Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. IV.14. Янтарные глаза


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. IV.14. Янтарные глаза
 

IV. 14. Янтарные глаза

П
ервыми солнце встречают вороны. Наверно, у них так завЕдено – собраться на самом старом дереве, орать свое «всё, всё!». И разлететься.

На самом старом дереве, то есть моей дуплянке –

– Собраться всей кольчемской популяцией…

Попискивать неслышно, но лишь солнце, то хором:

– Всё! Всё!! Всё!!!

Все двадцать семь ворон.

Круги и разлетелись? До моего крыльца луч доберется через минуты три-четыре. И в этот промежуток небеса всегда являют что-нибудь такое.

Сегодня небо в спицах. И на них – наверчены спирали. А спицы, как обычно, от Удыля к Де-Кастри, а не наоборот, поскольку ветерок прохладой пробирает.

«Волосы ангела», как я их называю. Хотя сей термин взят мной из подборки об инопланетянах, летающих тарелках. И к ангелам, конечно, не относится.

Это тонкие нити и перья, при косом освещении заметные. Только – в косвенных красных лучах:

– Испаряются вслед за воронами…



Параллельные спицы ломаются и идут повтореньем угла:

– Это сдвиг…

Это сдвиг над Кольчемом и, наверное, над Океаном.

Солнце в бинокль – ослепительным блеском:

– Его кровавость мной преувеличена…

И если поплотнее прижаться к окулярам, то видно пятна –

– Как на циферблате…

Два темных пятнышка у правой верхней четверти. Внизу еще одно и слева

– По экватору…

Конечно же, я знал, что пятна существуют, но сам увидел только в Кольчеме и сегодня.

Надо всмотреться лишь, прижавшись к окулярам? Блеск нестерпим, но только поначалу. И пятна появляются – я их пересчитал и дал расположение на круге циферблата.



Небесная механика? Я все пересчитаю – ворон, минуты, спицы, даже – пятна. Но утро кончилось –

– Кольчемцы потянулись…

Особо раздражает тетя Катя.

Да, утренний Кольчем всегда, как декорация. Пролог, и вот статисты – бабка с трубкой, китаец одноногий, застрявший в куче дров. И я – статист, но не из этой пьесы.

Статисты браконьеры, что возле лунки возятся. На лед перебираются по лодкам, между прочим. И ходят там с шестами:

– Лед опасен…

Кончается апрель, а лунка все же тянет.

Вот лодку конопатят – это другое дело! Варят смолу:

– Костерчик, мне понятный…

Хозяин той привязанной собачки приветливо со мною поздоровался.

Кончается апрель, и где-то в Николаевске колесный пароход готовится к отплытью –

– К весенней навигации…

По льду ходят с шестами? Вода в Ухте такая уже мутная.

Чтоб пьеса развивалась, бросаю чурбаки:

– Лед разбиваю ломом, поддеваю…

Уже освободил калитку. Раскопал – дощатый тротуар у своего штакета.

«Куча стала поменьше на пятерку нулей»? Кажется, так у О’Генри. Дело явно продвинулось в профиль:

– Крепостная стена у штакета!

Выдирать из-под льда чурбаки хорошо таким утром без майки. Поддеваешь, нажал, выдираешь:

– Руки стали подъемными кранами!

И если не простудишься, то обгоришь с гарантией. Мне нравится, что у меня дощатый тротуар. Что «территория» практически свободна – не надо обходить по топкой супеси.

Расковырял курган, но на сегодня хватит. Долбить бетон не стоит:

– Пусть солнце поработает?

А там и до костра уже недалеко. Тут будет из чего гореть до неба.

И дома печь трещит и никакого дыма:

– Зимой бы так…

Зимой– все было по-другому. Просиживал часами у окошка, ни о каких колесниках не думая.

Теперь не усидишь –

– Весна бесповоротная…

Вытаскиваю ящики – пора сажать мой лук:

– На грядку, в грунт…

Занятье уже майское? И тоже ни о чем не надо волноваться.

Сажаю мой пасхальный огородик. Пиратик и Лемож активно соучаствуют. Грызут ботинок:

– Что ты как кольчемец!

Все возишься и возишься, толстовец мне нашелся.

Копаю и таскаю водичку из Ухты:

– Плантация заложена во дворике…

И в сторону дуплянки – обширный фронт работ? Но тот уж – на все лето, на тот не замахнешься.

Толстовец с заступом? На дело рук своих – смотреть через окошко кабинетика. Зимой – жарить плоды и философствовать. Ихтиофаг во мне, конечно, не прорежется.

