легких здесь не умирают. Так вот, этот вышеупомянутый автор создает людей-персонажей, переносит их в выдуманный мир-сцену, связывает их нитками-отношениями, чтобы разыграть пьесу до самого конца. От первого до последнего акта, правильно?

-Витиевато, но верно. Продолжай, я тебя слушаю.

-А что бывает тогда, когда Бог бросает свое творение только начав его создание?

-Хм. Ничего. Нет произведения — нет идей. Книга не заканчивается одним словом.

-Именно. Если все сводится только к началу и первым зарисовкам, то нет никакого продолжения сюжета. Нет развития. И нет смысла. Но давай слегка усложним задачу. Положим, этот Бог, писатель, большой шутник и извращенец придумал, хоть и сам того не ведая новый механизм вселенной.

-Ты меня опять пугаешь. Нельзя ли конкретнее и проще?

-Смотри. Бог создает вселенную, а в ней другого Бога, чтобы тот создал вселенную себе. Тот порождает третьего, тот четвертого и так дальше, и так дальше до бесконечности, понимаешь? Так же и автор, который пишет книгу про писателя, который пишет книгу, в которой главный герой — писатель, он пишет...

-Хватит. Остановись-ка. Я до сих пор не понимаю, к чему ты ведешь, - говорю я осторожно. Что-то от этих разъяснений становится совсем не по себе.

-Прошлый Виктор Венцель был намного сообразительнее, - устало произносит Бретта, стряхивая пепел на пол, - Видимо, с каждым новым перепечатыванием теряется все большая и большая часть. Ладно, давай еще проще. Ты и я — персонажи книги. Даже хуже. Ты и я — персонажи черновика. И даже не оригинала. А восьмой или девятой недокопии. Ну что, так тебе проще?

В гнетущей тишине я видел, как светится красным уголек ее сигареты. Где-то на кухне настырно протекал кран. Я пытался найти слова, но снова увязал в них, как в топком болоте. Тысячи мыслей метались в голове сплошным потоком, таким быстрым, что я не мог сосредоточиться и вырвать из этой мешанины хотя бы одну.

-Бред, - изрек я наконец, - Полная чушь.

-В прошлый раз ты сказал, что я сумасшедшая сука, - заметила Бретта, потушив сигарету о край стола, - Часть твоего хамства ушла вместе с перепечаткой. Хоть это радует. А теперь, послушай меня. И слушай внимательно, потому что от этого зависит почти все в Обскуре.
Много-много лет назад, на планете Земля, может быть в этом самом городе под названием Глёкнер, жил один писатель. Никто из нас не знает его настоящего имени, но мы называем его Прим. Да-да, как в фехтовании называют первую позицию, как используют обозначение в математике. Бог, Прим, какая разница. Это одно и то же.
Так вот, Прим был бездарью и алкоголиком. Может быть, в далеком прошлом он писал великие шедевры, но когда его идеи закончились, он столкнулся с творческим кризисом и боязнью белого листа. Как говорили те, кто был до нас, он долго пытался удивить своих читателей чем-то новым, еще не виданным. И однажды он занялся одной книгой, которая так и не получила названия. Хотя нет, мы придумали ей имя — Obscure. Обскура. Понимаешь, как иногда может зарождаться новая религия?
Прим пристрастился к выпивке. Это раскрывало его сознание и позволяло справиться со страхами, как я слышала. Да ты и сам должен знать, правда? Итак, Прим начал писать книгу о неком именитом писателе по имени Виктор Венцель. Этот Виктор тоже владел пером и работал над безымянной книгой. Прославился благодаря своей драме... Думаю, название сам угадаешь? Но проблема в том, что и он получил в наследство от своего литературного отца творческий кризис и ту же самую фобию. Вся проблема в том, что Прим писал свою биографию. И так получилось, что именно ты стал его альтер-эго. Видишь ли...

-Прекрати, - цежу я одно словно, - Прекрати...

-Рада бы, да это входит в мои обязанности, дорогой. Иногда, мне хочется думать, что ты — Данте, а я — твой Вергилий, который ведет тебя по кругам ада. Это лучше, чем быть просто полузабытым очерком, рожденным каким-то неудачником-графоманом, - голос Бретты теперь отдает металлом, - Но дай мне договорить. Те, кто был до нас, говорили, что Обскура была почти закончена. Приму оставалось только дописать финал.
Но Прим забросил книгу. Может, нашел идею получше. А может, просто забыл про нее. Так или иначе, но Прима не стало. История оказалась незаконченной, и в нашем мире, который он создал, остался изрядный пустой кусок...

Она спешно закурила еще одну сигарету, вновь посмотрела на меня. В глазах ее опять стояли слезы.

-Ирония в том, что первый Виктор, из оригинального черновика, возомнил себя Примом, и перепечатал эту историю, создав болезненную копию. Он старался исправить ошибки автора, но вышло так, что совершил их еще больше. И тогда у нашего города Глёкнера стало не хватать еще одной части. И нескольких персонажей, хоть и не ключевых, но все таки. Потом за дело взялся следующий Виктор. Он почти довел рукопись до ума, но ему взбрело в голову переиначить изначальный сюжет, подарить счастье всем жаждущим... Он не знал, что сюжет нарушать нельзя. И тогда, от нашего города осталась только половина. А из Обскуры только часть. Четвертый Виктор так и не поборол свой страх белого листа. После его перепечатки наш мир больше не подлежит воссоединению, а изначальный сюжет книги уже забыт.

-А какой я... Какой я Виктор по счету?

-Восьмой. Или девятый. После твоего предшественника осталось не больше трех улиц и пара-тройка зданий. И не больше пяти персонажей.

-А как же моя жена... Я ведь помню Хеллу! Я ведь помню нашу жизнь, наш дом...

-Перепечатка сохраняет память. Тебе уж точно. Не было бы тебя — не было бы и книги. Если тебе так будет проще, Хелла была только в оригинале Обскуры. Первый Виктор решил избавиться от нее, но сохранил в памяти следующих себя любовь и привычку. Жестоко, согласна. Жестоко поступили со всеми, мой дорогой. Все предыдущие Викторы перепечатывали меня так, чтобы я не могла забыть всего, что происходило раньше. Я как хранительница знаний в этом мертвом городе. Все остальные, хоть раз, но менялись.

-Но люди на улицах... Я их видел!

-Это не люди, - вздыхает Бретта, переводя взгляд на дождь за окном, - Это упоминания автора. К примеру, написал Прим, что на улице прошел человек, но не раскрыл его, не описал толком, и на наших улицах появился тот, кого ты видел в окне. Мы их зовем контурами. Или очерками. Они разные бывают. Есть точные копии людей, даже разумные. А есть... впрочем, лучше не будем об этом. Но на будущее запомни — эти твари опасны. Лучше к ним не подходить. Все здесь существует только потому, что последний Виктор это успел написать. Вот и приходится довольствоваться зеленым чаем, да сигаретами. Хоть этого в избытке. В прошлом черновике Виктор упомянул алкоголь. Но какой не уточнил. Открываешь бутылку, а там — буквы.

-Буквы-в-бутылке? - спрашиваю я, почти по слогам, - Буквы в бутылке?

-Тебя только это удивляет? - спросила Бретта возмущенно, - Тебя не смущает, что мы лишены даже нормального хода времени, скачем из прошлого в будущее и наоборот. Не знаем что уже произошло, а что только будет. И все в этих буквах. Или ты думаешь, что в нашем мире все состоит из плоти, крови, камня и кости?

-Нет, но буквы...

-Ты же видел светофор на углу? Или часы в кармане пальто? Да, трое до тебя показывали мне эту штуку. «Re» вместо цифр и стрелок. Тут хоть смысл есть, послание тебе от самого себя. Это сокращение от слова Reply. Указывает на то, что письмо является ответом на предыдущее, с этой же темой. Все связано с буквами, все из них состоит! А из чего, как ты думаешь, может быть создан книжный мир, и вся книжная вселенная?

-В прошлый раз я сказал, что ты сумасшедшая сука, Бретта, - хрипло говорю я, задыхаясь от злости, - И сейчас я скажу, что ты...

На прекрасном лице девушки мелькает зловещая улыбка.

-Если я за что-то и благодарна тем, кто был до тебя, Виктор, так это за то, что они никогда не забывали перепечатывать мои шрамы, - произносит она тихо. Ее руки ловко разматывают шарф на шее быстрыми точными движениями. Это происходит так стремительно, что я не успеваю ее остановить.

-Смотри же! - возглашает она почти триумфально.

Горло девушки распорото словно ножом мясника. Крови давно уже нет, но разрез вгоняет в ужас. Вместо шрама — только ряды беспрестанно сменяющихся черных букв, выскакивающих одни за другими. Гласные, согласные, они мелькают так быстро, что я не могу их разглядеть. Только одно слово, точно посредине остается неизменным. Шрифт выбран крупный. Напечатан... нет, вбит, прямо в центре чудовищной раны. Одно короткое слово.

-Боль, - читаю я едва слышно.

Бретта завязывает шарф, закуривает сигарету, несколько мгновений смотрит в окно, после снова оборачивается ко мне. Она опять улыбается.

-Раз наш разговор так затянулся, может выпьем еще зеленого чаю?

5
Дождь закончился ближе к утру, когда тяжелое бархатное небо, укутанное серыми валами туч посветлело, и стало шелковым. Недалеко от кофе, где мы коротали ночь, прямо над головой виднелся неровный рваный шов, с которого свисали оборванные нитки.

-Один из Викторов был очень поэтичен, - едко отвечает Бретта на мой вопрос, - Вот он и напечатал, что небосвод сшили за одну ночь. Обскура все понимает слишком буквально. Пара персонажей тогда попытались выбраться отсюда, хотели посмотреть, что снаружи. Даже распороли облака, как видишь. А внутри — только солома, да буквы. А под ними — бетон. Кажется, Юргенс не вынес этого и повесился на одной из ниток. Его хорошо отсюда было видно.

-Так здесь можно умереть?

-Можно, - говорит Бретта, словно удивляясь моей наивности, - А что толку? Умрешь сегодня — завтра проснешься с газетой под дверью. Или новый Прим тебя перепечатает. Обскура слишком любить своих персонажей, чтобы просто так их отпускать.

-А что за газета под дверью? - снова спрашиваю я.

-Когда Прим перепечатывает книгу, персонажи не знают об этом. Только наутро, вот, встанешь, а на пороге лежит газета с твоей рекламой «Острова Чудес». Кто ее разносит — черт его знает. Газета — плохой признак. Понимаешь, после перепечатки теряется часть тебя самого. У кого-то внешность меняется, у кого-то привычки, а у кого-то память. А кого-то в книге нет вовсе. Он становится контуром, или просто перестает существовать. Меня перепечатывали только один раз, но и этого хватило.

-И что же с тобой произошло? - я чувствовал, что она не хочет говорить, но этот вопрос напрашивался сам собой.

-Я не помню, почему я всегда просыпаюсь в этом кафе, - холодно отвечает Бретта, открывая дверь на улицу, - Всегда одна, всегда в одном и том же месте. Я не помню своей истории. Только знаю, что я совершила что-то очень и очень плохое. Зачем и что именно мне неизвестно. Сюжет поменяли, а твои предшественники не слишком щепетильно раскрывали персонажей. Так, стоп. Ох, дьявол, и правда, смотри.

Она указывает на размокший от дождя рулончик газеты, подоткнутый под дверь. Моя фотография начинает вызывать приступы тошноты — так часто я ее вижу в последнее время. Газета объемная — не меньше двадцати страниц, но все они, кроме заглавной, засыпаны сором из бессмысленных букв, напечатанных, вдобавок, разными шрифтами.

-Значит, нас в очередной раз перепечатали, - произносит Бретта будничным тоном, бросая газету на стол, - Интересно, кого не стало в Обскуре на этот раз? Может этого дурака на заправке? От него все равно смысла никакого. Надо взглянуть, что теперь творится вокруг. Не сидеть же вечно в этой дыре.

На улице свежо, дышится свободно и легко. Даже вся нелепица Обскуры показалась мне не так абсурдной, какой казалась этой ночью. После дождя слишком сыро, и я никак не могу справиться с дрожью, когда мы выходим из кафе на пустующую дорогу, недалеко от небесного шва.

-Утром контуров почти нет, - доверительно сообщает мне Бретта, деликатно беря меня под руку, - Они появляются ближе к ночи, под дождем, а дождь прописан во второй половине дня. Если, конечно, прошлый Прим не придумал чего поинтереснее. Но это маловероятно. Чаще всего, примы перепечатывают куски старых черновиков, добавляя что-то от себя. Поэтому наш окружающий мир состоит из разных частей, часто плохо к друг другу подогнанных.

Мы уходим от кафе на пару сотен метров. Улица пустынна, окна домов по обеим сторонам или темны, или изредка перемигиваются далекими отсветами. Бретта указывает мне на противоположную сторону дороги, где кто-то разбил цветущую клумбу.

-В это время здесь ежедневно появляется фрау Кранц, выгуливающая свою собаку. Вводный персонаж, конечно, но не хотелось бы, чтоб ее забыли. Надеюсь, прежний Прим не свалял дурака хотя бы в этом. Не стой столбом, вы с ней знакомы. Сделай вид.

Она не успела договорить, когда в поле зрения возникла худенькая сгорбленная фигура. Дурацкий розовый чепчик маячил издалека. Фрау Кранц оказалась миловидной высохшей старушкой, которую тащил за собой внушительных размеров дог.

-Здравствуйте, фрау Кранц, - лучезарно говорит Бретта, - Как вам погода сегодня?

-Чудесная погода, - отвечает старуха дребезжащим голосом, - Давно такого дождя не было. Мой внук, Эрих, говорил, что эта засуха простоит до середины сентября. Теперь-то поймет, как ошибался. Рада видеть вас обоих. Ах, господин Венцель, как вы поживаете? Как ваша новая книга?

-В процессе, - любезно произношу я единственное, что приходит мне на ум, - Но спасибо, что спросили.

Обмен любезностями подходит к концу, и старуха исчезает за углом ближайшего дома, окрестив нас прелестной парой, и пожелав приятной прогулки. Бретта долго смотрит ей вслед.

-Эриха убрали на второй перепечатке. А старуха верит, что он до сих пор с ней. Кажется, она уже начинает сходить с ума. А вот этого чепчика на ней никогда не было, - добавляет она задумчиво.

-Почему она назвала нас парой? - спрашиваю я, после минутного молчания, - Да еще так ехидно? Она знает то, чего не знаю я?

-Без малейшего понятия, - отвечает Бретта, снова беря меня под руку, - Однажды ты решил стереть мне память, чтобы я не могла отвечать на твои вопросы. Неужели это непонятно?

6.
Очень давно я читал, что человеческий мозг одинаково реагирует на социальное отвержение и физическую боль. В момент отказа, происходит активация тех рецепторов, которые отвечают за регулировку болевых ощущений. Трудно верить всему, что остается в голове, когда понимаешь, что все твои знания ровным счетом ничего не стоят.
Пустой город перестал меня пугать уже через час бесконечной ходьбы по вымершим улицам осиротевших сырых кварталов. Несколько раз мы замечали тусклые тени в окнах, пару раз слышали голоса, но Бретта ссылалась на присутствие образов и упорно не обращала внимания. Мы просто двигались вперед, куда мы шли она не говорила, а я и не спрашивал.

-Ну, вот ,еще одной улицы не стало, - заявила она наконец, замерев возле пустого хозяйственного магазина, - Итого, улиц у нас в Обскуре только три. Взгляни сам.

Дорога по которой мы шли уходила в ослепительно белую пустоту. Такую же белую, как лист бумаги, установленный в печатной машинке. Асфальт дробился на части, превращаясь в буквы, которые таяли в дали. Между буквами порхали огромные разноцветные бабочки, переливаясь в неверном утреннем свете всеми цветами радуги. Одна из них торжественно села на подставленную ладонь и свела крылышки.

-«AcherontiaAtropos» - прочитал я неровную строчку у нее на крыле, - Бабочка бражник-мертвая голова?

-Я уже и забыла, что прежний Прим был энтомологом, - скривилась Бретта, - Смотри-ка, оставил свой след. Просто удивительно. Он имел возможность спасти нас, воссоздать этот мир, а он всего лишь добавил огромных бабочек. В прошлый раз вместо капель с неба падали цветы, а до этого шел снег из конфетти.

-Эгоистично, - киваю я, - Но уж лучше цветы бабочки, чем эти ваши очерки. Послушай, а что нужно сделать, чтобы спасти этот мир? Что обычно делает Прим, или Виктор, когда собирается перепечатать всю историю?

Бретта смотрит на меня недоверчиво и растеряно. Я не привык к такому взгляду.

-Поговори об этом с Бастианом. Я отвечала на этот вопрос уже с десяток раз. Больше не могу,- заканчивает она сухо, - Мы почти пришли. Если, конечно, здание старой полиции еще осталось.

Покосившееся низкое административное здание было обнесено забором из засохших стеблей ржавых цветов. Скрытое в шелке солнце тускло играло на железных лепестках. Кривая узкая дорожка петляла до крепких деревянных дверей с выцветшей табличкой. Я попытался разглядеть то, что на ней написано, но кроме набора букв ничего не разобрал. Немного повыше дверного косяка равнодушно поблескивал телеглаз камеры наблюдения. Прямо на ступеньках, возле лужи лежала аккуратно свернутая в рулон газета.
Тут же, во дворе стояло несколько разваливающихся от времени, утопающих в траве и грязи старых полицейских машин. Прямо через них, навстречу искусственному небу тянулись бутоны стальных роз и стеклянных тюльпанов. Ростки поднимались из окном, вздымались от разбитого лобового стекла и прорастали сквозь сиденья. Огромные бабочки без устали сновали над ними так, что болели глаза.
Бретта пересекла дорожку, остановилась перед дверями. Стук гулко отдавался в пустых стенах. Отсыревшее и разбухшее в пазах дерево обещало вот-вот треснуть и рассыпаться.

