Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. IV.11. Когда плача не хватило


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. IV.11. Когда плача не хватило
 

IV. 11. Когда плача не хватило (продолжение IV.10)

Б
ыл! Был у меня замысел – распить с Колбо Никитычем бутылочку-другую бормотухи. Алина запрещала, но после съемок можно бы. Неловкость сгладить и пофилософствовать.

Но съемки в производстве:

– Сегодня мы куда?

Опять на Джари! Значит, опять – мимо кладбища. С крестами и надгробьями расцветок неуместных. Разнообразно ярких, как и цветы осенние.

Здесь тоже покопал Окладников, представьте. Не надо обращать вниманье на кирпич – еще назад лет десять тут еще были фанзы. Жена Колбо Никитыча их помнит.

И берег захламленный «был чистый, как вода». Насчет воды не спорю – она почти невидима. Но так загадить пляж в какие-то лет десять мог, несомненно, только КООП-гений.

Кусты лещины с длинными орехами, эпсеки-махаоны, роднички:

– Как быстро серпантин желает стать своим?

Грунтовка незабвенная, разбитая.

Циклоп-локатор крыльями качает. Наверняка нас видит:

– Нас локируют?

А мы на них:

– Там-там-та-ра-ра-рам…

Это фрагмент вчерашней нашей записи.

Привязчивая музыка! Не то, чтоб привязалась, как шлягер «Маяка», – скорей, наоборот. Мучительно отсутствие – ее, лесной и дикой. А чтобы вспомнить, нет ориентиров.

Теперь мы как лунатики, пока кто-то не пискнет:

– Там-там-та-ра-ра-рам?

Все сразу замурлычат! Наверно, что-то есть в дремучей местной лирике. Вот нас локируют, а мы:

–Та-ра-ра-рам…

Колбо Никитыч так на дучанку. Звук низкий, резковатый:

– Козьма Прутков, умолкни…

Здесь виртуоз не знает канифоли, а музыка, как видите, привязчива.

Да, скрипка – рыбья кожа, береста:

– И никаких ладов не обозначено…

Смычок-лекэ, всего одна струна:

– Струна и тетива – волосяные…

Я не сумел извлечь какого-нибудь звука. Как, впрочем, и Колбо Никитович сначала. «Играть не хочет», ибо:

– Уголь нет…

Я притащил кусочек из кострища.

«Нашел, сейчас погромче?» Но что он там нашел – пилит лекэ, а все равно – ни звука. Снаружи, разве, кто-то:

– Та-ра-рам…

Ручаюсь, что снаружи что-то пискнуло.

Но все-таки и все-таки – это Колбо Никитыч! Лады ему лишь ведомы:

– Мотивчик получается?

Причем не писк какой-нибудь случайный. Его он повторяет многократно.

Установили свет и форточку закрыли –

– И даже холодильник отключили…

Сейчас будет синхрон! Поймали даже муху, чтоб не гремела возле микрофона.

Артист Колбо Никитыч? Ведь кто, кроме артиста, позволит возле лысины кружиться с экспонометром. Перевернуть все в доме и выставить стекло. И тапочкам убыток несомненный.

Терпенье и достоинство? И вовсе не позирует – свободно и легко водит своим лекэ. Струна волосяная. Одет в тэту с узорами –

– Смычок его из ивового прутика…

Ответственный момент:

– Сейчас будет синхрон!

Звучит лесная музыка –

– Наплыв…

Снимают с рук, и Леша в том же темпе свернул на камере колечко диафрагмы.

Все? Жди теперь, что выйдет –

– А дом, как после битвы?

Жара, все задыхаются. Бедный Колбо Никитыч – ему больше восьмидесьти. В тэту. А окна, как нарочно, закупорили.

Шкатулки, куклы, коврики – такого не бывает. Инсценировка, только для кино. Такое не увидеть нормальному этнографу, а что уж говорить о доморощенных.

Меня засняли тоже мимоходом. Конечно, этот кадр при монтаже отбросили. Но добрый Ной мне сделал отпечаток. Там я с подсветкой, лысина и коврик.

Единственная съемка в интерьере с моим участием (и даже непосредственным). Другие – прогулял. Потом вообще сбежал. Но все равно доволен приобщеньем.