Толстовец размышляет, мечтает и таскает:

– А не сменить ли пьесу в самом деле…

Конечно, все сомнительно. Но грядка-то взмотыжена:

– Плантация зеленая воздвигнута?

Да, очень выделяется:

– Былинки из мешка…

И сам не веришь, что – тут дело рук твоих. И зелень сильная, и грядка превосходна:

– Я мог бы, если б только…

Но тут же – о колеснике.

Я знаю, почему вожусь с таким усердием. Никто не заставляет, но –

– Дома не сидится…

И для тайги нет должного заряда? А тут и обгоришь, и не простудишься.

А грядки – по наследству. Куртины тут когда-то:

– Обложены истлевшими дощечками…

Такие получились аккуратные, что сам не ожидал и умиляюсь.

Сварил лапшу попутно. Мне дома, им – во дворике:

– Пират вошел благодарить,

И убежал Пират… Нет, хватит на сегодня? И так погряз в трудах. Душе видней, куда подует ветер.

Пиратик и Лемож взносились, все понЯвши:

– Ну, наконец-то!

Взгляд на баррикаду, на грядки свежей зелени, на ставни, на Ухту. Чудесный день, не правда ли? Мой день в конце апреля.

В аллее пятна фирна, висящего над мхами. Последнее обрушить – и весело, и грустно. Обрушиваю все-таки, чтобы весне помочь. И больше не вникаю:

– Оглядываться незачем…

Пиратик-сибарит догнал в конце аллеи:

– Опять не пожелал через ограду?

Догнал с ужасной мордой:

– Ты на меня не сердишься?

Такие пустяки. Ну, убежал, подумаешь.

И тоже принимается скакать по мхам и фирнам. Дорога вдруг сама обрушится, рассыпав – сверкания икринок, несметные богатства:

– Так как-то, вроде бы…

Ну, да – конец апреля.

….Залив сияет тоже, как из последних сил. Тайга уже не та –

– Два дыма от Ухты…

Один за поворотом. Другой, скорей всего, там где-нибудь в лугах

– Там, у Амбы какой-то…

Чем выше по ручью, тем убедительней – поднЯлись мхи со дна, послушные течению. Росточков больше и:

– Еще мини-кувшинки?!

Еще вчера их не было, заметьте.

Булыжник мостовой, и черная вода. Вода вообще-то чистая –

– Но мхи…

И взвеси, выносимые из тающей тайги, коллоидны по степени дисперсности.

И черная вода – под ветерками морщится:

– Не надо сравнивать…

Булыжник мостовой – мореной может быть, а то и дном морским. Скорей всего –последнее. Тут всюду слой булыжников.

Пиратик меня бросил, а Лемож давно запропастился еще в конце аллеи. Один бреду ручьем, никто не отвлекает. Мосты, водовороты и караваны айсбергов.

Все так миниатюрно, что вновь я Гулливер. Передо мной Амур, что возле Мариинского:

– Вот Старый, а вот Новый…

Вот сопка Батарейная? Перешагнул – ну, просто по-волшебному.

А дым, между прочим, уже надо мной –

– Покрыло всю Удыльскую депрессию…

Жгут золотые травы? Жгут прерию Кон-Тики:

– Какие были волны океанские…

А все равно красиво? В просвете вдруг возникла какая-то Амба

– Скорей всего – Большая?

И солнце из-за дыма голубое. Я бы сказал, что чуть ли не небесное.

Да, голубое солнце летит между клубами! Запущено пращою:

– Полнейшая иллюзия…

Я наконец дорвался до метафоры, до полного ее осуществленья.

Иду, хотя ручей становится все Уже:

– Тут самый клин залива…

Кустарник начинается. И айсберги сверкают оплывшими шарами, той густотой чернил для авторучки.

Так таять, растворятся и не исчезнуть вовсе умеют лишь они:

– Я тоже бы не против…

А что? Сейчас разуюсь – мне это пустяки. Представьте – и разулся, и утонул по горло.

Как отраженья сразу закачались! Смотрю почти что снизу на ледяную кромку. И под нее – там ниша пустоты:

– Там Арктика, пустыня, сталактиты…

Ручей глубок:

– Чистейшая вода…

Но это в смысле оптики. Она – настой тайги. Всего, что только может настояться и перейти в раствор – еще, наверно, с осени.

Хотел было под плоскость, в ее тень. Но холод нетерпим, и ноги поизрезал. Ведь там подводный лед – в обратных сталактитах. Не знаю, почему так, но в обратных.