-Только Бастиану не говори об этом, - шепчет Бритта мне на ухо, - Он верит, что это место защитит его и от перепечатки, и от тех, кто ходит здесь по ночам.

-А кто здесь ходит по ночам? - спросил я осторожно, но Бретта не ответила. Послышались тихие шаги, металлический щелчок, словно кто-то взвел курок пистолета и вновь наступила тишина.

-Бастиан, открой, - прокричала моя спутница, дополнив свою фразу крепким ударом, - Это я, Бретта Шенк! Ты слышишь меня? Ох, ну пожалуйста! Очерки не ходят в это время. Ты же прекрасно это знаешь.

-Если бы очерки пришли за мной, они наверняка сказали бы тоже самое, - возразил надтреснутый голос из-за двери. Наступила короткая тишина, после которой послышался металлический скрежет и лязг, и дверь приоткрылась на несколько дюймов. Из царящей позади темноты за нами наблюдали встревоженные горящие лихорадкой глаза. Переплетение крепких цепей не позволяло открыть дверь шире. Я был практически уверен, что нарисованное солнце играло на дуле пистолета.

-Ты сегодня даже не одна, - комментирует голос. Быстрый взгляд перескакивает с моей спутницы на меня самого. Под прицелом винтовки, наверное, чувствуешь себя намного уютнее, - Привет, Виктор.

-Здравствуй, - отвечаю я просто, - Можно нам войти?

Дверь захлопывается с таким грохотом, что кажется настоящим чудом, как дерево не рассыпалось в труху. Слышится возня и стеклянный звон.

-Не начинай, Бастиан, - говорит Бретта предостерегающе, - Пожалуйста...

Из-за двери к нам выкатывается полупустая бутылка. Что внутри, вода или алкоголь — понять не удается. Выглядит все это, как начало дурацкой сцены бестолкового спектакля.

-Ты знаешь, что делать, если ты и правда, человек - говорит нам голос из-за двери, - Очерки не могут пить воду и принимать пищу. Я не открою, пока не смогу убедиться.

-Пей, - шепчет мне Бретта, протягивая бутылку, - Однажды он уже чуть не пристрелил местного доставщика молока в третьей перепечатке.

Я послушно делаю несколько больших глотков. Алкоголь, пусть и скверный, но после зеленого чая — приятное разнообразие. Теперь понятно, почему этот параноик выбрал себе убежище здесь. А прежний Прим был шутником — оставить кафе на мели, зато приписать дешевый самогон полицейскому участку.
Бретта отпивает из бутылки следом, после чего кивает мне головой. Процедура идентификации становится все более и более похожей на скверный каламбур.

-Доволен? - спрашивает она, оборачиваясь к темной щели, - Этого ты хотел? Теперь веришь, что мы — это мы?

Внимательные блестящие глаза исчезают. Цепи снимаются с крючков одна за другой.

-Вы можете войти, - произносит Бастиан наконец, приоткрыв дверь чуть шире- Но времени у вас мало. Скоро пойдет дождь. А вы оба знаете, что это означает, правда?

7.
Для того, чтобы сформировать привычку, человеку необходимо шестьдесят шесть дней. А с точки зрения психологии, этому же человеку, требуется всего четыре минуты, чтобы влюбиться. Для того, чтобы влюбиться в привычку нужно всего четыре перепечатывания. Бастиан Хольц был ярким примером всего того, что я упомянул выше.
Кажется, в изначальном варианте сюжета книги, Хольц был хорошим полицейским с солидным послужным списком. Он пользовался уважением соседей и коллег, прекрасно владел огнестрельным оружием и был женат на красавице Альме, с которой случайно пересекся в кино более десяти лет назад. Он — неплохой парень, но однажды, по сюжету Обскуры, он поссорился со своим приятелем Виктором Венцелем. Что стало причиной разлада никто не знал. Виктор оказался мстительной натурой и в перепечатке приковал Бастиана к инвалидному креслу. Ни один из последующих Примов не пытался исправить этого, а третий автор наградил его быстро прогрессирующей паранойей. И отнял у него жену.
Как мне рассказала Бретта, Хольц пристрелил свою жену во время приступа, а Прим не стал ее перепечатывать и сохранил в памяти бывшего копа каждый момент убийства. Более того, каждое утро Бастиан должен просыпаться возле трупа своей жены и с пистолетом в руке. Труп, конечно, пропадает в скором времени после пробуждения, но это свело Бастиана с ума окончательно.
Когда больше половины города не стало, Виктор перепечатал его, как сумасшедшего бездомного, живущего в заброшенном полицейском участке. Но сохранил несчастному всю память от первой до последней строчки. С тех пор Бастиан больше не покидал своего убежища.
Когда-то Бастиан Хольц был высоким статным мужчиной с роскошной шевелюрой, волевым подбородком, горящими глазами и твердым голосом. Говорил он энергично и уверенно. Прошлые Примы оставили от него настоящего только глаза. Серые и холодные, как мокрый асфальт. Старик в проржавевшем инвалидном кресле был только слабым напоминанием себя самого.


Первое, что бросается мне в глаза, когда мы проезжаем захламленный коридор и оказываемся на желтом свете электроламп под потолком — зияющая дыра на правом виске Бастиана, где словно муравья, копошатся буквы. Слово «страх», будто шрам, напечатано ровно и четко. Хольц ловит мой взгляд, подносит дуло пистолета, прикладывает его к увечью.

-Подарок на память от шестой перепечатки, - говорит он, улыбаясь одними губами, - Это я сделал при тебе, помнишь?

-Он новенький в Обскуре, Бас, - перебивает его Бретта, словно не хочет, чтобы я вспоминал, - Прим снова сделал это. Нас перепечатали. Сайтл-сквер больше нет, тех, кто там был — тоже.

-И что же там теперь? - говорит Бастиан с усмешкой такой же фальшивой, как трехдоллоровая купюра.

-Бабочки. И буквы, - отвечаю я вместо Бретты.

Она кидает на грязный стол размокшую газету. Бастиан делает вид, что ему совсем не важно это известие, но он недостаточно хорошо владеет своим лицом, чтобы скрыть волнение и страх. Во всяком случае, от меня.

-Я знал, что это должно будет произойти, - говорит он, как можно более беспечно, - Надо же. Меня переделали, а я и не понял. У тебя, Виктор, всегда было скверное чувство юмора. Мог бы хотя бы от паранойи избавить, если уж на то пошло.

-Не я сделал это с тобой, - отвечаю я ему, - Но я могу попытаться это исправить...

От надломленного, как кусок стекла, смеха Хольца становится совсем не по себе. Смеется он открыто, и даже не пытается притвориться.

-Ты даже себя не мог исправить, Вик, - произносит он уже спокойнее, - Ты совсем ничего не помнишь, да?

-Оставь его в покое! - голос Бретты напряжен до предела, - Он только вчера вышел из Геборота, откуда ему все знать?

-Закатай рукава своей кофты, друг, - подсказывает Бастиан, но уже спокойнее, - И все сразу будет понятно. Странно, что ты не сказала ему сразу.

А ведь и правда. Я ведь помню, боль на кистях и предплечьях. Я ощутил ее вместе с мигренью, когда впервые очнулся в том страшном доме. Только вот потом эта боль забылась, или я был слишком поглощен творящимся кругом безумием. Я медленно стягиваю пальто, отворачиваю резинку рукава. Свитер плотный, скатать ровный валик никак не получается. Мои руки перерезаны вдоль и поперек буквами и целыми фразами, словно острой бритвой.


-Это и есть бритва, - соглашается сумасшедший рядом, - Пятый Прим до тебя хотел покончить с собой, когда понял, что ни в чем уже нет смысла. Говорят, кровищи было...

На левой руке буквы складываются в слово «Память», на левой - «Мнема». Ряды букв, словно бусины на нитке мелькают перед глазами никак не давая сосредоточиться. Что-то греческое. Мнемизм, кажется, это старая научная теория, гласящая о наследственной памяти.
Я смотрю на свои руки, отрываю взгляд от шрамов и поворачиваюсь к Бретте, застывшей в стороне.

-Если здесь порезы, - начинаю я медленно, стараясь собрать вместе совсем разрозненные мысли, - То, моя мигрень...

-От дробовика. И от шестого Прима, - мрачно заканчивает Бастиан за нее.

8.
Жилая комната Бастиана больше похожа на продуктовый и оружейный склад. Она находится в подвале, на минус первом этаже, вся завалена картонными коробками, смятыми сигаретными пачками и пустыми бутылками. Справа — ряд столов. Пистолеты, помповые дробовики, даже пара винтовок — все свалено в одну кучу, вперемешку с едой. Под ногами хрустят рассыпанные чипсы и хрупкие гильзы. Слева — продавленный лежак. Прямо — включенный телевизор, вместо белого шума транслирующий один за другим наборы букв. Рядом — монитор с включенными экранами камер наблюдения.
Дверь в комнату закрыта на два засова, два внутренних замка и один навесной. Снабжена цепочками и глазком. Будто этого мало, поверх прочного дерева, обшита кусками железа. Вышло криво, но надежно. Бастиан редко покидает свою комнату, а еще реже, к нему приходят гости.
Он ловит мой взгляд, кивает головой, указывает на шумящий телевизор.


-Я уверен, - говорит он доверительным тоном, - Что именно в этих буквах на экране есть большой смысл. Нужно только сложить их в нужном порядке, и тогда можно будет понять, как правильно перепечатать этот мир. Скорее всего, первый Прим, настоящий автор, сохранил истинный сюжет Обскуры в этих полосах и знаках, чтобы мы, его потомки, могли расшифровать и перепечатать вселенную заново.

-И как твои успехи? - фыркает Бретта ехидно, - Скоро доберешься до финала?

-Это очень сложно, - отмахивается Бастиан зло, - Я прочел сотни книг по криптографии — их здесь полно. Это сложнее криптограммы Бейла, тяжелее фестского диска, рукописи Войнича и шифра Дорабелла. Возможно, именно потому, что никто из нас не помнит верного сюжета книги, все Примы обречены на провал. Мы не можем воссоздать историю, которая нам не знакома. Особенно после четвертого Прима...

-А что сделал четвертый? - спрашиваю я.

-Четвертый Виктор сошел с ума, - холодно поясняет Бретта, - Осознание абсолютной власти над этим местом оказалось для него невыносимым. Он разрушил Обскуру до основания своими идеями и взглядами, которые он вливал в рукопись книги. Именно тогда появились очерки и контуры. Сперва их было немного, они казались слабыми, угрозы не представляли...

-Контуры... - протягивает Бастиан в пол-голоса, - Да, этих тварей здесь хватает, под дождем. Может, ты видел их из окна, а может, замечал на улице? Невзрачный человечек, один из толпы, лицо закрыто или отвернуто, идет себе по дороге вперед. Они редко нападают, если их не тревожить. Но бывает такое, что контуры голодны. Ты знаешь, как они приходят к тебе? Все начинается со стуков в дверь. Тихого, ненавязчивого, мерного стука. Контур может прикинуться ребенком, девушкой, старым знакомым или случайным гостем, которому нужна помощь. Они до сих пор помнят некоторые человеческие фразы, и могут их произносить на разные голоса. Особенно старые и прорисованные знают даже целые предложения, ведут себя понятно и естественно, как любой живой человек. Никогда не подходи к двери, когда на улице идет дождь. Не заговаривай с контуром и тем более, не открывай двери! Слышишь?

-Чем же они там опасны? - интересуюсь я, скептически поморщившись.

-Контур — не прорисованный персонаж. У них есть только оболочка. Ни мыслей, ни желаний, ни воспоминаний. Все, что у них есть — пустота. Они пожирают чужую память и ею живут. А у некоторых, они воруют части описания из сюжета, поэтому иногда контуры состоят из разных кусков тел и идей. Некоторые могут выглядеть, как люди и разговаривать, как люди, но они никогда не пьют и не едят! - торжественно заявляет Бастиан, - Это первое, что нужно запомнить, если хочешь остаться собой в Обскуре. Это знание — твое единственное оружие. Контура нельзя убить. Нельзя застрелить из пистолета, так что все это оружие в моем убежище — бесполезно. От них нужно только бежать куда глаза глядят. Дело в том, что контуры не могут попадать на некоторые сюжетные улицы и этажи зданий... Минутку, у меня есть карта таких мест...

-Бастиан, - одергивает его Бретта, - Ты знаешь, что мы пришли не за этим. И с контурами встречаться не собираемся.

- Ладно, к черту все эти разговоры, - соглашается он нетерпеливо, - Мы здесь говорим о том, что можно спасти, а не о том, как заново все разрушить. Что вам нужно? Что нужно тебе нужно от меня, Виктор?

-Как Примы до меня перепечатывали этот мир? - перебиваю я его, - Что они делали, чтобы исправить сюжет?

-Как? Да никак! Печатали на своей печатной машинке, - сплевывает Бастиан на пол, - Букву за буквой, строку за строкой, пока хватает сил, или пока не сойдут с ума. А утром все просыпались с газетой на пороге. Если, конечно, просыпались. Кроме вас, Примов. У вас для этого особое место. Геборот. От немецкого Geburt — рождение. Говорят, что первая глава Обскуры описывала как раз его, рабочий кабинет автора. Помнишь его, хоть немного?

-Немного, - отзываюсь я мрачно, - Никогда бы не подумал, что эта дыра может быть колыбелью мира. Больше похоже на ночлежку бездомных, чем на место сотворения судеб. Только... что-то с этим местом не так. Когда я там был, мне казалось, что это место — живое. И мне казалось, что я там не один. Но я помню кое-что еще. Пишущую машинку, о которой ты говоришь.

-Правильно, потому что там все и происходит. И происходило всегда, - вздыхает мой собеседник, - Вы приходите оттуда, и уходите обратно, когда решаете перепечатать мир на свой лад. Никто кроме Примов не может войти в Геборот. Многие персонажи пытались, но очерки сожрали их. Этих тварей в здании Геборота полно. Только авторы могут вернуться в свой кабинет, никого не встретить, найти нужную дверь и заправить белый лист в машинку. Если ты хочешь попробовать — ты знаешь, куда тебе идти. Но есть один момент: Обскура — неспокойное изменчивое место. Сегодня ты можешь войти в одно здание, а завтра ты выйдешь из него в другой части города. Здесь все нестабильно, все рушится, возникает и исчезает заново. И кабинета Прима там, где ты его запомнил, может больше и не быть.

-Послушайте, - говорю я, стараясь побороть головную боль, которая начала пульсировать с новой силой, - Кто-нибудь из вас может мне рассказать хоть примерный сюжет? Поймите, мне нужна основа. Я же писатель, я смогу интерпретировать, изменить, переделать все, что здесь происходит. Дайте мне только ориентиры, чтобы я смог закончить эту историю. Бретта, Бастиан, вы можете мне помочь?

Бретта молчит, мрачно разглядывая угол, Бастиан бесцельно водит стволом пистолета по стенам.

-Эти слова, точь-в-точь, звучат уже девятый раз, - говорит он наконец, обратив на меня внимание, - Неужели всесильный Прим не может понять, что ни один из нас, ни я, ни Бретта, ни Эмилия, ни Клаус, никто не знает как все должно быть? Неужели ты возомнил себя умнее и талантливее всех предыдущих авторов, Виктор?

9.

Среди всей глупости человеческого мира, есть омброфобия. Это одно из самых странных и загадочных отклонений психики в современном мире. В переводе с греческого — навязчивый страх попасть под дождь. Нелепо, не так ли? Что может быть страшного в дожде? Меня раньше всегда веселили подобные страхи, но теперь я начал иначе смотреть на эту ситуацию. Обскура не любит шутить, да и внутренним ощущениям здесь доверять правильнее, чем собственным глазам и рассудку.
Дождь начинает накрапывать на пол-пути до кафе, куда мы с Бреттой хотели вернуться до наступления темноты. Тряпичное небо темнеет, набухает, прорывается струями воды, и бликами жестяных молний, подвешенных на проржавевшей проволоке. На улицы города опускается мутная серая поволока и молочный клубящийся туман. Один за другим вспыхивают неяркие оранжевые фонари, мигают черные буквы под стеклом светофоров на пустынных перекрестках. Где-то вдали слышен одинокий шум проносящихся машин. Пустой троллейбус с задернутыми шторками медленно проплывает в конце улицы.

-Время у нас нестабильно, - говорит мне Бретта, пока мы шагаем дворами от полицейского участка, - Нельзя точно сказать, когда будет вечер, когда придет ночь. Бывает такое, что день длится не больше часа, а вот ночная темнота растягивается на недели. Несколько перепечаток назад, мы около месяца не покидали кафе, потому что улицы наводнили очерки. И все из-за того, что Прим не указал в своем черновике, во сколько этот дождь начался и когда закончился.

-И чем же мы занимались в кафе? Пили зеленый чай?