Синхрон! Снимали с рук. И Леша с оператором срослись в одно:

– Наплыв и диафрагма…

Алина – с микрофоном, я – с подсветкой. Киношная команда:

– Мы для того и вместе…

Колбо Никитычу досталось больше всех. Бесплатно, повторяю. За чистую идею. Чтоб не пропала музыка и чтоб потомки видели, какою была скрипочка лесная.

А виртуоз! Ей-ей – без канифоли. Играл не в кинокамеру, не для инсценировки. Как именно, я расскажу чуть позже. Тут уж легенда – вне любых сомнений.

Устал Колбо Никитыч. Мы снова на ступеньках, и разговор о стрелах для лекэ. Стрелы из ясеня:

– Никто не делал ясень…

Вот я один такой на целом свете.

Раскованный артист, молодожен к тому же. Под восемьдесят лет, как говорит Алина:

– Попробуй так жениться?

– Ну, если так, попробую…

Мне восемьдесят лет пока невероятны.

Теперь легенда:

– Что это за музыка?

В некоем племени погибли почти все. Какая-то трагедия (передрались, наверное?). Остались только двое –

– «После такого ссора»…

Остались и заплакали. И –

– «Плача не хватило»…

Тогда и сделали – мужчина муана, а женщина «там-там-тара-ра-рам». Да, дучанку: «Этим им вместо плача»…

Не слишком ли? Так сразу – струна и резонатор –

– И уголек для звука…

Конечно, это слишком. Но в музыку мне верится, как в первобытный лес:

– Так говорят очкастые личины?

Вот пьеска специально, чтобы плакать? В глухой тайге, в пурге неперестанной:

– Не это ли играет мой Останко…

Там в Резиденции, в подобных обстоятельствах.

Алина рот раскрыла, когда я рассказал. Просила стенограмму, но мне в своем блокноте и самому-то трудно разобраться:

– Читай, если поймешь…

Не стала разбираться.

Сегодня муана, что изобрел мужчина. То ли щипковый, то ли духовой, но тоже инструмент – как будто бы для плача. Под пару дучанку, но металлический.

Алина не умеет объяснить:

– Ты сам потом увидишь…

Сейчас мы у машины. Шаманку ждем, которой своя роль. Будет «втирать» цветочек камелины.

Ну, наконец-то я о камелине? Цветочек зигоморфный, похожий на настурцию. Только гораздо меньше и лазорев. Лазорев – до наивности, почти что как подснежник.

Вот только не они, а с половины лета. И потому, наверное, почти что незаметны. И я не замечал, пока не вразумили. Лазорник, камелина (или «гачка»).

А впрочем, «гачка», кажется, – любой цветок вообще. Словарик мой страдает неконкретностью. И не ботаник я, но эта гачка – теперь в моем гербарии и на почетном месте.

Не замечал, но камелины всюду! В лесу, в кустах и в плавнях –

– И во дворике…

Наивными глазами – из-под досОк настила. Среди картошек, где была тренога.

Знакомо? Безусловно – «Алмазный мой венец». Украл «глаза» Катаева, вернее Мандельштама. Наверное, украл:

– «Глаза» избыточны…

Зато пристроил в подходящем месте.

Лазорник – ради этого сейчас мы ждем шаманку:

– Будет втирать?

Покажет, как красят рыбью кожу. Растительный пигмент, известный с неолита. Устойчив, что доказано веками.

Втирание – обряд. И потому шаманка. А впрочем, это мать одной музейной дамы. Заведующей, кажется. Да и сама шаманка – лишь только для кино и соглашается.

А ждем мы у ограды той усадьбы, через которую таскали реквизиты. Спуститься на машине просто негде, так что с машиной мы –

– Под носом у локатора…

Тут джунглей впечатленье. Тут комары и душно. Тут Леша накричал на ассистента. За то, что я спустил с цепи собачек:

– А почему бы им немного не побегать?

Ужасно раскричался, сверкая бородой! Нет хуже, быть заштатным ассистентом. Привел и привязал, но затаил обиду. Меня так– третий день, и я это глотаю.

И голубой цветочек камелины втираю в лист блокнота, пока шаманку ждем:

– Я для гербария…

Но хрупки, как настурции. И по заряду свежести –

– Подснежники…

Те камелины у меня пропали. Другие я заклеил целлофаном. Лазорник да пребудет устойчиво лазоревым, от черешков уже не отрываясь.