Анти-сосульки шариком кончаются:

– На разной глубине они-то и горят?

Кошачии глаза. Горящие, янтарные. Вода чистейшая, но цвет ее как пиво.

Я ног давно не чувствую. Ковбойкою растерся, влезаю в сапоги. Под синим солнцем греюсь. Дым по заливу вверх – проносится клубами. Откроет – то тайгу, то Малую Амбу.

Сидел, сидел – согрелся:

– И снова лезу в воду?

Ледяные мосты, караванчики айсбергов. На перекатах – чистота зеркальная. Там айсбергам уже не удержаться.

Зато их много кружится в заливчике под крышей. А надоест кружиться –

– Бросаются в теченье…

Там по пути покружатся еще раз, наверное. Куда-нибудь приткнутся, чтоб дотаивать.

Тогда спросить, зачем такая форма! Зачем этот хрустальный перезвон. Зачем вода шаманская, кошачии глаза? Отвечу:

– Для того, чтоб повториться…

Из года в год? И так тысячелетьями

– Со времени Великого Дракона…

Сияют и горят янтарными глазами, благодаря специфике настоя.



И что меня как громом поразило, так это мысль, что, кроме меня, в ручье торчащего, никто их и не видел за все тысячелетия. По крайней мере, здесь, где самый клин залива.

Глаза подводных кошек? Неважно, что там шарики:

– На разной глубине и разного диаметра…

Пусть даже шарики? Вторая мысль о них. И о судьбе плывущих караванов.

Я, знаете ли, тоже не зря пожил в Кольчеме. Конечно, айсберги – наглядней и эффектней. Но, кажется, согласен примерно так растаять:

– И все равно доплыть до океана?

Колесник совершенно ни при чем –

– Хотя, как знать…

Но мне уже на грядках – он был как-то неважен:

– И я уже мечтал…

Конечно, ни о чем, как принято в Кольчеме.

Бреду ручьем – на берег уж не выбраться:

– Разве под крышей льда…

А надо мной – березки и ольха, и веточки сирени. Ручей, наверно, врезался в болото.

Тут еле проскользнуть среди высоких кочек. Не повернешься –

– Дальше невозможно…

Тут дальше не пролезть по узкой щели. Конечно, не исток, а водосбор болота.

Сейчас уйду, и без меня погода пусть занимается с кошачьими глазами. И вновь тысячелетия, погоды и сезоны. Круговорот воды и прочее такое.

На ледяную кочку подтянулся:

– Да, да – кусты и кочки…

Как трактор, продираюсь. Туда, где клин залива наверняка кончается. Где тоже вряд ли кто когда-нибудь бывает.

Но я ориентируюсь? Удыль сейчас левее, а впереди Коврига, полагаю. Правее – водосбор до Чайных гор, там где-то Лесовозная дорога.

Сюда-то и несло меня после Коврижки? Несло вообще-то правильно:

– Болото моховое…

И я с тех пор ничуть не изменился. И если не багульник, то –

– Караваны айсбергов…

Передо мною марь –

– Конца ее не видно…

И хватит издеваться над собою? Улегся под листвянкой, на прошлогодней хвое:

– Скрипучая и старая листвянка…

Так славно разморило. В глазах – водовороты, сосульки Арктики и ледяные кочки. Опять перехватил всего, что только можно. И обгорел, конечно, и переохладился.

Потом, правда, поток не столь уж и глубокий:

– Тогда и захотелось быть беззаботным айсбергом…

Кружиться, плыть, безбольно раствориться и повторить все новою весною.

Так греешься на хвоях прошлогодних. Качается листвянка, и я с нею качаюсь. Вдруг:

– Фррр…

Это Кольчем? Ветер поднял глухарь. Лемож из-за куста:

– Вот ведь охотник?



Промчался, на ходу поулыбался. Подумал, вероятно, что и я –

– Гоняю глухарей…

Ничуть не удивился! А я вот удивился, как он узнал меня.

Ведь никогда, по-моему, не видел меня в плавках? И где

– На этой мари, на моховом болоте…

Кольчемец я? Лежу, как бы в засаде. Мне улыбнутся и себе промчатся.

Охотник мой Лемож! Самостоятельный:

– Куда там до него Пирату-сибаритику…

Он и ограду-то не хочет перепрыгивать. Грохочет миской и ничуть не жадный.