-Тогда у нас был бесконечный запас кофе, пива и пиццы, - вздыхает Бретта, тревожно оглядываясь по сторонам, - А сейчас такого разнообразия уже не будет. Мы не люди, Вик, и пища для нас уже не является необходимостью. От алкоголя ты пьянеешь, вкус пищи чувствуешь, но по факту, для тебя не существует ни голода, ни жажды. Теперь это только развлечение. Послушай, нам надо где-то переждать дождь. До кафе еще далеко, а на дороге можем столкнуться с очерками. Здесь недалеко есть одно место... антикварная лавка. Там уже давно никого нет. Во всяком случае, я на это надеюсь. Это очень необычное место... но я думаю, что если мы не будем лезть на рожон, все будет хорошо.

Я не пытаюсь спросить, что так пугает ее, и просто иду следом, ощущая себя Алисой, нырнувшей в кроличью нору. Наверное, так себя чувствуют люди, оказавшиеся в кошмарном сне, которые никак не могут проснуться. Разберут ли меня на идеи очерки, перепечатает неизвестный автор или кто-то пустит очередную пулю в лоб — уже не играет роли. Мы продолжаем дорогу в полном молчании.
На удивление, это место я помню. И даже не ошибся с его расположением. Когда-то я покупал здесь сувениры для Хеллы, и кажется, даже знал хозяина магазина. Антикварная лавка оказалась почти в самом конце улицы. Небольшой уютный магазинчик, выложенный белым кирпичом и украшенный витиеватой вывеской с неброским названием «Дверь в прошлое. К. Крузер и сыновья». Ко входу ведет тропинка, выложенная камнем и украшенная клумбами разномастных цветов. Все сохранилось точно так, как и было в моей памяти. Эта картина была бы умиротворяющей, если бы здание лавки, кусты, да и камни мостовой не левитировали в полуметре над землей и не плавали в воздухе. Символический деревянный заборчик вокруг, который я так хорошо помнил, даже не покосился и блестит в свете молний свежей синей краской.
Мы пересекаем мостовую, поднимаемся на крыльцо, Бретта поворачивает дверную ручку и дверь без шума открывается. Возможно, в Обскуре не принято закрывать двери, в отличие от Глёкнера. Мы переступаем порог за минуту до того, как дождь превращается в настоящий ливень. Тяжелые свинцовые капли барабанят по застекленной двери, стучатся в окна, шумят по невысокой крыше, словно крылья бабочек.
Внутри лавки чисто и сухо. Блестят в темноте витрины, вздымаются полки и шкафы по обеим сторонам, отсвечивают тяжелые люстры под потолком. Я с надеждой щелкаю выключателем у входа, но электричества нет и Бретта зажигает свечи в витом железном канделябре под рукой. Темнота вздрагивает, бледнеет и отползает в стороны, расступаясь перед нами. Кажется, ничего не поменялось с того самого момента, когда я был здесь последний раз. Те же деревянные столы, тот же антикварный гардероб в углу, те же картины кисти Адама Бенно, Германа Байша и Артура Кампа в тяжелых рамах. Кажется, когда-то французский живописец и писатель ХХ века Эжен Фромантен сказал, что живопись — это искусство выражения невидимого через видимое. А всем известный Леонардо да Винчи говорил, что живопись — это поэзия, которую видят, а поэзия — живопись, которую слышат. Я всегда любил искусство.
И да, я был здесь. И кажется, совсем-совсем недавно. Возможно за день до того, как проснулся в Обскуре, а может быть, и еще позже.


-Когда я был здесь последний раз на моей памяти, - говорю я, разглядывая картины с жадностью разбогатевшего за одну ночь бедняка, -Это место мне казалось другим. Оно было... как бы это сказать правильно...

-Меньше, - подсказывает мне Бретта, подкуривая сигарету от огня свечи, - Одна из прихотей Краузера, пока еще он был в сюжете. Его магазин постоянно меняется. Исчезают одни комнаты, за ними появляются новые, стены то растягиваются, то сужаются. Возникают целые этажи. Ты рассказывал, как однажды проблуждал здесь несколько часов, пока не нашел выход. В тот день ты купил у Краузера свои карманные часы, которые носишь теперь.

-Чем опасно это место? - спрашиваю я, прохаживаясь между витринами с разложенными под стеклом иконами, портсигарами и курительными трубками. Молчаливые гипсовые бюсты неприязненно смотрят на меня в дрожащей темноте, - Почему ты не хотела идти сюда?

-«Дверь в прошлое» не просто магазин, - говорит мне Бретта, стряхивая пепел на пол, - Никто не знает, что за аномалия находится в этом месте, но иногда здесь можно встретить персонажей и героев старых сюжетов. Людей из минувшего прошлого, домашних питомцев, которые давно умерли, найти вещи, которые разбиты или потеряны. Эти стены будто знают твою историю, каждую твою мысль или идею и перечитывают тебе ее. Во всяком случае, так случается с обычными персонажами. Что происходит с Примом — виднее тебе. Теперь это один из главных феноменов Обскуры. Эта лавка, Маяк на западе, да старый лунопарк на выезде из города...

-Так почему это место опасно? Что плохого в том, чтобы встретиться с прошлым?

-Многие отсюда уже не возвращаются, - отвечает Бретта нехотя, - Или теряются в комнатах, которые появляются и исчезают, словно в лабиринте, или уходят с теми, кого уже нет. А если их перепечатывает Прим, о том, что с ними произошло они уже не помнят сами. Пока город был полон этого места сторонились, а когда осталось меньше десятка человек, ходить сюда стало уже некому. Мне говорили, что изначальный Прим купил в реальном мире свою пишущую машинку именно в этом магазине. Вот и решил увековечить этот момент. А все остальные, кто был до тебя, решили внести еще и свою лепту.

-Милое местечко, - мрачно констатирую я факт, пробираясь за стойку продавца. Дверь не закрыта на замок и легко уходит в сторону, - А что там дальше?

-Всегда по разному. В прошлый раз там стояли шкатулки с камнями, а за три дня до этого вниз уходила винтовая лестница на несколько этажей вниз.

-А сейчас тут лежат часы, - вздыхаю я, разглядывая десятки одинаковых настенных хронометров, разложенных на полу под ногами. Все они исправны, усердно заведены, протерты от пыли и синхронно отбивают секунду за секундой. Вместо пометок времени по кругу идут двенадцать букв. «П-О-З-Д-Н-О», читаю я вслух первую половину. Поблескивая стеклом часы безразлично глядят на меня.

-Они не лежат на полу, - вздыхает Бретта, подходя ближе, - Они висят на стене. Просто пространство снова искажено и повернуто против часовой стрелки. Видишь, дверь из комнаты на потолке, прямо напротив? Никто не знает, что тут происходит, и почему, я же говорила.

Остаток ночи мы проводим в торговом зале антикварной лавки при свете трех горящих свечей. Уставшая Бретта задремала на небольшом угловом диванчике у окна, ко мне же сон упорно не приходит. Сперва я пытался отвлечься чтением первой попавшейся на глаза книги, но это оказалось ничто иное, как Библия. Видимо, прошлый Прим был религиозным человеком, ибо текст сохранился от и до, но когда я осознал, что перечитываю один и тот же отрывок несколько раз, то понял, что никак не могу уловить смысл. Я укрываю свою спутницу пальто, задумчиво хожу вдоль окон, меряя шагами расстояние между углами комнаты. Сперва шагов было двенадцать, потом их количество выросло до пятнадцати, а за тем уменьшилось до десяти. Но чтобы стены сжимались или раздавались в стороны я так и не заметил. Часы за дверью продолжали настырно тикать.
Монотонный дождь вгонял в уныние, и я подумал, что нужно заняться хоть каким-то делом, чтобы просто не сойти с ума. Пытался думать над предстоящей работой Прима, о перепечатке Обскуры, о восстановлении сюжета, но понял, что зная историю лишь двоих жителей города о судьбах вселенных можно забыть. Необходимо переговорить со всеми обитателями этого места, прежде чем браться за дело. Даже если изначальной версии не знает никто, стоит дать волю фантазии и восстановить утерянные части, как реставратор восстанавливает погибшее творение искусства. В конце концов, я творец этого мира в не меньшей степени, чем первый Виктор Венцель, а значит знаю все то, что знал и он. Завтра же утром следует поговорить об этом с Бреттой, узнать все, что известно ей. А после.. нужно вернуться в Геборот и исправить все, что натворили Примы до меня.
Навязчивое тиканье часов продолжает действовать на нервы.
Стараясь не разбудить девушку я иду к двери, прихватив с собой одинокую свечу. Дверная ручка теперь другая — вместо прежней теперь тяжелое металлическое кольцо. Ржавые петли натужно скрипят. Вместо хронометров комната полна мягких игрушек. Они свалены в кучу, разбросаны по полу и по потолку, словно увязли в паутине. Некоторые из них разорваны на части, некоторые лишены голов и лап. Вата и синтипоновый наполнитель мягко пружинят под ногами. Несколько минут я рассматриваю эту мрачную картину, после чего захлопываю дверь. Остается впечатление, что я посмотрел на что-то запретное, чего не должен был встречать. Механический стук часов возобновляется.
Я поправляю пальто на Бретте и снова встаю у окна, стараясь разглядеть хоть что-то за пеленой дождя. Очерков за стеклом немного — около дюжины темных укутанных фигур под зонтами, беспрестанно возникают и исчезают по обеим сторонам улицы, растворяются и проступают из абсолютной темноты. Несколько раз я слышал заглушенные ливнем голоса, несколько раз сгорбленная тень приближалась к окну, словно заинтересованная тусклым желтым светом. Однажды кто-то осторожно дернул ручку входной двери, словно проверяя не заперто ли. Больше спокойствия ничто не нарушало.

Я осторожно опускаюсь возле Бретты, устало закрываю глаза, откидываюсь на спинку дивана, стараясь успокоиться и собрать все свои мысли воедино. Идей так много, что они просто шумят в ушах и зовут наперебой. Проливной дождь убаюкивает. Я почти засыпаю, когда тиканье часов внезапно прекращается и исчезает. Действует это так же бодряще, как стук в дверь для параноика.
Стараясь не облить руки горячим воском, вооружившись свечей я снова бреду в полутьме ко входу в другую комнату. Дверь на этот раз пластиковая, эдакий офисный вариант. Я нажимаю на ручку и тяну ее на себя. Впереди — громадная, погруженная в темноту помещение. Прямо передо мной — несколько тяжелых столов с неглубокими емкостями и блестящими бутылями тусклого стекла. Растворы и реагенты. Все залито мутным красным светом. Комната проявки фотографий с натянутыми лесками на уровне глаз, где развешены свежие снимки. Интересно бы знать, откуда антикварная лавка «Дверь в прошлое» откопала это место, или Обскура решила так посвятить меня в свое далекое прошлое.
Я подхожу ближе, разглядываю фото в красной полутьме. Часть снимков слишком плохого качества, чтобы можно было хоть что-то рассмотреть, но одна из карточек все равно привлекает мое внимание. На картинке — ясный солнечный день. Я явно вижу это, хоть изображение черно-белое. Или мое воображение слишком разыгралось и теперь подсказывает мне, или я на самом деле был там. Когда-то. Интересно, как давно произошло это событие? На фото видно часть парка развлечений. Я различаю шатры аттракционов и извилистую спираль высоких американских горок где-то вдали. На снимке веселая светловолосая девушка. Это Бретта. А возле нее — мальчик и девочка лет десяти. В их руках мороженное и сладкая вата. Они смеются.

Я несколько минут созерцаю снимок, словно пытаясь вспомнить что-то давно забытое, и потому — такое важное для меня. Что-то связанное с этим днем, а может быть, и с этим снимком. Головная боль просыпается, лениво потягивается, нехотя начинает точить когти.
Дождь на улице слабеет.

Тени бледнеют и отступают в углы комнаты. Наступает новый день.

10.
Сонный город был полон тумана и тишины. Дождь закончился уже больше часа назад, но мутная поволока лежала на его мельтешащих улицах тяжелыми ватными клубами. В пелене тонули звуки, терялись очертания многоэтажек, исчезали и меркли тени по обеим сторонам дороги, словно кто-то неловко владея кистью, решил закрасить Обскуру свежими белилами.
Мы вышли из лавки сразу после рассвета, как только отступили первые очерки. Никто из нас не видел, как это произошло, просто в один момент улица стала пустой и холодной, как железный стол в морге, а тряпичное небо приобрело грязно-серый цвет. Бретта потянула меня к выходу, да и сам я оставаться в этом месте упорно не хотел. Или вторая бессонная ночь так сказывалась на моем рассудке, или о себе давала знать паранойя, но все время я чувствовал на себе чей-то изучающий взгляд, хотя за это время нас никто так и не потревожил. Покидали мы место ночлега с облегчением, даже не закрыв за собой дверь.
Бретта предложила прогуляться до маяка, взглянуть на изменившийся город и поговорить с местным смотрителем — старым Клаусом, старожилом этих мест. По ее словам, если кто-то и должен знать изначальный сюжет, то только он. По ее словам в книге Клаус был одним из ведущих персонажей, поэтому перепечатать его никак не могли. Клауса я помнил смутно, а вот маяк остался в памяти намного лучше. Кажется, когда-то я любил гулять рядом с ним, когда искал уединения и вдохновения, но что стало с маяком сейчас оставалось только гадать. Возможно, что Прим и не тронул маяк, не коснулся старого Клауса (черт его знает, почему и в Глёкнере, и в Обскуре, его именовали только так, и никак иначе, будто ему не придумали фамилию), но над дорогой автор поиздевался, как мог.
Немного дальше, за перекрестком под бесполезным светофором, дорога превращалась в мешанину из мелких камней, расколотого бетона, сбитого асфальта и беспорядочных букв, рассыпанных, словно сор на полу. Все они были сцеплены между собой потрескивающими волокнистыми веревками, словно кусками арматуры, которые тянулись далеко вперед и исчезали в дали. Между символами, в разломах и трещинах виднелся ослепительно белый цвет чистого листа — Прим явно не желал продумывать внешний вид своего города. Создавалось впечатление, что Обскура пережила даже не землетрясение невероятной силы, а настоящую бомбежку, чудом сохранив многоэтажки возле эпицентра взрыва.
Как заметила Бретта, однажды от города так откололся один из центральных кусков после перепечатки. На этом фрагменте жило около десяти важных для сюжета персонажей, но в новую версию книги они уже не попали. Что происходит с теми, о ком забывает Обскура остается только гадать.
После нескольких минут сомнений, мы убедились, что путь к маяку этой дорогой теперь заказан. Кое-какие места и разломы в дороге еще можно было перешагнуть или перепрыгнуть, но определенные участки, достигавшие не меньше пары метров в длину так легко преодолеть было уже невозможно. Бретта предложила обойти место аномалии через кладбище. Оно как раз было от нас по правую руку, если уйти из этого сектора, да и по времени мы теряли совсем немного. Место расположения кладбища я помнил отчего-то слишком хорошо, поэтому согласился не сразу. Такое же чувство посетило меня вчера, в антикварной лавке, но убедительных аргументов для отказа я придумать так и не смог.
Дорога до кладбища оказалась еще короче, чем мы думали изначально.
Мы миновали расколотую дорогу, пересекли несколько обветшалых завалившихся домов с пустыми грязными стеклами и углубились в темноту кустарника, который поднимался здесь сплошной стеной. Пока мы пробирались через ветки, упорно закрывающие дорогу и норовящие ударить по лицу, не хуже хлыста, я думал о том, как выглядело кладбище в Глёкнере, когда я посещал его последний раз. Мрачная торжественность могильных плит, тяжелые кованные ограды, трагичная монументальность старых склепов и памятников — все это довольно четко вставало перед глазами. История Глёкнера насчитывает немало веков, и многое из этого, отражается как раз в погребальной архитектуре. Неожиданно для себя я осознал, что не хочу знать, как изменили кладбище Примы на этот раз. Метаморфоза этого места была бы чем-то слишком богохульным и отвратительным, но видимо авторы до меня считали иначе. И в этом я смог убедиться, когда из зарослей мы вышли на скудный серый свет.
Кладбище Обскуры представляло собой идеально ровный прямоугольник, разделенный на участки, ячейки и секции, словно вымеренные по линейке. Размер кладбища был таким громадным, что стоя у одного края, невозможно было увидеть следующий. Вместо надгробных камней и памятных плит на каждом отрезке, символизирующем очередную могилу, стояла механическая печатная машинка с заправленным в нее бумажным листом. На листах были напечатаны имена и фамилии персонажей, а строкой ниже, коротко и лаконично значилась причина смерти. «Кристиан Гроссер. Перепечатан», «Штефен Диттмар. Вычеркнут», «Хильке Фальк. Стерта», «Иоганна Шауфер. Корректировка второй главы». Между могильными листами пролегали узкие тропинки из полиграфического картона ровно и четко, соблюдая идеальный геометрический узор. Каждая могила, помимо этого, была отгорожена рядами остро заточенных простых карандашей с тонким грифелем, вместо привычной оградки. Возле самого края стояла внушительных размеров вывеска с надписью «Центральное кладбище города Глёкнера. Занято 13, 794 места».

-Это место никто не перепечатывает, да и от Примов оно не зависит, - констатирует Бретта, наблюдая за моей реакцией, - Существует просто так, вне сюжета. Все, кого забыли напечатать, или решили вычеркнуть рано или поздно будет значиться здесь. Не знаю, есть ли что-то в этих могилах. Даже не знаю, кто размещает их. Когда-то у нас был свой гробовщик, но теперь он лежит в двадцатом ряду к югу от края.
После одной из корректировок, из всего города пропали карандаши и ручки, кстати говоря. Только спустя несколько недель, мы обнаружили их здесь. На кладбище.