Шаманка – не Колбо? Пришла-таки потом, но солнце высоко:

– Не будет камелины…

Действительно, закрылись:

– Лишь кое-где в тени…

И как снимать – тут кабель не протянешь.

И муана нам что-то не несут. Такой вот день. Алина вне себя:

– Пошли следы распутывать?

Замки – кого-то нет, а те, кто есть, как правило, не в курсе.

Все Троицкое так мы исходили. И я скажу – нет места на Амуре скучней, неинтересней и стандартней. Без прошлого и сколь-нибудь чем-нибудь заметного.

Пакгаузы, конечно. Но сразу вверх от них – стандартные коробки – где так, где двухэтажные. Кирпичик силикатный и щит на видном месте:

– «Сидит в бутылке разгильдяй,
Пропил всю совесть, негодяй»…

Конечно, я турист:

– Прошу прощенья?

Но в Троицком нет мысли о том, чтобы остаться. Стандартность силикатная, и жизнь мне непонятная. Наверно, впрочем, сытая, собой вполне довольная.

В музее выходной, но есть еще музейчик. При школе, тоже запертой по случаю каникул. Но школу нам открыли беспрепятственно, благодаря энергии Алины.

Музей почти подпольный – то «площадь» отбирают, то книги отзывов куда-то пропадают:

– Есть в Троицком один музей и хватит!

По рассужденью местного начальства. Энтузиаст – училка географии. Ее не понимают, музей ей стоит нервов. Но ведь энтузиаст, как и Колбо Никитыч. Такие люди все заведомо счастливые.

Если конкретно, то – наверняка курганы. Десятый век, то есть до Чингис-хана. КООП-потомки, но – мешок и не один, едва лишь упрекнула в равнодушии.

Курганы с черепками –

– Лонгфелло, Гайавата…

Тайга, отроги, мари первобытные. Тут черт швыряет камни, поют рыбы. Ганиги соблазнительно являются.

Но если черепки неинтересны, то черепахи затмевают все:

– Да, пара черепах в процессе купуляции…

Древнейший символ что ли устойчивости Мира.



Нашли ученики, а дяди сперли! Училка утверждает, что Окладников. Концепция такая: сопри, что вне концепции. Музейчик, тем не менее, не нужен.

И мы его не видели. Мы лишь стекла квадратик из двери осторожно выставляем. Алина лезет внутрь и тотчас вылезает. А на ладони –

– Бронзовая лира…

Двурогий камертон. Посередине – пластиночка вибрирует даже от сотрясенья. Пластинка выступает за рога и, язычок ее слегка отогнут.

Бронзовый век Китая! Пока мы добывали, отснята и шаманка, и многое другое, что
я увижу только уже в фильме. Лет через десять, во Владивостоке.

Тренога во дворе. И вновь Колбо Никитыч – куда ни глянь:

– Амурские узоры…

Амурские спирали, зигзаги, завитки. Сидит на табурете среди цветов картофеля.

Играл действительно – не то чтобы щипково, но, знаете, и не по-духовому. Алина тут недаром затруднялась:

– Увидишь сам…

Действительно увидел.

Рогатый камертон – в левой руке. У рта, горизонтально. А правой надо дергать. При этом выдувая и как-то модулируя «красивую мелодию»:

– Вибрацией пластиночки…

Конечно, звук отнюдь не оглушает:

– Нет этим голоса, открытым солнце парили…

Наверно, бронза как-то расширяется. Кому о муанА заботиться в музее.

Синхрон, однако, будет. Оператор – откинулся, как в твисте, едва ли не ложится. И «тихие звуки красивых мелодий» дрожали среди камелин.

Вибрировали – так будет точнее. Удары гонга. Ветер. Может, стоны:

– Рогатый камертон…

Дуй, дергай, модулируй? Мелодию запомнить невозможно.

Нет, муанА – не пара дучанкУ. И бронза, надо думать, из Китая. И плач – это легенда:

– Никто из нас не плакал?

Хотя, как помните, невольно замурлыкали.

Звук тихий до того, что комары мешали. Отсюда дубли многие. Колбо Никитыч вытерпел – и комаров, и дубли. Артист он несомненный –

– И махаон сидел на лысине артиста…



На фоне огорода и пальмовых берез? И свайного амбара. В общем –

– На фоне склона…

Амур от нас был ниже, и там еще луга, отчерченные ниточкою тальника.