А дым распространился уже на всю долину:

– Нарочно поджигают…

Рассчитывают ветер? И с факелами бегают по прерии Кон-Тики:

– Вот ночью будет зрелище отменное?

Столбы огня и дыма гуляют по лугам. Вот уж воистину –

– Куда подует ветер…

Вся прерия сейчас струится миражами. Как душем по стеклу:

– Зеркальная витрина?

Гудит, трещит, бросается на ветер. Похоже, что и искры через Ухту наносит. Огонь как будто рядом, но ветер с Удыля. Опасней Солонцам – скорее, чем Кольчему.

Пиратик-сибарит с сконфуженною мордой? Когда я подошел, он спал на баррикаде:

– Удобная позиция…

Освоил баррикаду. Конечно, это лучше, чем шляться по протокам.

Я не сержусь. Немного постыдил. Простил и рассказал про глухаря и что я все-таки, наверно, простудился, «перехватил» всего, что только можно.

А из-под кучи дров изрядно натекло! Бетон зимы подтаял:

– Поддеваю…

Так пару раз и все? Очищу «территорию». Термин Бориса, кстати, пожившего в Хабаровске.

Таскаю чурбаки, а между тем – идет атака палов на Кривун. Гудит, трещит. Над дымом масса птиц. В закатном солнце – чайки, которых тоже не было.

А к огороду – шествие коров. И все –

– К моей плантации?!

Очкастые, пятнистые. Одна, совсем как дама, вытягивает ногу и чешет себя за ухом почти уже в ограде.

Конечно, зелень майская, и я их понимаю:

– Почешешь себя за ухом и прешь…

Шаманством-то единым, наверно, сыт не будешь

– А мне теперь еще одна угроза?

И то ли я и вправду простудился, еще до глухаря знакомая апатия. И нервная реакция – чуть не от каждой хвоинки. И дым с лугов:

– Не без угарных следствий…

Да, дым:

– Опять не тянет…

И настроенье портится. С погодой, видно, что-то происходит:

– Жди ореолов?

Печка безнадежна. Спасибо, еще чайник – на две трети.

В бунгало неуютно. Не будет электричества. Пока светло, листаю прочитанные книги:

– Манера разложить…

И как попало? Но я читаю все же избирательно.

«Что было и что будет, чем сердце успокоится»? Гаданье по волшебным книгам краеведенья. Тут главное, что будет в затерянной стране. Чем, видимо, и «сердце успокоится».

Амур, конечно, как козырный туз, определит характер ледохода. И на Ухте, и в речках вроде Пильды:

– И это я увижу в скором времени…

Но «райские места»! Но – «царство водолюбов»! Тут прерия –

– Луга высокотравные…

Тут рдесты и наяды. Тут подводницы. Но самое-пресамое тут, несомненно, кочки.

О кочках я могу иметь свое сужденье. Опять-таки Алина подарила – ужасно обгорелую, с хабаровских лугов. Обрубок кочки, срезанный лопатой.

Я поливал, согласно инструктажу. И в скором времени тот срезанный обрубок – вверху заколосился, а по бокам оброс – разнообразным мхом с зелеными копейками.

И это все к вопросу о том, что «просто знает»? Ведь знала и про кочки, и про ивы. А вот – оборвала, когда я о закатах –

– Когда я ей про фею на пуантах…

Кочка жила в воде, в глубоком блюде. Потом так получилось, что стало жаль красавицу. И я вернул ее в сообщество подобных. В болото мыса Чуркина, уже в Владивостоке.

А здесь это – прически и метанья:

– Те золотые волны под ветром с Удыля…

Те узкие, высокие, вихлястые, среди которых только лишь лавировать.

Свое суждение, конечно, ограничено, то есть имеет рамки, без должной широты. И что вы скажете о том, что поле кочек – единый организм, где нет отдельных особей.



Торчат лишь головы, но корни у них общие. Торчит лишь тело (стелум?), что то же корневище. И хоть свое, но только – резервуар воды. А выше – «золотистый снопик Шмидта».

Вот потому-то тот обрубок обгоревший и жил на подоконнике –

– И процветал копейками…

Осока Шмидта – жизненная форма. Творение муссона, между прочим.

Нижний Амур – динамика, муссоны! Существованье трав в условьях динамических, то есть при смене засух половодьем. При частой смене, что прошу заметить.

Луга и формируют ответную реакцию. Трава – на стелуме, как бы на пьедестале. Конечно, жгут луга, но кочки, то есть стелумы, и от природы черные по высоте и форме.