Я не ответил ей, и Бретта осеклась. Я жадно читаю имена, пытаясь обнаружить хоть что-то знакомое, но все траурные листы отдают чем-то искусственным и синтетическим, словно кусок резины. Где-то здесь, в картонных гробах, под бумажными плитами лежат мои родные и друзья. Здесь похоронена Хелла, здесь похоронен я сам, кажется уже восемь раз. Никогда не думал, что осознание собственного бессмертия может так угнетать. Мы минуем ряды невзрачных одинаковых могил, в каждой из которых лежит свой персонаж и своя история, пока я не останавливаюсь у первого попавшегося бумажного надгробия. «Моника Мойсснер. Откорректирована в шестой главе». Я никогда не знал Моники, и даже не думал, что ее судьба может быть важна. Тяжелое бессилие и полнейшее отчаяние накатывает сплошной волной. Я присаживаюсь на колено, разглядываю печатную машинку, поднимаю взгляд на Бритту.

-Если я был... если я остался Примом Обскуры, как я мог допустить, чтобы все эти люди лежали здесь? Как я мог похоронить здесь весь город? Как я мог взять на себя ответственность за столько жизней?

Бритта сперва не отвечает, а после кратко пожимает плечами.

-Геборот как-то меняет вас. Никому, кроме тебя неизвестно, что происходит в вашем рабочем кабинете в момент новой печати на самом деле. Все Викторы сходят с ума, когда в их руки попадает судьба нашего мира. Впрочем, если ты сомневаешься, что ты Прим, попробуй что-нибудь написать. Для начала, от руки. Без своей печатной машинки Обскуру ты не перекроишь, но изменить какую-то мелочь для Прима — раз плюнуть. Ты уже делал так. Маленькие чудеса.

Я обламываю кончик простого карандаша из ограды поблизости, подношу его к напечатанной эпитафии. Написать что-нибудь — эта штука пострашнее синдрома белого листа, и перебороть себя намного сложнее. Вместо привычного гула мыслей остается только звенящая пустота.

-А что я должен написать? - этот вопрос тоже кажется не таким простым, каким был изначально.

-Хоть что. Прим до тебя описывал бабочек и птиц. Они живут недолго, но ведь все равно... живут.

Писать обломком грифеля неудобно и неловко, карандаш скользит по бумаге, но я вывожу несколько слов на изломе страницы. «На могиле Моники Мойсснер ярко цвела гербера». Проходит несколько секунд, затем длинная, как вечность, минута тишины. Карандаш я прячу в карман, устало встаю на ноги, с горькой усмешкой поворачиваюсь к Бретте, скупым жестом указывая на белый лист перед собой.

-Видишь? Разве после того, что написал Прим, вся могила не должна расцвести, как сад? Бретта, милая, вы все ошибались, я не...

-Тише, Вик, - на лице девушки мелькает нежная краткая улыбка — Смотри.

У края могилы Моники, через пустоту и картон стремительно прорастает один крохотный цветок. Острые листики с затейливым узором, непрочный тонкий стебель, тяжелый ярко-желтый бутон покачивается в такт ветру. Моя гербера напоминала даже не цветок, а наивный детский рисунок, но здесь, среди четкого геометрического превосходства казалась настоящей оранжереей.

-Невероятно, - говорю я полушепотом, почти не веря своим глазам, - Ты же тоже это видишь?

-Когда-то ты мне сказал одну фразу, которую я очень хорошо запомнила, - отвечает мне Бретта, с улыбкой наблюдая за моей реакцией, - И мне кажется, что эти слова нужнее тебе сейчас. «Для этого мира, я сделаю все, что смогу, потому что я смогу все».

-И что я сделал после этого?

-Тогда ты лишил меня памяти.

11.
Вокруг мест, которые дошли до нас с глубокой древности, царит некая незримая аура загадочности и мистицизма. Старые особняки, заброшенные психбольницы и кладбища, забытые склепы и опустевшие приюты, все это является частью городских легенд и мрачных сказок, которые переходят из уст в уста каждое поколение. Маяки, достоявшие до наших дней со средних веков, тоже не являются исключением и байки про них не поместятся в одну книгу, если записать их одну за другой. Ярким примером можно считать любопытную историю, произошедшую много-много лет назад в одна тысяча девятисотом году на острове Эйлин-Мор, который входит в состав Внешних Гибридских Островов. Слышали об этом случае? Мимо острова проходил пароход «Арчер», и пассажиры на борту заметили, что маяк погас. В это же время на Эйлин-Мор была отправлена спасательная шлюпка, в обязанности экипажа которой входило выяснение ситуации и оказание помощи. Когда спасатели прибыли на крошечный остров, общая площадь которого была чуть больше половины километра, то обнаружили, что маяк давно заброшен, а сам остров пустует. Куда исчез смотритель так и остается настоящей загадкой. Стоит ли говорить, что новый смотритель, прибывший на Эйлин-Мор, смог вынести на своей работе не более месяца и отказался от должности, сославшись на постоянную тревогу, гнет и ощущение опасности. Что было на маяке на самом деле неизвестно. И неизвестно, что там происходит до сих пор.
Маяк в Глёкнере не может похвастаться такими историями. Во всяком случае, он никогда не гас, его не осаждали призраки, а смотритель никуда не пропадал и занимает свой пост уже четверть века. Сам маяк — высокая темная башня из дикого камня величаво возвышается на утесе, уходящем в море. В реальной жизни, как я помню, сюда постоянно прибивались туристы, а здесь, в Обскуре, не осталось даже чаек. Даже моря не осталось, если не считать набивший оскомину ослепительно белый простор чистого листа, простирающегося за утесом. Мелькавшие на его поверхности буквы и слоги иногда можно было принять за круги на воде или слабый прибой. Бретта говорила, что иногда, в шторм, к берегу несутся целые страницы и предложения, но сегодня бумажное море было спокойныым. Тяжелое набитое ватой небо в этом месте казалось особенно низким и грозило вот-вот зацепиться за высокий шпиль.

Старый Клаус Грубер (слава Примам, у него все же есть фамилия) жил возле маяка последние двадцать пять лет, после смерти предыдущего смотрителя. Он был начитан, вспыльчив, мрачен, с таким тяжелым характером, что им можно было ковать металл. Даже внешне Клаус напоминал свой маяк — такой же серый, громадный и нерушимый.
Когда-то, мой предшественник, Виктор Венцель решил откорректировать его семью, и лишил старика жены, двух дочек и внука. Не знаю, было ли это запланировано изначально, или Прим решил сотворить экспромт, но Клаус этого не вынес. Он хотел покончить с собой и бросился с маяка, прямо на острые прибрежные камни. Клаус умер, но Прим напечатал его заново. Теперь на груди старика, среди узора букв и литер навеки осталось вбитое слово «Одиночество». Он даже не пытался скрывать свое прошлое, в отличие от Бретты, и казалось, даже не обращал на это внимания.

У подножья утеса стоял его небольшой домик, узкая дорожка за ним, петляя между камней, вела напрямую к башне.
В наше время большинство маяков управляются с помощью компьютеров, поэтому такая профессия, как смотритель, уходит в далекое прошлое. Но Обскура оказалась консервативным местом. Здесь все оставалось так, как было задумано изначально. Впрочем, Клаус не слишком-то и хотел менять свою жизнь, в отличии от Бастиана. А если и хотел, то мне, как новоявленному Приму это было неизвестно.
На наше появление он отреагировал с полным безразличием, даже не изменился в лице. Он чмокнул Бретту в щеку, а руку, которую я протянул ему в знак приветствия, просто напросто проигнорировал. Он не пригласил нас в дом,а только нарочито захлопнул дверь и запер ее на ключ. Если к Бретте он относился хоть с толикой уважения, то меня вообще предпочитал не замечать, даже несколько раз бесцеремонно двинул плечом, проходя мимо. Ситуация начинала раздражать, но я терпел старого скрягу, сцепив зубы. На вопросы Бретты он отвечал коротко, словно рубленными фразами, стараясь как можно скорее закончить разговор.

Насколько мне известно, Клаус, как персонаж, имел под собой реальную основу и был отражением реально существующего человека, поэтому Примы его не тронули. Однако, какую именно роль в сюжете Обскуры он играл, и почему так важны старый смотритель и маяк, оставалось загадкой. У меня же этот человек вызывал лишь только злость, вместо предполагаемого уважения — уж слишком заносчиво тот себя вел, не смотря на свой почетный возраст.
Он мерно покачивался перед нами в своем видавшем виде кресле, туманно разглядывая то меня, то белые волны невдалеке, то свою прогоревшую трубку с лопнувшим мундштуком. Вид у него был, как у человека, мысли которого находятся где-то далеко-далеко.

-Эмили не стало. Как не стало до этого Маркуса, Эдвины и Луизы, - мрачно говорит он, словно нарочно растягивая слова, - Я вчера ходил к ее дому на Синвер-роуд, как только обнаружил газету под дверью. Там больше ничего нет. Даже особняка на горе, помнишь? Просто ровное пустое место. И надпись «откорректировано» на ближайшем столбе. Ты уже была на кладбище? За последнюю перепечатку там добавилось двадцать шесть человек.

-Ты, я, Виктор и Бастиан, - предательски дрожащий голос Бретты выдает волнение, - Это все, кто остался в живых в Обскуре? Неужели больше никого не осталось?

-Я слышал, что кто-то остался за обвалившимся мостом на юге. Правда, там кроме пары заводов ничего не было даже изначально. Поэтому если кто-то там и выжил, то точно не доберется сюда. Может, оно и к лучшему. Но все же, я рад, что ты не пострадала от перепечатки, милая, - обращается он скрипящим голосом к Бретте возле меня, - Я волновался за тебя. Приятно знать, что в нашей дыре еще остались хорошие люди. Правда, я не пойму, зачем ты привела его с собой.

-Я тоже рада видеть, что ты не пострадал, - в голосе Бретты звучит неподдельное тепло, - Виктор хочет поговорить с тобой о сюжете. О начальном сюжете. - добавляет она, делая ударение на первом слове.

-Почему он думает, что я знаю о сюжете? - удивленно вскидывает седые брови старик, - А даже если и знаю что-то, почему я должен с ним об этом говорить?

-Если что, я тоже здесь нахожусь, - перебиваю я его злобно, - И я не люблю, когда обо мне говорят в третьем лице. Вы ненавидите меня просто так, или этому есть причина? Я вашу жизнь тоже испортил?

Бретта явно не хочет встрвать в спор, оказавшись между нами, как между молотом и наковальней. Клаус утомленно смотрит на меня, выпускает облако удушливого дыма. Туманные неясные глаза внимательно следят за каждым моим движением.

-Меня мало волновало, когда ты, возомнив себя автором, уничтожил половину города. Меня не касалось, когда ты строил из себя Бога и менял судьбы в Обскуре. Но когда ты перепечатал море и маяк, - он говорит спокойно, но твердо. Каждое слово обрубает, будто ножом, - Когда ты перепечатал мою семью, то ты отнял у меня все, что было. Мне плевать Прим ты, или Бог, или сумасшедший с манией величия, но то, что ты хочешь изменить тебе не по зубам. Нового изменения Обскура не перенесет.

-Море я вижу... Вернее то, что от него осталось. Но я еще и ваш маяк перепечатал? - это звучит слишком абсурдно, чтобы оставить без комментария.

Бретта молчит. Кажется, эту историю она тоже слышит впервые. Она не пытается вклиниться в разговор, просто внемлет нашим словам. На какой-то момент мне становится не по себе, когда я представляю, что потеряю единственного своего союзника в этом шизофреническом мире.

-В четвертом или пятом черновике ты превратил маяк в неприступную башню без входа. Обнес его диким камнем и убрал дверной проем. Я не знаю, кого ты туда заселил на этот раз, но то что звучит и воет оттуда по ночам не дает даже уснуть. И так каждую ночь, - отвечает старик злобно. В глазах его плещется чистая, ничем не замутненная ненависть, - Ты задумал начать все заново? Думаешь, что тебе по плечу работа творца? Что ж, дерзай. Только я не верю в успех твоего дела. Да и тебе самому я не верю. Поэтому на мою помощь можешь не рассчитывать, Виктор Венцель. Не ты первый Прим, может, и не последний.

Упрямство старика начинает раздражать. Стоит преподать ему урок в новой книге. Нужно сделать так, чтобы он пожалел о своих словах. Ничего, старая развалина, когда я доберусь до Геборота, мы узнаем кому и что по плечу. На секунду меня обуревает гнев и чувство стыда, но я успеваю взять себя в руки.

-Но вы же можете рассказать мне начальный сюжет? - я с удивлением слышу в своих словах даже не просьбу, а мольбу, - Хоть немного? Я смогу исправить прежние ошибки. Да и что терять теперь, когда нашего города почти не осталось?

-Это наш город, а не твой, - злобно обрывает меня Клаус, выпустив очередной клуб дыма из трубки, - Я не стану тебе помогать, если даже от этого будет зависеть моя собственная жизнь. Просто я слишком убежден, что завтра проснусь с новой газетой под дверью и ничего не поменяется. Кроме деталей, да пары улиц. Впрочем... - его речь несколько смягчается, морщины на лбу разглаживаются, - Я дам тебе одну вещь, которую ты оставлял мне в прошлый раз. Ты заранее знал, что твой план не сработает и попросил вернуть тебе это, когда появишься снова.

Клаус протягивает мне маленький резной ключик из блестящего металла. Никаких обозначений на обеих сторонах, ни рисунков, ни символов. Такой ключ может открывать сундуки, а может оказаться и ключом от квартиры. Я разглядываю ключик, взвешиваю его на ладони. Старый, местами поцарапанный, довольно тяжелый.

-Ты заявился ко мне вечером, накануне печати. Нес какой-то бред про новое будущее и скорую свободу. Был пьян, как обычно. Или сошел с ума, что даже вероятнее. Я выставил тебя вон. Что было потом — тебе виднее.

-Но что открывает этот ключ?

-Без понятия, - хмыкает старик, снова принимаясь за свою трубку, - Я никогда не хотел этого знать, а ты никогда и не говорил. Попросил передать вещицу — хорошо, я передал. Больше ничего для тебя сделать не могу. Сюжет мне неизвестен, а даже если бы я что-то и знал, все равно не сказал бы. Потому что для того, чтобы создавать миры нужен талант, а не бездарность со своей единственной книжкой. Всякий раз, когда ты приходишь ко мне за помощью, ты обещаешь все исправить и вернуть на свои места. И что в результате? Твои попытки не улучшили Обскуру, а только еще больше разрушили ее. Я дам совет, и это единственное, что я могу сказать. Оставь нам хотя бы то, что есть сейчас. Что ты хочешь от меня еще, Прим?

Я бессильно смотрю на Бретту, ожидая ее поддержки, но девушка безмолвно отводит глаза. Клаус замолкает и снова раскуривает трубку.

12.
Среди множества психологических феноменов, знакомых среднестатистическому жителю нашей планеты, самым ярким является «дежавю» — ощущение повторения ситуации, будто случай уже происходил ранее, с тем же человеком, при тех же обстоятельствах. Для этого необходимый порог схожести не должен превышать всего-то шестидесяти процентов. Название следующего по частоте синдрома звучит, как «прескевю» - это то самое ощущение, когда мы не можем вспомнить знакомое нам слово, а оно так и вертится на языке. Третий синдром этой линейки наиболее редок — он называется «жамевю». Он заключается в том, что ты сталкиваешься с человеком, или попадаешь в ситуацию первый раз, но на сам деле они тебе хорошо знакомы.
Мы проходим с Бреттой мимо застекленной витрины книжного магазина с выставленными на ней плакатами, вывесками и рекламами, где вновь и вновь яркие цвета и жизнерадостные слоганы восхваляют последнее творение местного писателя Виктора Венцеля. «Остров Чудес» глядит на нас с каждой полки, таращится с баннеров, пристально наблюдает с фотографий. Я не помню ни слова из этой книги, хотя должен досконально ее знать. Бретта, подавленная и замкнутая после беседы с Клаусом даже не смотрит по сторонам.
Идти нам больше некуда. Эмили откорректирована, Бастиан сходит с ума в своем бункере, пытаясь расшифровать белый шум, а Клаус выставляет нас на улицу незадолго до дождя, который начинает срываться с тряпичного неба, словно трубопровод в очередной раз дал течь. Больше в Обскуре не осталось жителей, если исключить очерков, да неизвестных тварей, которые могут поджидать в темноте. Идти через весь город к разрушенному мосту, за которым теоретически могли остаться выжившие не имело никакого смысла.
Клаус захлопнул перед нашим носом дверь, как только мутный дневной свет стал еще более тусклым. Конечно, он не желал видеть только меня, и я предлагал Бретте остаться на маяке, во всяком случае, там намного безопаснее, чем ночью на улице, но она отказалась на отрез. Теперь мы спешили назад, подгоняемые поднявшимся ветром и первыми холодными каплями, которые оставляли забавные узоры в дорожной пыли. Неумолимо надвигался вечер.

Куда мы шли — тоже было большой загадкой. До антикварного магазина или кафе было слишком далеко, пустые остовы многоэтажек кишели изнутри рядами букв и кусками слогов, как труп на обочине кишит червями. Магазины и киоски, которые виднелись по обеим сторонам улицы оказались прочно запертыми, точно автор забыл описать их изнутри.
Первых очерков мы заметили еще издали.
Они появлялись из темноты, медленно выползали из подъездов домов, кутаясь в плащи, пальто и капюшоны. Сперва они казались едва заметными тенями, проступающими под потоками усиливающегося дождя, но с каждым шагом становились все ярче и насыщеннее, словно обретали плоть и цвет. И еще их было чертовски много. Серая угрюмая волна смазанных и туманных упоминаний обезумевшего автора выплескивалась на дорогу, перетекала из стороны в сторону, неторопливо брела от перекрестка к перекрестку в оглушающей сюрреалистичной тишине. Мерно покачивались поднятые над головой зонты. Было в этом что-то жуткое и пробирающее до дрожи.
Схватившись за руки, мы устремились вдаль по улице, стараясь не приближаться к монолитам мертвых домов и держась как можно дальше от центра дороги. Возле нас неслышно проехал пустой черный автомобиль, прокатился пустынный автобус и растаял в темноте. Свет вспыхнувших фар выхватывал из темноты безразличную ко всему на свете ватагу контуров, угрюмые грязные заборы и блестящий от дождя грязный асфальт.
Мертвое небо катилось над нами плюшевыми валами, исторгая из своих игрушечных недр оглушительный гром, словно кто-то отчаянно молотил в огромный жестяной гонг. Дождь усиливался. Головная боль, такая родная и привычная, нехотя заворочалась на своем прежнем месте, пробуждаясь ото сна.
Мы спешно рванули в сторону на первом попавшемся перекрестке, но не успели сделать и нескольких шагов, как несколько десятков теней возникли в самом конце улицы. Они не спешили, не гнались вперед, только безмолвно и несуетливо двинулись в нашем направлении, подняв воротники пальто и накинув капюшоны. Движения контуров показались мне недостаточно плавными и были слишком угловатыми, словно у марионеток, которыми управляет неумелый кукловод. Не знаю, были ли голодны эти твари и собирались ли они нападать, но я потянул Бретту назад, надеясь выбраться обратно на главную трассу. Но мы снова опоздали на несколько секунд. Орава безмолвных силуэтов медленно, но верно напирала нам навстречу, двигаясь так смешно и неловко, что напоминала даже не толпу за окном, а скорее totentanz, сошедший с нелепой старой гравюры. В этот момент я неожиданно осознал только одну вещь: контуры — это не отдельные упоминания автора книги. Контуры — это одно живое существо. Один коллективный разум, лишенный свободы воли и ясного рассудка.
Берущие нас в кольцо очерки дрожали и менялись в неверном свете, передвигаясь вместе, словно зыбкая губчатая масса, которой забыли придать конкретную форму. Вал мыслей и образов обрастал всплесками чужих идей, покрывался оттенками лживых эмоций, ссыпался на дорогу слоем дробящихся на буквы слов и предложений, проступал пугающими искривленными лицами. Теперь я начинал понимать, чего так боялся Бастиан, и отчего хотел спрятаться в своем убежище. Комок фобий и страхов настоящего Виктора Венцеля, а не моей неудачной копии, в книжном мире обрел плоть, нашел извращенный рассудок и перекраивал вселенную Обскуры по-своему невероятному подобию, поглощая персонажей, вытягивая краски и описания из сюжета, пожирал целые кварталы и районы один за другим, оставляя после себя только чистый белый лист в пишущей машинке. Своего рода очерки — это
backspace, корректор, средство для устранения ошибок Прима, которым заигравшийся автор дал слишком большую власть. Настолько непомерную, что теперь своего создателя, это чудовище считало ошибкой системы. То, что осталось от Обскуры сейчас — это каркас на котором держалась вся книга. Оставшиеся здания не случайны и играют в сюжете ключевую роль. Вот почему образы не могут попасть туда, и вот почему они должны скитаться по ночным улицам. Контуры напирали со всех сторон, расстояние между нами неумолимо сокращалось.
Про карандаш в кармане я вспомнил только тогда, когда между нами оставалось не более десятка метров. Нужно просто перекроить это место в Обскуре, написать, что вокруг меня нет этой безмолвной мертвой толпы. Если уж на кладбище получилось вырастить цветок на могиле, получится и здесь. Уравнение без неизвестных. Карандаш — волшебная палочка нашего времени, жаль, что уходит в небытие с ростом технологий. Не зря же художники до сих пор творят карандашом и углем, а банальный грифель используется и на подводных лодках до сих пор, потому что не размывается водой. Писать на скользком асфальте практически невозможно. Я вывожу буквы, ломаю грифель, но не останавливаюсь «Улица на которой находился Виктор Венцель и Бретта Шенк была пуста и безлюдна». С надеждой оглядываюсь кругом, но запас чудес на сегодня уже успел закончится. Толпа контуров замыкает кольцо. Шум наступающей толпы, который до этого был полнейшим безмолвием, внезапно ударяет в голову нестройным хором чужих голосов, кричащих, шепчущих и воющих на перебой. Мелькают обрывки имен и фамилий, слышатся истории и рассказы, есть даже отдаленные звуки песен, которые рассыпаны, как детали мозаики под проливным дождем. Съеденные, проглоченные, поглощенные голоса откорректированных персонажей теперь больше напоминают раскаты демонического торжества.
«Мое имя Кевин Хайнрих... Меня зовут Ясмин Ленц... Я — Маргарет Мёллер... Начальная школа в Берлине... Девять лет брака... Первая смерть... Десткая шапка с помпоном.. Красный диплом... Скидки до сорока процентов... Рождение первенца... Сердечный приступ... Не помню, кажется мы об этом говорили... Мясное рагу на ужин... Восемь лет брака...»
Хор бессвязных мыслей обретает свои черты и образы, становясь чем-то иным, великим, всесильным и родным.
Внезапно я осознаю, что знаю каждого человека из этой толпы. Все голоса мне знакомы, все эти истории когда-то доводилось слышать. Это открытие приковывает меня к месту, словно бабочку, которую прикололи иглой к листу гербария. На какой-то миг мне хочется стать частью этой толпы. Стать частью чего-то великого и прекрасного. Стать контуром, как все они, и ощутить на себе чужие эмоции и идеи.

В чувство меня приводит Бритта, влепившая мне тяжелую пощечину. Когда я прихожу в себя от внезапного приступа, она волочит меня за собой в сторону одного темного здания на углу улицы. Очерков там еще немного и у нас появляется шанс проскользнуть. Кинотеатр «Ланге» выглядит давно заброшенным и покинутым. Стены его покрыты грязью и грубым узором граффити, афиши давно смыло дождем и снесло ветром. Кажется, лет пять назад его закрыли после пожара, но сейчас это место кажется таким же прекрасным, как райские сады. Я толкаю тяжелые двери и они нехотя распахиваются, открывая глазам царство пыли, грязи и абсолютной темноты. Бретта влетает внутрь первой, я врываюсь следом за ней и захлопываю дверь, оставляя ужас ночной Обскуры далеко позади хотя бы на этот раз.

13.
Внутри кинотеатра тихо, слышно только как падают капли дождя на просевшую крышу. Шум голосов контуров теряется в шуме ливня, а прикрытая дверь защищает нас от чужих глаз. Твари под окнами не спешат уходить, но здесь безопасно. Я подпер дверь частью разваленного на куски шкафа и подвинул одну из стоек так, чтобы она перегораживала проход. Очерки, конечно, не входят в такие помещения, но лучше перестраховаться лишний раз. Они бродят под окнами, зовут выйти к ним навстречу, стать частью их молчаливого вечного шествия, но я прогоняю эти мысли от себя. Представляю себе, как голодны они сейчас, здесь, в вымершем опустошенном городе. Интересно, хватит ли им поглощенного Прима, который хранит знания и описания всех жителей Обскуры, чтобы насытиться всем и каждому? С другой стороны, если не будет Прима, весь Глёкнер будет обречен жить в этом безумии целую вечность. Пустой город на девственно чистом белом листе бумаги, о котором в реальном мире все уже давно забыли. А может, и не знали вовсе.
Наше новое убежище тоже не вселяет оптимизма. Стены покрыты слоем сажи, узор паутины тянется от потолка до самого пола, под ногами хрустят обломки обугленного дерева и стекла. Когда здание вспыхнуло, полиция установила, что очаг возгорания возник именно в зрительном зале, а до фойе пламя почти не добралось. Именно кинозал превратился в печь крематория, оставив для Глёкнера один из самых черных дней в истории. Не думал, что увижу это здание еще раз своими глазами.
Я мрачно смотрю на пламя небольшого костерка, который мы сумели развести поломав стулья возле правой стены. Нового пожара можно уже не бояться — гореть здесь нечему, да и некому, к слову говоря. Все в Обскуре происходит по сценарию, а пожар запланирован не был. Костер горит, но ни запаха дыма, ни тепла я не чувствую. Словно закольцованная анимация воспроизводится раз за разом, отбрасывая неяркий смазанный свет. Бретта возле меня. Ей холодно, а я никак не могу ее согреть. Ужас от встречи с очерками до сих пор не прошел и она не может найти себе места.

Несколько минут я выслушивал от нее какой я самодовольный осел, который чуть не погиб, пытаясь карандашом победить чудовище, внемлю тому, какой я самонадеянный эгоист, что не остался на маяке Клауса и не просил у него прощения, стараюсь осознать, какой я дурак и редкостный идиот, видимо не понимающий, в какой ситуации сейчас оказался. Пусть в чем-то она вовсе и не права, я не перебиваю девушку, понимая, что ей нужно выговориться и успокоиться. В этом особенность всех женщин: как бы скверно не было, необходимо обвинить всех кругом во всех бедах, а потом хоть трава не расти. В конце концов, это она отказалась оставаться без меня на маяке, так что мы квиты, можно сказать.
Наконец, мое терпеливое молчание приносит свои плоды и Бретта приходит в себя. Мы вместе смотрим в костер, слушая вкрадчивые шаги за дверью. Оба мы знаем, что очерки не сунутся сюда, как бы голодны небыли. Ты в безопасности, пока внутри, или пока не откроешь двери сам. Время медленно ползет вперед. Осенний ночной дождь опять усиливается.

-Почему я не смог избавиться от них, написав карандашом предложение, как там, на кладбище? - задаю я, наконец, давно мучивший меня вопрос, - Как такое возможно?

-Без своей пишущей машинки ты можешь влиять только на незначительные объекты, - отвечает Бретта, после некоторого молчания, - Вырастить цветок, отпустить бабочку на волю, может быть, создать бутылку вина, но уж точно не справиться с толпой голодных очерков. Для них ты как последняя доза для наркомана, учитывая что ты пережил девять перепечаток. Только представь, сколько эмоций и мыслей за эти жизни ты успел накопить...

-Хватит про очерков, - хмуро заявляю я, - И про мои эмоции тоже. А вот про вино, пожалуйста, подробнее...

Через несколько минут я уже ключами открываю бутылку красного полусухого вина, совершенно забыв, что в сформулированное мною предложение нужно было вставить и такой замечательный предмет, как штопор. «В сгоревшем кинотеатре Виктор нашел бесконечный запас шпетбургундера» отныне красовалось прямо на полу возле костра. Правда, желание сработало не полностью и в помещение оказалось всего три бутылки вместо запланированной бесконечности. Видимо Бог из меня получился никудышный, однако, и такая мелочь оказалось приятным сюрпризом.
Мы молча пили вино, передавая бутылку друг другу и смотрели в огонь. Бретте стало тепло и я постелил на пол свое пальто, чтобы было уютнее.
Мрачное помещение выгоревшего кинотеатра давило гнетущей пустотой и затаенным отчаянием. Выцветшие афиши больше похожие на фотографии в стиле
postmortem, черная пустующая касса для продажи уже ненужных билетов, детская мягкая игрушка на полу, как две капли воды похожая на игрушку из антикварной лавки — все это было одним куском головоломки, который постепенно вставал на место. Только вместо целого пазла на данный момент, мне удалось собрать только какие-то разрозненные детали, которые никак не желали соответствовать друг другу.

-Могу поклясться, что когда мы выходили на эту улицу, никакого кинотеатра здесь не было, - говорю я, нарушая молчание, когда первая бутылка подошла к концу и отправилась в темный угол, - И я почти уверен, что его появление никак не связано со мной. Ты знаешь что-нибудь об этом месте? Помнишь что-нибудь?

-Почти ничего, - тихо отвечает Бретта делая долгий глоток из новой бутылки, - Кроме того, что я когда-то была здесь. Я помню толпу народа, зрителей, помню мультфильм, который крутили в тот день. Возможно, это воспоминание из детства, а быть может, ложные воспоминания, которые так свойственны взрослым. Я же была откорректирована, помнишь? Я знаю, что моя жизнь как-то связана с этим самым сгоревшим кинотеатром. Я знаю, что здесь случилось что-то очень и очень плохое. Но я никак не могу понять что. Потом была моя перепечатка... Откорректирована так, что не знаю практически ничего из того, что было до Обскуры. Зато потом... ты был более милосерден.

В ответ на это мне нечего сказать и я просто перенимаю бутылку, чтобы немного собрать мысли воедино. На удивление, я почти не чувствую опьянения, а вкус вина меняется от глотка к глотку, словно узоры в стробоскопе.


-Как Виктор до меня находил дорогу обратно, в Геборот? Если это место постоянно перемещается, откуда он мог знать где оно окажется теперь? Может быть, у него была карта этих мест? Или быть может, он мог вызвать его, написав пару-тройку предложений на бумаге?

-Ты никогда не говорил мне об этом, - Бретта пожимает плечами, - Но совершать такие чудеса без пишущей машинки не под силу даже Приму. Возможно, это не ты ищешь Геборот, а Геборот ищет тебя, когда приходит время?

Это предположение было таким неожиданным, что на какую-то минуту я умолк, пытаясь обдумать такой вариант решения. Конечно, в Обскуре можно ожидать чего угодно, но в подобное мне верилось с большим трудом.

-Попытайся вспомнить, пожалуйста, Брет.

-Ничего нет, правда. Ты же сам заставил меня все забыть. Разве нет?

-Но ты помнишь меня, - настаиваю я, пытаясь найти хоть небольшую зацепку. План действий, который я уже расписал для себя самого должен был быть подкреплен хоть малейшими крупицами сюжета, иначе восстановление рукописи превращается в свободный полет фантазии и в Обскуре начинается полнейший хаос, - Помоги мне понять, Бретта. Возможно, я смогу нам всем помочь.

Бретта долго не отвечает. Или хочет сделать вид, что пропустила мои слова мимо ушей, или пытается подобрать слова. Когда вторая бутылка вина доходит до середины, она наконец-то отводит глаза от огня и смотрит на меня таким долгим взглядом, словно видит впервые.

-С тобой все иначе, Вик. Я никогда не забывала тебя, чтобы потом вспоминать. Пойми, я не помню оригинального сюжета Прима, но знаю, что между нами есть нерушимая связь. Это нечто большее, чем люди привыкли чувствовать, дарить и ощущать на самих себе. Любовь? Может быть, но мне кажется, что все мои чувства - нечто другое, чем просто это глупое и пошлое слово. Я чувствую себя так, словно ты перепечатал меня для того, чтобы я вечно зависела от тебя. Как от наркотика. Я знала тебя еще до того, как Глёкнер превратился в Обскуру, до того, как реальность стала книгой. Порой мне кажется, что я, как и ты, была списана с какого-то конкретного человека, поэтому так важна для сюжета. И, надеюсь, для тебя. Нет, пожалуйста, не перебивай. Дай мне договорить.
Я думаю, именно потому, что мы любим друг друга, ты и сделал меня проводником по твоему внутреннему миру. Потому и не менял меня, чтобы всякий раз, когда ты приходишь из Геборота, я могла тебе помочь и быть рядом. Разве это не логично?

-Логично,- тихо соглашаюсь я, - Правильно. Мне тоже так кажется, Брет.

Бретта осторожно берет меня за руку. В ее глазах нет слез, но голос предательски дрожит. Мне становится страшно только от одной мысли, что я посмел перепечатать эту прекрасную девушку в угоду своим желаниям, страсти и рассыпающемуся эго. Даже тысячи персонажей, которые расписаны на памятных листах с кладбища значат для моей вины в десятки раз меньше, чем значит ее жизнь.

-Теперь ты понимаешь, почему я не хочу, чтобы ты перепечатывал Обскуру? Это место уже обречено, а новая корректировка может стать последний. Да, здесь почти ничего не осталось, но здесь есть я и ты. А этого уже достаточно, правда? Мы можем навсегда остаться здесь. Вместе. Навеки, Вик.

Бретта нежно целует меня. Я медленно расстегиваю пуговицы блузки на ее груди. Измятое вытянутое пальто на полу кажется теперь вполне приличным ложем. Я увлекаю девушку за собой.
Недопитая бутылка вина разливается рядом с костром и пламя танцует, увлекая нас за собой.
Кажется, мы оба всегда любил темноту.