Да, черные и узкие, лишь кверху расширяются:

– АмфОры…

Да, амфоры. Экзоты и творения. Тут и кусты – подобные, похожи. Те, что в лугах и издали, от моего Кольчема.

И надо отличать осоку Шмидта от вейника Лангсдорфа, «цветка душистых прерий». Последний – где посуше и без стелума. Уже другая зона, за ней – уже кустарники.

Зональность! Я и сам – все время о зональности. Такое невозможно не заметить. Но вот динамика – вот что мне недоступно. Вот что здесь наступает, замещает.

Со временем пространства между кочками, конечно, заполняются грунтами. Приходит вейник (в перистых летучках), а кочки отступают. Потом возникнут тальники.

«Медленно растительность отвоевывает сушу»? Вот, пожалуй, слова –

– От глубин до тайги…

Значит, вейник – осока – тростник? Тростники, впрочем, редки в Кольчеме.

Я лежу и мечтаю о времени, когда лодки не станут обузой:

– Флюоритовый лед…

Помню, помню? Там уже водолюбы –

– Там кубышки и рдесты…

А снаружи усилился ветер. Выхожу:

– Он с другой стороны?

Моросящий туман, полутьма. Что-то зреет в лугах, то есть в прерии.

И палы придавило –

– Огонь на черный след?

И зрелища не будет, я зря вынес бинокль. Туман и полутьма. И моросящий дождик. И ветер от Де-Кастри. И ты – в конце апреля.

Корзиночная ива, ива росистая? Еще пирамидальная бывает. Какой из разновидностей представлены вазоны, не разгадать сейчас и по волшебным книгам.

Я пробую, конечно, расположить названья, чтоб слушались хотя бы, как шепот торопливый. Выходит кое-что:

– «Бред невменяемый»?

Нет, не сейчас! Выходит жутковато.

Действительность со мной не церемонится. Сегодня, например, голодный день. Из-за того что печка заупрямилась. Сварил еду на вечер –

– А вечер с ореолами…



У свечки ореол. И так же, как когда-то, под торопливый шепот за окошком –

– Под шепот мОроси…

Мне чудится кораблик, несущийся вслепую под всеми парусами.

Тревожный образ? Я его – стараюсь отогнать посредством нимф, подводниц и кубышек:

– Наяды, стрелолисты…

Организмы, как прикрепленные, так и вполне свободные.

К примеру, вот еще – болотоцветник, который гасит волны своим амортизатором. Или чилим рогатый:

– Чилим – буссуэкте…

Растенье – якорь, водяной орешек.

«Квадратные розетки треугольных листьев»! Эти в воде, а верхние вздуваются:

– «Царь плавать не умел»…

«Цветенье интересное», но главное – рогатые орехи.

Созреют и утонут. Цепляются за дно, где сами себя держат, как настоящий якорь. А впрочем, что такое – «настоящий». Наверно, все же тот, что подревнее.

Третичное растение (доледниковый возраст), как и женьшень, который здесь не водится. Как та микробиота. И как «умытый лотос», знак, на котором Будда восседает.

Это Нил! Это Нил! Это Нил –

– Но Нил замерзший…

Да, сопка Батарейная? Такая же – сегодня, когда я был огромным Гулливером.

Ассоциации, случайные как будто, имеют тайный смысл:

– Вы не были в Египте?

Спешите на Уссури под Хабаровском! Там лотосы, женьшень –

– Микробиота…

Но здесь реликтам холодно – тайга здесь светлохвойная. Лишь водяной орех встречается по старицам. В озерах и болотах, в промоинах и ямах. Так что с чилимом встречи вероятны.

Корзиночная ива распустится тропически –

– Пройдет Весна в бикини…

Та фея на пуантах? Да, да – у фей, должно быть, преотличные и половые признаки вторичные.

Как видите, мечтаю, причем не беспредметно:

– У Малой ли Амбы

Или у хаморанов… А ветер сотрясает! Рвет со свай:

– Корабль в ночИ…

Давно так не мечталось.

Не знаю, сколько времени. По свечке видно – много:

– О тени я хотел бы промолчать…

Но бабка тетикатина визжала:

– Застрелю…

Да, бабка из театра тех же китайских теней.

И я слышу свой голос, дрожащий и испуганный? Что он «только играет, еще маленький». Неправда:

– Он бросается…



Бросался без меня, когда я подходил со стороны амбара.

Продолжение (Глава IV.15): https://www.litprichal.ru/work/376152/





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 6
Опубликовано: 13.05.2020 в 17:52
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1