14.
Когда Бретта засыпает, от костра остаются только тлеющие угольки. Я беру ее на руки и переношу на чудом уцелевшие кожаные кресла, из которых сумел устроить что-то вроде своеобразного лежака. Она хочет проснуться, но я говорю ей, что мне снова не спится, поэтому я буду охранять ее покой, крепко целую и заботливо укрываю плащом. Я убеждаю сонную девушку, что отныне все будет хорошо, мы останемся вместе навечно и никакие беды Обскуры не изменят этого, и больше никогда нас не разлучат. Она дремлет с улыбкой на губах, прижав к щеке мою руку.
Я врал ей от первого до последнего слова и теперь не могу избавиться от гадкого холодного чувства, разливающегося внутри. Если верить банальной статистике, то мужчины — более изощренные лгуны, чем женщины. За один день мужчина говорит неправду пять-девять раз, когда женщина успевает солгать лишь трижды. Но если говорить о писателях, то они врут всегда, потому что на лжи основана их основная работа. И дополнительная сложность этой задачи заключается в том, чтобы сделать свою историю настолько убедительной, чтобы в нее поверили. Не смотря на попытки оправдаться перед самим с собой, чувствую я себя неважно. Невероятная сонливость накатывает волнами и я с трудом прихожу в себя, пытаясь взбодриться остатками вина, которые чудом не вытекли из бутылки. Помимо этого мне нужно успокоить нервы и решить, что делать дальше. План действий уже давно готов, но нужно выбрать подходящий момент.
Я жду пока девушка уснет крепче, встаю на ноги и подхожу к мутному окну из-за которого пробивается скупой оранжевый свет уличных фонарей. Очерки, как кажется, отступили, и дорога перед кинотеатром безлюдна, будто полночь на кладбище. Конечно, они все еще бродят поблизости, но у меня есть шанс проскользнуть мимо них, пока Бретта будет в безопасности внутри. Брать ее с собой в мои планы никак не входило.
Прислушиваясь к тишине я разглядываю маленький железный ключик, полученный от Клауса. Старый, местами побитый ржавчиной, немного погнутый, словно им пытались открыть слишком тугую дверь с неисправным замком. В этой крошечной вещице есть что-то до боли знакомое. Кажется, я держал его в руках и раньше, много-много лет назад, но никак не могу вспомнить когда и зачем. На ключ от моей старой квартиры совсем не похож. На ключ от кабинета? Тоже нет. Слишком старый, поношенный, посеченный от частого использования. Да и царапины на нем говорят о том, что его долго носили в одном кармане с мелочью.
Определение «старый» неожиданно наталкивает меня на одну короткую мысль. Ключ не старый, а антикварный. Это две большие разницы. Дальше догадки начали собираться вместе, в одну безумную картину и выстраивались передо мной, как по нотам. Я начинаю понимать задумку Обскуры и четко осознаю, что мне делать дальше.
Бретта, к этому моменту, спит довольно крепко, но я все равно стараюсь не шуметь, пока убираю хлам от проема и осторожно выхожу на улицу, беззвучно прикрывая дверь за собой. Холодной дождь барабанит с завидным постоянством и я поднимаю воротник своего пальто, прячу в руке спички и закуриваю первую за эту ночь сигарету. Горький серый дым поднимается в распоротое ножом осеннее небо, лишенное как луны, так и облаков. Отсыревший вельвет свисает неопрятными мокрыми комьями, словно гнилая плоть, отходя от каркаса игрушечного небосвода. Улица возле кинотеатра оказывается вовсе не такой пустынной, как казалась изначально и я успеваю увидеть несколько одиноких контуров, бредущих невдалеке навстречу друг другу. На мокром асфальте, вместо следов они оставляют рассыпанные, как бусины мелкие блестящие буквы.
Я не пытаюсь бороться с новыми хозяевами этого книжного мира и прекрасно понимаю, что от молчаливых прохожих нужно держаться как можно дальше. Тварей здесь немного, но только один Прим знает, сколько их еще прячется в темных подворотнях и мрачных подъездах. Конечно, рано или поздно они все равно почувствуют меня. Увидят отблески эмоций, поймут по свечению памяти, что я не один из них, но их медлительность дает мне шанс. Тем более, что цель моего ночного похода совсем близко.

Нужно только пересечь улицу, подняться на квартал выше и пройти через небольшую аллею. Времени должно хватить с лихвой. Только бы Бретта не проснулась и не кинулась искать меня — втягивать ее в свои игры на этот раз слишком опасно. Я и так слишком многое сотворил и с ней, и с этим местом, так что теперь должен идти один.
Сигарета тлеет, шаги отсчитывают расстояние до ближайшего перекрестка, словно свихнувшийся метроном, капли дождя снова смазывают мир, превращая его в картину мрачного постмодернизма. Очерки на обочине провожают меня взглядом, после чего начинают медленно брести следом. Отголоски их зова еще слишком слабы и я перехожу на легкий бег, стараясь немного оторваться. Едва ли привлеку к себе больше внимания, чем сейчас.
Ночной мертвый город раскрывается передо мной, как бутон черной розы с язвами-микрорайонами, шипами-проспектами, лепестками-парками и корнями-улицами, вросшими в белый бумажный лист. Я бы назвал этот вид прекрасным, если бы не испытывал к этой эстетике смерти жалости и отвращения. Мне хочется думать, что единственное, что есть у Обскуры — это агония, а я — всего лишь эвтаназия, введенная милосердным доктором в вены неизлечимо больного.
На проспекте контуров еще больше, и толпа моих преследователей несказанно увеличивается в размерах. Держа почтительное расстояние, я успеваю разглядеть, что некоторые из тварей вполне себе антропоморфны и почти не отличаются от людей, зато другие кажутся только бесполезным нагромождением букв и символов, которых под свою власть взял бледный оранжевый свет далеких фонарей. Паниковать еще рано, и я с облегчением ныряю в темноту аллеи, проскальзываю между покосившимися лавочками, продираюсь через кусты и оказываюсь как раз возле давно знакомой антикварной лавки «Дверь в прошлое». Краузер был бы доволен таким завидным постоянством своего клиента.
Я перемахиваю через свежевыкрашенный синий забор, сбавляю шаг и медленно поднимаюсь по ступням ко входу. Дверь, как всегда, открыта нараспашку. Внутри царит полнейший мрак, но никого не видно. В тусклой полоске света от входа стоит бронзовый канделябр, там где его бросила Бретта, когда мы покидали это место в последний раз. Я зажигаю свечи, снова закуриваю и шагаю вперед.
Картины по стенам зала уже не кажутся такими прекрасными и родными, как раньше. В каждой из них я ощущаю волнение, в любой вижу тревогу, во всякой таится неподдельный страх. Или мое воображение начинает брать верх, или как Прим, я чувствую то, что испытывает созданный мною мир. Когда человек оказывается у последней черты, он ломается, как личность, и обстоятельствам не составляет труда перестроить его себе в угоду. Особенно в Обскуре.

Я бесцельно вожу канделябром, разбрасываю снопы света в липкую темноту, медленно пробираюсь через ряды витрин и стеллажей. Что я хочу здесь найти, я и сам толком не знаю. Отчасти логика, отчасти предчувствие упорно вели меня сюда, шаг за шагом, в это забытое всеми место.
Страх захлестывает меня тогда, когда дверного проема напротив входа не оказывается. Вместо перевернутой комнаты с часами, помещения с разорванными игрушками и зала фотографий красуется мертвая и безликая кирпичная кладка, на которой выведено только одно слово «Б-У-К-О-В-К-И». Точно такое же граффити я видел в свой первый вечер, на стене того жуткого дома, полного неясных шорохов, тусклых силуэтов и мрачных теней. Но кто мог написать его здесь, да еще и с таким старанием оставалось только гадать.

Я подхожу ближе, провожу ладонью по надписи, словно не веря собственным глазам. Человеческий организм может ошибаться, и зрение тоже дает сбои, но тактильные ощущения обмануть сложнее. Шершавая невзрачная стена с облупившейся штукатуркой и плохо зашпаклеванными стыками между камней была настолько же реальной, как все вокруг. Как я сам, как Бретта, и как очерки на улице. Я смотрю то на нее, то на маленький железный ключик в ладони, пытаюсь понять, чем они связаны и как зависимы друг от друга. Потом перевожу взгляд на слово перед собой. Буковки. Может быть в этом и есть решение моей загадки.
Кусок грифеля с кладбища так и лежал за подкладкой мокрого пальто вместе с часами. Я бережно вынимаю его, подношу к огоньку свечи, придирчиво разглядываю со всех сторон. Он немало пострадал после сцены у кинотеатра и сломался еще, больше чем на треть. Конечно, роман ты таким огрызком не напишешь, но на пару предложений должно хватить.
Немного ниже зловещей надписи я вывожу одно за другим кривые слова, внезапно пришедшие мне на ум.

«В антикварной лавке «Дверь в прошлое» Виктор Венцель находит дверь в свой рабочий кабинет Геборота». Последние буквы стремительно уходили вниз с таким наклоном, что любой райтер поднял бы на смех мое жалкое творение. Я поднимаю канделябр выше, отступаю назад, напряженно всматриваясь в безразличную ко всему стену перед собой. Вместо Бога я просил первого Прима, чтобы моя догадка была верной, но ни Бог, ни Прим не ответили мне.
Зато ответила Обскура.
Каменная стена дрогнула, пошатнулась и покрылась сетью трещин, будто некая внезапная сила пробивала ее изнутри. Послышался треск, грохот, с шумом откололся кусок штукатурки, один за другим посыпались обломки кирпичей, взметнулся к потолку густой столб пыли. Прикрывая лицо я отступил назад, закашлялся, больше по привычке, чем по необходимости, затем снова посмотрел вперед, ликующий и напуганный одновременно. Старой каменной кладки уже не существовала. Теперь она, раздробленная и покрошенная, лежала прямо под ногами, словно после могучего взрыва. Вместо нее виднелась огромная железная дверь с решеткой на уровне глаз, напоминая больше не вход в кабинет писателя, а створы в казематы древнего замка. Возле металлического кольца, которое, видимо, было деталью механизма, виделось небольшое сквозное отверстие.
В оглушительной тишине я подхожу ближе, будто от двери веет могильной стужей. Возможно, мне кажется, но металл покрыт инеем, и узором едва заметных букв, которые складываются в еле угадывающееся слова. «Боль». «Одиночество». «Страх». «Ненависть». «Потеря». «Память». Я провожу пальцами по пружинящему железу, замираю, вставляю ключ в скважину, поворачиваю с усилием в сторону до упора. Теперь становится ясным, почему ключ Клауса так погнут и исцарапан. Чудо, что после таких манипуляций он не рассыпается в руках.

Кажется, проходит целая вечность, прежде чем я слышу долгожданный щелчок. Путь в Геборот открыт, и нужно только войти внутрь. Я думаю о Бретте, и тяну дверное кольцо на себя.

15.
Винтовая лестница под ногами проржавела. Перила обваливаются, стоит положить на них руку, ступени скрипят и ходят под ногой. Над головой — узкое черное жерло. Каменные угрюмые стены кругом оснащены блеклыми желтыми лампами, от которых больше гула, чем света, правда неясно, откуда здесь берется электричество. Под потолком нет ни батарей, ни проводки. Через каждый десяток шагов мелькает маленькое неровное окно в которое бьет бесконечный дождь, разлетаясь вместо капель крошечными буквами. Округлые стены, лишенные углов, душная сырая каменная горловина, одинаково бессмысленно идущая и вверх, и вниз, винтовой трап, непрерывно сбегающий в пустоту — за дверью Геборота оказался заброшенный маяк. Может быть, маяк Глёкнера, где старик Клаус коротает бессонную ночь, а может быть, просто шизофреническая идея Обскуры, решившей показать мне все свои чудеса.
Я медленно спускаюсь вниз, стараясь считать пролеты, но после тридцатого сбиваюсь и не пытаюсь вернуться к началу. Все равно найти путь назад уже не выйдет. Ориентироваться несказанно трудно. Единственное различие между этажами — наросты черной плесени на отесанных камнях, где-то их больше, где-то меньше. Несколько раз я чуть кубарем не улетаю вниз, когда перила с хрустом обвалились в пустоту, вместе с куском базальта. Пару раз чуть не соскальзывал в сторону, наступив на липкую слизь, которой ступени были заляпаны с удивительной регулярностью, словно что-то тяжелое хотело проползти здесь от входа, до самого конца.
Дробь капель, гул электрических ламп и стук шагов, сперва так давящие на слух, превратились в оглушительную тишину и сравнялись с биением пульса. Я все еще спускаюсь вниз, пытаясь представить себе, что ждет меня там, далеко-далеко, когда лестница наконец-то закончится. Я пытаюсь думать о чем угодно, чтобы не видеть вокруг одинаковых бетонных стен и липкой гнили, каменных блоков и омерзительного оранжевого света. Головная боль с каждым пролетом становится сильнее, чем была до этого.

Я думаю о том, что болен уже слишком давно. Конечно, мигрень, может вызывать зрительные симптомы, галлюцинации, которым ученые дали название «аура мигрени». Наиболее яркие и частые из них — это так называемая «скотома» - чаще всего, некое мерцание по контуру видимого объекта, или мушки перед глазами, вспышки света и неожиданная темнота. Кроме оптических обманов, мигрень может вызывать и слуховые мороки, такие как гул или шум в ушах. И те, и другие галлюцинации предшествуют сильной головной боли и предупреждают о ней. То, что я уже больше часа шагаю вниз, тоже может быть галлюцинацией и бредом утомленного рассудка. Вполне возможно, что я просто хожу по кругу, сам того не замечая. Или лежу в гробу, а этот спуск — мой маленький персональный ад из которого нет выхода. А может быть, я сплю, и это все мне только снится. Правда сон, как-то слишком затянулся. И проснуться от него никак не получается.
Я понимаю, что еще не сошел с ума, когда наконец обращаю внимание на маленькие оконца в каменной кладке. Ночь все так же владеет миром, и если я захочу, то протяну руку и коснусь ватных облаков за ними, да и дождь беспрерывно молотит крохотными буквами через бетон. Изменилась только одна малозначительная вещь.

Отныне ливень идет снизу вверх.
Все это время я не опускался в самое пекло, а поднимался все выше и выше. Может быть, к этим самым искусственным небесам, вырезанным из куска грязной фанеры. Игры с пространством, единственная забава, которая осталась Обскуре, вот она и решила подшутить над своим создателем.
Словно прочитав мои мысли, винтовая лестница стремительно обрывается узкой кирпичной площадкой, залитой черной влагой. Кажется, еще в старину, первые этажи маяков могло захлестнуть сильной волной так, что смотрители оказывались отрезаны от мира тощей морской воды. Лампы здесь горят в пол-накала, отчего все вокруг приобретает неясные и туманные формы. Напротив лестницы приоткрытая дверь. За ней белый свет. Не такой ослепительный, как за гранью города, но все равно режущий привыкшие к полумраку глаза.

Я прохожу уже несколько шагов, когда понимаю, что под моими ногами не вода, а чернила. Густые липкие чернила, выступающие прямо из камня, как пот выступает из пор на коже. А может быть, чернила вытекают из-за приоткрытой двери. Здесь слишком темно, чтобы можно было сказать наверняка.
Дверь в следующее помещение массивнее и прочнее первой, что вела меня в Геборот. Спроектирована так надежно, чтобы никого не пускать внутрь, или не выпускать никого изнутри. Петли хорошо смазаны, металл почти не скрипит, когда я прохожу внутрь, щурясь от непривычного сияния, столь не свойственного для этих замшелых задворок вселенной.
Впереди — светлый, омерзительно белый коридор, выложенный белым кафелем, обставленный белой мебелью с белыми картинами на белых стенах. Все стерильно, нестерпимо чисто и тошнотворно прибрано. Следы от чернил, которые я оставляю за собой дарят спокойствие и истерическую радость от того, что этот порядок отныне нарушен. Разрушение прекрасного и непорочного дарит мне какое-то извращенное удовольствие. Я начинаю жалеть, что чернил здесь так мало, но отпечатки ботинок тают за моей спиной. И все снова становится белым. Таким же белым, как бумажный лист.

Первая ассоциация, которая возникает в голове — это больница. Наверняка, какая-то психиатрическая лечебница или госпиталь, мед.пункт или стационарное отделение, как это бывает в дешевых фильмах ужасов или в бездарной бульварной литературе. Здесь, наверное, лежал главный герой. Или лежит до сих пор, а в своем воображении теперь бродит по кошмару, сам находясь в одной из палат. Я шагаю вперед, оглушенный тишиной, словно в помещении кто-то выключил звук, оставив только дрожащее изображение.
Нет, конечно, это не больница, ибо ни одна больница на свете не имеет тюремных камер, больше похожих на маленькие лаборатории, возникающие с электрическим треском справа и слева, куда не кинешь взгляд. В каждой белой клетке кто-то есть. Таблички с именами привинчены к дверным косякам и я с ужасом читаю сотни имен, следуя только вдоль первого блока. Таких блоков не меньше сотни. Все идеально ровно, все безукоризненно четко, будто размечено линером от края до края. Свен Шредер, Хармутт Фром, Элизабет Вальц — все эти люди мне знакомы. Я пересекался с ними в своей жизни, потому что и я, и они когда-то жили в Глёкнере!
Силуэты по ту сторону решеток почти не шевелятся, а я ничего не могу разглядеть из-за яркого света, бьющего прямо в лицо.
Я бреду к следующему блоку камер. Белла Берг, Хелена Франк, Ральф Кюхлер. Это же мои коллеги в редакционном отделе. Только почему карточек с их именами столько? Несколько десятков, если не больше. Я зову их,но не слышу своего голоса, пытаюсь расшатать белую металлическую решетку, стараюсь привлечь к себе внимание, но силуэты недвижимы. Или они мертвы, или меня здесь просто нет. Я подхожу к еще одному блоку, расположенному чуть дальше остальных.
Здесь камер больше. И больше значительно. Видимо здесь Обскура держит особенно важных персонажей. Карточка с именем всего одна и я захожусь истеричным хохотом, когда читаю, что на ней написано «Бретта Шенк» выдавлено белыми буквами на белом фоне. Клетки ведут меня дальше, изумляя краткими приписками к каждой карточке. «Бретта Шенк № 3. Стокгольмский синдром», «Бретта Шенк №29. Белые волосы», «Бретта Шенк №14. Автоматическая покорность (МКБ 295.2)», «Бретта Шенк №9 Амбивалентность (МКБ 295)». «Бретта Шенк №2 Амнезия селективная (МКБ 301.1)». В каждой клетке неподвижно замерла, словно безвольная кукла, как живое надгробие, безэмоциональная девушка. Глаза закрыты. Цвет лица такой бледный, что его можно спутать с кафелем на полу.
Место, в которое меня привел Геборот, оказалось ни больницей, ни лечебницей — это был настоящий склеп.
Я опускаюсь на пол, возле крайней клетки, истерично хохоча и не слыша самого себя. Кажется, слово «отчаяние» придумали как раз для того, чтобы описать мое теперешнее состояние. Здесь меня смешит абсолютно все. И тела в камерах, и бесконечный белый цвет, и названия расстройств. Кроме смеха мне уже ничего не остается.
Теперь я не сворачиваю в стороны, потому что не хочу увидеть имена знакомых и дорогих мне людей. Помещение усыпальницы — идеальный прямоугольник, и рано или поздно я найду выход из этого места.

Следующие два блока посвящены Бастиану Хольцу. Здесь Примы измывались над беднягой на полную. «Бастиан Хольц №10 Бред величия (МКБ 296.0)», «Бастиан Хольц №57 Иллюзии (МКБ 291.0:293)», «Бастиан Хольц № 6 Параноид (МКБ 291.5). Дальше по его клеткам я идти не мог уже физически. Невероятный ужас, захвативший меня после внезапного веселья теперь сковывал каждое движение и не давал дышать.
Я, пошатываясь бреду вперед, стараясь не смотреть по сторонам. Уткнуть взгляд в пол, и не видеть перед собой ничего, кроме белого-белого кафеля, но мое внимание привлекают еще несколько клеток. Карточек там несколько, да и имен всего два. «Хелла Венцель-Кремер №2 + Бретта Шенк. №14 Перенос характеристик», «Хелла Венцель-Кремер №2 + Бретта Шенк №84 Коллибровка», «Хелла Венцель-Кремер №2 + Бретта Шенк №2. Совмещение внешности». Клетки забиты безобразными наборами букв, которые словно нелепые кляксы покрывают пол и стены. Здесь Примы пытались творить новых персонажей, меняя их части сюжета местами, словно органы; сдирая описание, как кожу; вырезая мысли и идеи, как опухоли. Все вокруг этих секций залито густыми чернилами. Клетки мастерских тянутся далеко в стороны, на сколько хватает глаз, и я задаюсь вопросом, что еще пытались здесь создать авторы до меня. Теперь становится ясным, что за крики слышал здесь старый Клаус, говоря о том, что я поселил в его маяке чудовищ. Крики обреченных персонажей, наверное, оглушили бы меня, если бы заботливый прежний Прим не убавил звук в этом помещении до нуля.
Через три четверти часа я доползаю до выхода из вивисекторской, держась рукой за стену, не ощущая ничего, кроме всепожирающей и благословенной пустоты. Последняя камера стоит как раз рядом с дверью. На карточке с именем значится только одно имя. «Виктор Венцель №1. Бред (МКБ 290)». Эта клетка пуста.

16.
Кажется, прежде такое состояние именовали «больным путешествием». В переводе с английского «bedtrip», если сейчас я ничего не перепутал. Это выражение употребляется для обозначения острой панической реакции, обычно вызванной злоупотреблением галлюциногенными веществами и алкоголем. Иногда вместе, иногда, по-отдельности. Это называется нежелательным побочным эффектом, и чаще всего сопровождается страхом неминуемой мучительной смерти, неосознанным психозом и прочими подобными патологическими ощущениями. К этому можно отнести затрудненность, а то и полное нарушение системы дыхания, паралич, смена схемы тела и прочее, и прочее, что так не хочется чувствовать любителю острых ощущений. Эта реакция организма, страдающего из-за передоза, неприятна, разрушительна, но чаще всего, кратковременна. Однако, насколько я знаю, такое явление может стать провокатором несчастных случаев, а иногда ведет к суициду пациента. Откуда я все это знаю? Кажется, когда-то мне было известно намного больше, чем сейчас.
Теперь я стою в пустой маленькой комнате, погруженной в легкий полумрак. Единственное, что дарит свет этому месту — небольшая черная лампа, на зажиме крепящаяся к крышке стола справа неподалеку. Сзади — тяжелая железная дверь, чей замок заперт на несколько оборотов. Слева от меня — продавленный старый диван, спереди мертвый экран тусклого окна. По стеклу монотонно стучит холодный осенний дождь. За стеклом безликого окна — стылое, как лед, и темное будто ночь, море. Не белый лист, испещренный рядами букв, засыпанный крошевом символов, и залитый липкими чернилами. Нет, за окнами Геборота простиралось бескрайнее настоящее море. Живое и беспокойное, с заправскими волнами и реальными бликами на невероятной водной глади. Это так не соответствовало Обскуре, что на какой-то миг я даже замираю на месте, словно пытаясь привыкнуть к происходящему.

Святая святых книги, к которой сводятся все нити сюжета, чтобы связаться в один прочный нерушимый клубок. Здесь творили авторы, здесь работал первый Прим. Теперь и я вернулся именно к тому, с чего стоило начинать.
Свет настольной лампы настолько слаб, что едва освещает комнату кругом, но это не мешает ему бить ярким лучом прямо в окно, словно настоящему маяку. Значит, вот что охранял Клаус, и почему Обскура берегла это место, не позволяя тем, кто был до меня вносить свои правки и коррективы. Кто же мог знать, что именно здесь располагался кабинет Виктора — Бога - Венцеля, решившего создать новую крохотную вселенную на глади белого-белого листа.

Да, я был здесь. Кажется, я и вовсе не покидал этого места с тех пор, как начал работу над черновиком моей новой истории. Может быть, ничего снаружи уже и не существует. Есть только эти четыре угрюмые стены с уродливыми обоями.
Я медленно стягиваю пальто, отряхиваю его от налипшей грязи и капель дождя, аккуратно вешаю его на крючок возле двери, оглядываю со всех сторон. Немного вытянуто, но если поднять воротник и запахнуться поплотнее вполне сойдет. В нагрудном кармане, за подкладкой едва слышно тикают карманные часы.
Письменный стол, напоминающий надгробие манит к себе, но я миную его, неспешно подхожу к потекшему от ливня стеклу, кидаю на подоконник коробок спичек и смятую пачку сигарет. Внутри чудом уцелело еще несколько штук, и я вальяжно закуриваю, выпуская дым в открытое окно. Веет морем. Сырой промозглый ветер, ворвавшийся в кабинет, шелестит пачкой чистых листов возле пишущей машинки. Но книга немного подождет. Спешить мне отныне уже некуда. Уголек сигареты нервно светится в серой тишине.
Я думаю про «Остров Чудес», я пытаюсь представить себе, как выглядел настоящий Виктор Венцель, пытаюсь угадать, чего он хотел добиться, создавая этот мир. Я вспоминаю Бретту. Ее глаза, ее губы, ее прикосновения. Мы обязательно встретимся с нею, и мне интересно, сможет ли она узнать меня, после перепечатывания, и узнаю ли я ее.
Дым нехотя тает в темноте.

Сигарета догорает слишком быстро, но закуривать новую уже не хочется.
На крышке стола, как прежде, слишком много свободного места. Я припоминаю идею поставить красивую пепельницу, купить антикварную ручку или перо с чернильницей, а быть может, поместить сюда рамку с фотографией. Но с собой у меня нет ровным счетом ничего, и я кладу возле машинки Olympia Werke обломок грифеля и помятый снимок Бретты с ее детьми. Не знаю, зачем это делаю, но это кажется жизненно необходимым.
Я подвигаю к столу поломанный стул, опускаюсь на него, оглядываюсь кругом. Пишущая машинка с заправленным чистым листом режет глаза. Литеры и кнопки с буквами выглядят, словно лезвия гильотины. Мои руки не дрожат, когда я провожу пальцами по бумаге. Все же, не стоит спешить. Прим, наверняка хотел, чтобы я понял его намерения и осознал его идеи. Нужно только вспомнить. Забыть о мигрени и сосредоточиться.
Итак, если тот, кто сидел здесь до меня был Виктором Венцелем, то наверняка хранил запасы в нижнем правом ящике. Просто так бы сделал я сам. На удивление я снова оказываюсь прав. Бар у Прима включал себя полупустые бутылки джина разных сортов, открытую водку, и пару-тройку начатых склянок вина. Я выбираю джин, отпивая его прямо с горлышка, почти не различая вкуса. Ну, хоть на это Прим не поскупился.
Один из верхних ящиков встречает меня блестящим букетом шприцов и ампул с затертыми названиями. Пара жгутов и бинты говорят слишком красноречиво. Не могу сказать, что увиденное пугает, но заставляет вникнуть в самую суть. Я задвигаю ящик и открываю следующий.

Внутри него небольшая стопка листов. Текст на них не набран на бумаге, а записан простым карандашом. Затаив дыхание беру их, перелистываю, выхватываю строки одну за другой. Почерк Прима, сперва каллиграфический, скачет до истеричного и смазанного, почти неясного, словно эти предложения писал не один человек, а трудилась целая толпа. Сперва — высокая степень контроля в каждом штрихе. Угловатость черт, узкость формы каждого символа. Дальше — максимальная степень заполненности листа, вид «общей» массы». Плохая ориентация, неровность строк, неустойчивость. Желание забить бумагу буквами, как крышку гроба гвоздями, чтобы скрыть ненавистный белый цвет под тощей знаков. За ним — необычный почерк с левым наклоном. Отсутствие нюансов цвета, яркости и силы нажима. Раздельность и надлом линий. Все листы залиты словами, как камни за окном — бушующим морем. Почерки такие разные и отличные друг от друга вне всякого сомнения принадлежат одному человеку.

Мне.

«Если меня спросят, что значит быть писателем, гением или творцом, то клянусь, я не знаю, что сказать на это в ответ. Никогда не считал себя ни первым, ни вторым, ни третьим. Все, что я сделал за свою жизнь — это разубеждал людей в их идеях и планах, да ставил по порядку буквы, чтобы слова смотрелись красиво и связно. Но моим главным достижением стало совсем другое. Мне повезло стать автором одного шедевра. Проклятая книга «Остров чудес», которая была просто неудачей и фатальной ошибкой с самого начала, заставившей меня поверить в то, что я способен на нечто большее, чем прозябать в глуши. В городе под названием Глёкнер»

17.

«Re:
Мое имя Виктор Венцель. Я практикующий психолог. И если вы читаете это, значит я решился на то, о чем думал уже очень давно, а эта рукопись не больше, чем попытка оправдаться перед самим собой. Надежда понять и переосмыслить мои шаги, пытаясь найти в них хоть толику логики
и смысла. Это исповедь перед теми, кто хотел верить в меня, и перед теми, кого я снова подвел. О, как я бы хотел, чтобы все сложилось иначе.
Но, все по порядку. Я никогда не вел дневник, поэтому упорядочить мысли слишком сложно, как для человека, который уже столько лет не брался за перо. Постараюсь говорить коротко и по существу. Итак, мне тридцать один год. У меня есть красавица-жена, успешная карьера психолога, прекрасный дом на двенадцать комнат и бесцельное желание быть чем-то большим, чем все вокруг. К примеру, снять звезду с неба, завоевать целый мир или сделать так, чтобы мое лицо смотрело с плакатов и реклам всего города. Вокруг каждого из нас, там и тут столько бесталанной серости и банальности, что порою хочется лезть на стену и выть на луну от тоски. Количество идиотов вокруг просто зашкаливает, и существуй в мире прибор, способный определять дураков, как счетчик Гейгера радиацию, поверьте мне, он бы и сам сошел с ум из -за перегрузки.
Работа психолога — это только способ заработка, но никак не призвание. Нет, мне нравится мое занятие, но ведь всегда нужно что-то еще. Какая-то творческая отдушина от проблем, которые на меня вываливает каждый из пациентов. Глёкнер - маленький городок и я знаю беды почти каждого второго. Психодиагностика, психопрофилактика, психоконсультация, психокоррекция. Неудачные браки, тупик отношений, моральная неустойчивость, кризис среднего возраста. За чужими историями, как мне казалось, медленно, но верно теряется моя собственная. Я стал искать способ отвлечься. Здесь вариантов мало — художник из меня никакой, скульптор — еще хуже. Именно поэтому мой выбор остановился на написании книги. Все дело в том, что я с самого детства свободно и ловко владел словами. Пробовал себя давным-давно в написании песен и стихов, немного углублялся в прозу, ломал клыки о романы и повести, которые сам, как самый строгий критик, начинал ненавидеть сразу же после написания. Есть мнение, что такое поведение есть признак мастерства, дескать, настоящий талант, а не ремесленник, не может переносить свое творение, но я никогда не тешил себя этими иллюзиями. Юность слишком богатое на события время, чтобы зацикливаться только на чем-то одном. Поэтому литературу я забросил так же легко, как и десятки прочих своих увлечений. И вернулся к ней спустя пятнадцать-семнадцать лет с такой же настороженностью, как и раньше.
Книга на удивление шла легко и свободно, хотя ни сюжет, ни героев я не продумывал заранее. Они появлялись на листах сами собой, отыгрывали свои роли, кланялись и уходили за занавес. Вдохновение, которого раньше приходилось ждать днями, казалось и вовсе не покидало меня. Я писал каждый день, выкраивая на это занятие два-три часа свободного времени после консультаций, иногда засиживался ночами, пытаясь наполнить смыслом разыгравшуюся бессонницу. Название книги пришло первым, и теперь оно гордо красовалось на титульном листе моего черновика. «Остров Чудес» постепенно обретал формы, сюжетные повороты и больше не казался абстрактной идеей заскучавшего отшельника.

Моя жена Хелла, сперва отнесшаяся к моей работе с сарказмом и иронией, теперь с нетерпением ждала того момента, когда первый вариант книги будет готов. Она перечитывала отрывки, давала советы, высказывала замечания в тех спорных моментах, которые ускользнули от меня изначально. Она стала помогать и поддерживать, как только поняла, насколько мое занятие важно. Не знаю точно, интересовало ли ее на самом деле мое увлечение, или может быть, просто успешно делала вид, но я ей верил. Рукопись была закончена в рекордно короткие сроки. Кажется на эту работу у меня ушло чуть меньше месяца, плюс еще неделя-полторы на корректировку и правки. После я рискнул сунуться в самое известное в городе издательство, даже не рассчитывая на успех. Но мой труд взяли на рассмотрение.
Позже, через три недели, я уже заключал контракт с издательством на выпуск первых двухсот экземпляров. Моя книга, написанная в дешевом блокноте шариковой ручкой получила твердую обложку и вышла в печать. Я ликовал. Потом газеты назовут «Остров Чудес» открытием года и лучшей психологической драмой десятилетия, а один местный театрал даже попросит моего разрешения на постановку одноименной пьесы. Книгу перепечатало еще одно издание, затем снова и снова, мой гонорар был достаточно велик, чтобы прекратить психологическую практику, съехать из надоевшей квартиры в шикарный особняк, и посвятить все свободное время себе самому и идеям над новой работой. Казалось бы, я сумел добиться того, чего так страстно желал. Обо мне писали в газетах, несколько раз я выступал на телевидении, даже на улицах меня узнавали читатели. Но рано или поздно все приедается. Изначального успеха мне показалось мало. И я задумал кое-что более масштабное, что должно было еще больше возвысить меня над толпой.
Я решил начать работу над новой книгой.
Стоит сказать, что творческий успех и личные отношения несовместимы. Если ты посвящаешь себя литературе, то нужно принести все прочее на алтарь искусства. Любовь, привязанность, брак — это те зависимости от которых стоит держаться подальше, иначе они похоронят все твои идеи в быту и рутине. Творец должен быть свободным и одиноким.
Наши отношения с Хеллой дали трещину уже через несколько месяцев после моего успеха. Казалось бы, что нужно для счастья, как не изрядный счет в банке, известность, тишина и покой. Она начала обвинять меня в том, что я слишком много времени провожу в своем кабинете, что слишком мало обращаю на нее внимания, что больше забочусь о своих трудах, чем о ней. Конечно, Хелла была права, но успешная рукопись, которая должна была вот-вот поднять меня на литературные вершины казалась куда важнее. Я просчитывал идеи, придумывал неожиданные сюжетные повороты, представлял своих будущих героев, пока моя жена отвлекала, тянула меня вниз, совсем не понимая, что мне нужно на самом деле.
Работа над книгой не клеилась и шла из рук вон плохо. То волшебное чувство первооткрывателя, которое владело мной во время написания первой рукописи пропало без следа, и я безуспешно марал листы глупыми очерками и невообразимым бредом. Нужно было остановится как раз тогда, взять себя в руки и попытаться восстановить свою жизнь, пока еще не все было потеряно, но я оказался слишком упрям. Развал в семье, плюс творческий застой накладывались друг на друга ровными слоями, чтобы похоронить под собою молодого амбициозного писателя Виктора Венцеля. Я продолжил пустую борьбу с мертворожденной книгой, сжигая в камине целые стопки бумаги неудачных черновиков.
Через несколько недель я диагностировал у себя левкофобию. Это болезнь боязни белого цвета. Мне стало не комфортно в моем маленьком кабинете с видом на сад из-за светлых обоев, я стал бояться прикасаться к чистым листам бумаги на столе. От ручек и карандашей тоже пришлось отказаться — чтобы пользоваться ими нужно было перебороть еще больший страх. Я задумался над покупкой раритетной пишущей машинки, которая могла бы служить отражением моего внутреннего мира и моей личности в целом. Позже я куплю такую машинку Olympia Werke в одном уютном магазинчике «Дверь в Прошлое», хоть хозяин и заломит за нее непомерную цену.
Я заклеил стены кабинета листами рукописи и отрывками книг, чтобы теперь на меня смотрели буквы. Сперва эта идея казалась мне прекрасной и очень вдохновляющей, но быстро прогрессирующая трипофобия скоро начала изводить меня постоянной головной болью и бессонницей. Тогда я сорвал со стен и рукописи, и обои, оставив только кирпичную стены. Взглянув на это Хелла устроила мне очередной скандал, заявив, что я сошел с ума. Что книга доводит меня до безумия, а я вместо того, чтобы обратиться к специалистам, заперся в своей коморке и боюсь выйти на улицу. Я поднял ее на смех. Я сам психолог, и сам могу справиться со всеми своими проблемами. Тогда Хелла сказала, что уйдет от меня, если я не изменюсь, на что я указал ей на дверь, закрылся в кабинете и не выходил до самого утра.
Немного позже я открыл для себя алкоголь. Он помогал бороться с проблемами сна и страхом белого листа. Одной бутылки вина хватало на две-три страницы текста. Бутылки джина на пять-шесть листов.

«Пиши пьяным, редактируй трезвым», сказал как-то Эрнест Хемингуэй, но быть трезвым у меня не получалось. Помимо похмелья, ставшего настоящим утренним кошмаром, панические страхи, столь свойственные для напряженной нервной системы, дестабилизированной алкоголем, накатывались на меня с невероятной силой каждый день. Я пил, печатал, рвал и сжигал бумагу, теперь даже не покидая свой кабинет.
Из-за алкоголя я не заметил, когда от меня ушла Хелла. Я не слышал, как она собирала вещи, не видел, как она покидала наш дом, тихо закрывая за собой дверь. Просто однажды я рискнул выйти из своей комнаты и обнаружил, что я остался совсем один. Хелла написала мне письмо, в котором говорила, что уезжает в свой город Волфогель к родителям. Просила не искать ее, и не звонить. Среди прочих обвинений и заслуженных оскорблений она написала, что рада тому, что у нас нет детей. Это зацепило меня сильнее всего остального. В тот день я напился и уснул прямо за своим столом, возле печатной машинки. Наутро я понял, что натворил. Я попытался перебороть в себе страх и отказался от алкоголя. Во всяком случае, сократил его потребление до минимума. Ужас вернулся почти сразу, а вместо книги, которая должна была вот-вот выйти на свет на меня смотрела только кипа бесконечных белых листов бумаги. Тогда я впервые подумал о суициде.
А потом, в моей жизни появилась Бретта Шенк. Она работала журналистом и фотографом в одной небольшой газете. Как-то раз она брала у меня интервью после «Острова Чудес». Замечательная девушка с прекрасным лицом и мягким характером. Она была в разводе, имела двух детей — сына и дочку, жила в крохотной квартирке на пятой авеню. Я случайно пересекся с ней снова в одном известном кафе на углу улицы, куда я зашел выпить кофе. При должном потреблении кофеина можно не спать по несколько суток, что позволяло больше думать и работать над книгой. Правда, не смотря на все мои ухищрения, пользы эта практика мне не приносила. Я стал нервным, раздражительным и потерял контроль над своим временем. Бретта узнала меня и пригласила за столик. Так началась последняя светлая полоса в моей жизни.
Не знаю, что было между нами. Любовь или просто я сменил одну свою зависимость на другую, но с ней мой мир стал менее темным, угловатым и пугающим. Мы проводили вместе немало времени: совершали прогулки, отправлялись на море, даже как-то посетили лунопарк на выезде из Глёкнера. Кажется, в моем кабинете должны были остаться фотографии с этого дня. Не смотря на мой врожденный скепсис и уверенность в том, что отношения между людьми рано или поздно превратятся в настоящий груз, мне начало казаться, что самое темное уже далеко позади. Пусть мой роман стоял на месте, Бретта придавала мне сил. У нас были большие планы. И я думал, что наконец-то счастлив.

Но я снова ошибся. И на этот раз ошибка была слишком велика. Бретта с детьми была в кинотеатре «Ланге» в тот момент, когда начался пожар. Об этом писали все газеты города. Да что там города — даже в Берлинских новостях это событие произвело настоящее впечатление. Эвакуировать удалось далеко не всех, число жертв превысило тридцать человек. Бретте чудом удалось спастись, а вот до ее детей спасатели добрались слишком поздно.
Потом полиция, во главе с этим напыщенным идиотом Бастианом Хольцем, откажется заводить уголовное дело и закроет расследование, упомянув, что причиной возгорания стала неисправная проводка. Конечно, зачем этому помпезному ублюдку лишние заботы. В тот момент я возненавидел Хольца, моего старого знакомого, как только мог.
Но беда не приходит одна. Все произошедшее в «Ланге» не осталось бесследным, и не отдающая отчета в своих действиях Бретта следующей ночью, перерезала себе горло осколком разбитого зеркала в ванной.

Я первым нашел ее труп этим утром, среди лужи крови и стеклянного крошева.
Мой мир окончательно умер вместе с ней.

Что было дальше вспомнить уже трудно. Книга смотрела на меня безжизненным белым листом, дни и ночи отныне превратились в бесконечную череду плохо прорисованных декораций, тьма медленно пожирала меня оглушительным тиканьем часов. Алкоголь уже не помогал. Сны, которые я видел, были полны кошмаров, и я не мог понять вижу я их в дреме, или уже наяву. Помимо этого, меня начали преследовать буквы. Я писал слова, путал слоги, ошибался, зарисовывая стены своего кабинета так, чтобы предложения закрывали хоть малейший просвет между камнями. Стены сужались и давили со всех сторон. Внутри кабинета нечем было дышать и я выбил окно, чтобы впустить воздух. Но и это было зря.
Через оставшихся знакомых и хороших друзей, которые могли помогать и не задавать лишних вопросов, я начал покупать эфферан, нелетор и илистен. Наркотики не могли меня спасти от мыслей о Хелле и Бретте, но они заставили творческий кризис отступить. Неожиданно я осознал, что больше не могу оставаться у себя в доме. Он неожиданно стал для меня слишком чужим, огромным и совсем ненужным. Я стал бояться темноты. Стоило мне закрыть глаза, как слышались голоса и шаги, вставали тени и силуэты. Я доживал до утра, забившись в угол комнаты.
Через день мне удалось договориться со смотрителем маяка Клаусом Грубером, что верхнее помещение в башне, за небольшую сумму, теперь станет моим рабочим кабинетом. Я перенес пишущую машинку, поставил тяжелый дубовый стол и обзавелся неудобным стулом. Больше мне ничего и не требовалось. Именно тогда я осознал, что все, что со мной произошло — никак не случайно. Все это было частью плана и готовило меня к созданию чего-то великого. Я понял, что следующая моя книга будет списана с моей реальной жизни. В ней будут живые персонажи, настоящие люди и вполне реальные декорации этого маленького городка. Своеобразная биография с тем отличием, что финал у этой истории будет чистым листом. А что будет на нем напечатано — будет зависеть уже не от меня, а от моих героев.
Сегодня ночью я напечатал список моих персонажей. Здесь есть Бретта, есть Хелла, есть Бастиан и Клаус. Здесь есть я.
В этом и есть суть всей моей работы, как творца. Дать начало целому миру, живущему свободно, по своим правилам. Если бы кто-то из этих болванов в редакции понял всю глубину и величие моего плана, то мою книгу требовали бы все издательства мира!
Но я знаю, что великих художников оценивают только после смерти.

После того, как я допишу это прощальное письмо и докурю сигарету, я выйду из окна.

Теперь я готов.

Город Глёкнер. Писатель Виктор Венцель»

18.
Дальше листы исписаны не так ровно и четко, некоторые записи перепутаны между собой. Без всякого сомнения, писал их один и тот же человек. Только теперь, вместо размеренного повествования, строки все больше напоминают вырванные листы из дневника умалишенного. Нет ни смысла, ни конкретной идеи — фразы вырваны из контекста, предложения запутаны. Ощущение беды сквозит почти в каждом слове.

«
Re:
...невозможно. Для того, чтобы создать заново этот мир, нужно не просто быть писателем. Нужно прожить его жизнь, а Прим, вместо этого, только сохранил мне части своей памяти. Я не могу восстановить ни ход событий, ни изменить прошлого. Единственное, что приходит мне на ум, это избавиться от некоторых персонажей, которые висят на мне мертвым грузом. Нужно вычеркнуть Хеллу — в сюжете она уже не играет роли. Нужно откорректировать улицы на выезде из города. Это проще, чем продумывать все от и до заново. И нужно помочь Бретте забыть то, что произошло в том кинотеатре. Я смогу переписать ее мягко и аккуратно. Только вот, сам кинотеатр нельзя вычеркнуть. Он будет маячить перед нею до самого конца. Моя маленькая девочка, я сумею. Я помогу тебе...»

«Re:
...изменять сюжет. Это приводит к фатальным последствиям и разрушению целостности города. Жаль, что Первый не знал об этом. Я — автор второй копии. Боюсь, что с каждой перепечаткой нашего мира теряется часть меня самого и моей памяти. Мне кажется, я помню меньше, чем следовало бы. Второй Виктор хорошо поработал над сценарием. Ему удалось избавить Бретту от воспоминаний, но больше ее перепечатывать я не позволю. Сегодня я отомщу Бастиану за его халатность, пусть поплатится за свое пренебрежение к чужому горю. Мне кажется, нужно немного уменьшить Глёкнер. Не в ущерб истории, конечно. Просто расписать тысячи персонажей — с этой идеей мне не справиться»

«Re:
Было бы забавно сделать этой истории счастливый конец. Подарить каждому его заслуженную радость. Если я — автор, то могу переиначить замысел так, чтобы он не соответствовал ужасной действительности. Никаких смертей. Никакой боли больше не будет. Мне кажется, что этот город уже и так слишком натерпелся за три эпохи корректировок.
«Для всех даром, и пусть никто не уйдет обиженный»(с)».


«Re:
Теперь, когда я знаю секрет этой пишущей машинки, я наконец-то обретаю ту власть, которую не мог получить ни мой литературный отец, ни мои бездари-предшественники. Местные назвали этот город Обскурой — звучит красиво, да и по смыслу подходит куда лучше. Мой кабинет — колыбель мира. Геборот. А меня здесь называют не автор, не писатель, а Прим. Бог. Я думаю, это вполне заслуженно. И мой план тоже можно считать Божественным. Я построил под маяком ряд литературных лабораторий, где пытаюсь создать идеальных героев и персонажей для своей книги. Я наделяю их особыми характеристиками, дарю ложные воспоминания, творю новых людей из чужих мыслей и задумок. Это грязная работа, но кому, как не Приму такое под силу? Я — демиург. Я — высшая сила здесь, на этом листе. Я повелеваю буквами, а значит, повелеваю жизнью. Местные жители в ужасе. Даже Бретта пыталась меня разубедить, но Бог не привык подчиняться. Я уменьшу город, чтобы в него могли свободно выйти мои творения. Мир больше не будет прежним. В следующий раз я попробую соединить описания Бритты и Хеллы. Интересно, что получится...»

«Re:
...осталось совсем немного. Я помню кто я, но перепечатка забрала уже большую часть. Обскура трещит по швам, и через пару-тройку перепечаток вовсе развалится на куски. Кругом эти твари, контуры, дети прошлого Прима. Господи, неужели я, и правда, сошел с ума? Мне кажется, я не справлюсь с возложенной на меня задачей. Тем более, я даже не знаю с чего начать. Хорошо, что хоть джин остался...»

«Re:
Теперь, в самом конце, стоя на стыке двух миров, я уже не знаю, что делать. Перечитал все дневники Примов до меня. Руки дрожат. Я помню слишком мало, и едва смогу перепечатать самого себя. Ненавижу Виктора Венцеля. Ненавижу Обскуру. Дробовик Бастиана под рукой. Надеюсь мне хватит сил, чтобы проверить раз и навсегда так ли бессмертны Боги, как о них говорят»

«Re:
Не могу быть уверенным, что у меня все получится. Я собрал совсем мало сведений, хоть облазил весь город вдоль и поперек. Ходил даже в старый лунопарк и к осыпавшемуся мосту. Там нет живых. Кого-то сожрали очерки, кто-то остался в прошлой копии. Теперь я здесь, на маяке. Сделал копию ключа, отдал один из дубликатов Клаусу — если не смогу завершить начатое, это сделает Прим после меня.
Прости меня, тот, кто придет в этот кабинет на маяке. Пойми, Виктор, ты единственный, кто может возродить это место, или навсегда упокоить его. Подумай, стоит ли эта игра свеч? Нужно ли продолжать этот кошмар? Мы не Боги, мы даже давно перестали быть людьми. Мы заперты в клетках из букв и никогда не выйдем отсюда, пока сами не решимся разорвать свои путы. За твоей спиной целая жизнь и гибнущий мир. Нужно сделать только один правильный выбор. Тот выбор, который был мне не по зубам.

Прощай, мой друг.
Бывший ты. Писатель Виктор Венцель.»

19.
Дневики Примов лежат на столе возле фотографии Бретты. Я тихо курю у раскрытого окна, разглядывая волнующееся море под настоящим ночным небом. Льет дождь, но в разрывах туч я вижу серебряную монету луны и опаловые звезды, пробивающиеся сквозь тьму. Геборот дарит покой. Такое душевное равновесие я не испытывал даже тогда, когда был настоящим Виктором Венцелем, а не очередным суррогатом.
Я полон идей и мыслей. Вдохновение исходит волнами, оно кипит в моих венах, оно пьянит, словно наркотик, и белый лист, вставленный в печатную машинку Olympia Werke уже не кажется таким пугающим и чудовищным. Все чудовища живут только в наших головах, а страхи и фобии — всего лишь отговорки, чтобы оправдать самого себя.
Тлеет уголек сигареты. В благословенной тишине льет дождь. Я улыбаюсь собственным мыслям. После всего прочитанного Обскура уже не кажется мне такой безумной. Все логично, циклично и правильно. Все так, как и должно быть.
«Творческая личность подчиняется иному, более высокому закону, чем закон простого долга. Для того, кто призван совершить великое деяние, осуществить открытие или подвиг, двигающий вперед все человечество, — для того подлинной родиной является уже не его отечество, а его деяние. Он ощущает себя ответственным в конечном счете только перед одной инстанцией — перед той задачей, которую ему предназначено решить, и он скорее позволит себе презреть государственные и временные интересы, чем то внутреннее обязательство, которое возложили на него его особая судьба, особое дарование» сказал однажды австрийский писатель и драматург Стефан Цвейг.
Забавно, что именно его слова я вспоминаю в этот момент. Я тушу сигарету, аккуратно кладу спички на место и быстрым шагом возвращаюсь к столу. Белый лист ждет меня. Призывно блестят литеры и клавиши.
Теперь я знаю, что мне делать дальше.

Я беру пишущую машинку в руки и шагаю с ней из окна.


20.
Первое, что я ощущаю, когда просыпаюсь — настырная головная боль. Упрямая и назойливая, скользкая и липкая, которая никак не может найти себе места. Вот, дерьмо. Кажется, вчера я снова хватил лишнего. Интересно, когда я успел отключиться? После ссоры с Хеллой? Помню совсем смутно. Ничего удивительного — семейные дрязги легко выбивают из колеи. Наверное, снова уснул за своим рабочим столом перед пишущей машинкой. Надеюсь, не опрокинул бутылку и не залил листы черновика, как в прошлый раз. Надо прекращать пить в кабинете — это до добра не доведет.
Только почему же так болит голова и ноет все тело? Может быть, я что-то путаю, и вчера произошло что-то похуже? Проклятое похмелье мешает сосредоточиться. Сперва найти таблетки, а потом уже пытаться понять что случилось. Уверен, что в будущем никакой головной боли не будет. Человечество уже вовсю штурмует космос, а сделать алкоголь без побочных эффектов им не под силу. Я глубоко вдыхаю, сажусь с закрытыми глазами на чем-то шершавом твердом и холодном.
Что-то совсем не похоже на мой кабинет. Голова болит так сильно, что кажется разлетится на куски, если я попробую разжать веки. Как-то слишком светло вокруг. Может, уснул у окна. Черт побери, сплошная дыра вместо памяти. Нужно завязывать с выпивкой...

Я осторожно открываю глаза, пытаясь закрыться ладонью от нестерпимого яркого света.
Я пытаюсь кричать, но не слышу самого себя.
Вокруг ослепительная пустота.
Я один. А вокруг — ничего, кроме бесконечной глади листа белого-белого цвета. 

16.05.2020



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Психоделическая литература
Ключевые слова: Буквы, автор, книга, история, психика, смерть, обскура, сомнение, страх, одиночество,
Количество рецензий: 2
Количество просмотров: 76
Опубликовано: 20.05.2020 в 15:46
© Copyright: Максимилан Хорвак
Просмотреть профиль автора

Andrew Akeens     (15.06.2020 в 03:02)
Охренеть, как Вы эту мерзость под названием "СЛОВО" уверенно держите за глотку. С Вашего позволения, внегендерно жму руку, как Человеку, Венцель. Такое - редкость не только на Причале.
Anamnesis morbi... Гм. Нет "слов", как круто. И хорошо, что их нет, и хорошо, что они есть...
Будем осторожней. "Этот мир заражен проказой. Не касайся его..." (С)
Он болен...

Максимилан Хорвак     (01.08.2020 в 21:06)
Доброго времени суток Вам) Жму руку в ответ, как Хорвак, Венцель и Человек) Спасибо за ваши слова. Очень тронут. А насчет мира, да, его опасаться стоит. То еще местечко)







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1