Маэстро встал с бандана-табуретки. О муана примерно так, что «этим – всяким играть». Хороший инструмент, хотя, конечно, вредно, если «на солнце парить».

По мне так и нормально. Скажем, зимой в землянке. Или в моем бунгало, где есть чему вибрировать. А всего лучше, может быть, хоть на Амбе –

– На ветер…

На ветер с Удыля у хаморана.

Я не был на премьере. Лишь много лет спустя ребята привезут наш фильм в Владивосток. Перед сеансом выступит Алина. Пропустят титры. Леша прыгнет в кресле.

Вступительное слово о том, что получилось все слишком красочным – за счет тайги осенней. Что персонажи трудные для съемок. И что почти что все поумирали.

Еще о том, что фильм почти подпольный. Что даже разрешения практически и не было. Цензура вырезАла, и что материал – такой, что уже вряд ли и отснимешь.

Я не был в числе авторов – я только им мешался:

– Та-там-тарара-рам…

Ну, ладно – не мешался. Да от меня и мало что зависело. План, подготовка, прочее. Я – ассистент внештатный.

А получилось здорово! Избыточная яркость:

– Цветы в росе тумана, осенняя тайга…

Это уже снималось, очевидно, после того, как я удрал на катере.

За яркостью и сам материал действительно стал праздничным каким-то:

– Как будто, так и надо…

Как будто так всегда? Как будто – не последнее мгновенье.

Но я не просто зритель. Сижу, как на иголках:

– Там-там-тара-ра рам…

Забытая мелодия? Вот Алтаки-Ольча втирает камелину. Вот стружки саури. Вот тапочки, вот куколки.

Потом я отключился:

– Другая глубина…

Нет, лента мне понравилась. Особенно Амур. Амур, к которому мне больше не вернуться. К тому, по крайней мере:

– К тому нижнеамурскому…

Механик опоздал чуть не на час, да и работал точно, «как сапожник». И окна плоховато занавесили. И зал в Доме печати вообще не просмотровый.

И Леша от досады чуть не подпрыгнул в кресле, когда сапожник титры пропускает. И музыку, где титры. Ту, где удары гонга. Там тоже, вроде, было вступительное слово.

Так, кстати, с нашей лентой обошлись в телепрограмме «Клуба путешествий». Сюжет (где музыкальное бревно) без спроса дали, без предупреждений.

Но в целом демонстрацию можно считать удачной. Конечно, тут не сплошь этнографы сидели. Но я не видел как-то уж скучающих. Потом даже вопросы задавали.

Да, я все как-то там? Частично – в нашей ленте. В Кольчеме, в Богородском, в Николаевске. Частично – потому что уж давно не там. И сам другой изрядно, к сожаленью.

Я все-таки еще проеду по Амуру! Турист на верхней палубе –

– Каюта в первом классе…

Хабаровск–Николаевск и обратно, чем завершу свое повествованье.

Но «тихая беседа» уже не состоится. Ни в Сикачах, ни в Троицком. Хотя бы потому, что не с кем побеседовать о разных смыслах жизни. И я уже, наверно, не сумел бы.

Тем больше я ценю, пока умею. Пока Колбо Никитыч отдыхает. И мы еще – во дворике нанайском, в том, что так ярко вышел в нашем фильме.

Агант, джелягА и пакАри! Игрушки – не севены, а нечто переходное. Кто-то из них, чтоб дети не ревели, кого-то головой суют в кострище.

Заказ Алины. Кстати, единственно, что платное. Но гонорар сравнительно приличный. И мне не по карману просить Колбо Никитыча – ну, скажем, вырезать нанайскую Венеру.

Заказ – три молодца. Естественно, из тальника. Отсюда – и размеры, и пропорции:

– Из веточек…

Я кратко, но все же опишу, поскольку этнография на них и выдыхается.

Вот «люди» – вроде вилки. На тоненьких ногах. Одна треть – голова и красненькая лента. Лица, конечно, нет – вместо него два скоса:

– Да, под тупым углом, традиционно…

А джелягА – без ног. Надрез посередине. В виде тарелки шапочка (не та ли бескозырка?). Ну, и лицо, конечно, запрокинуто. Конечно, те же срезы характерные.

Пакари – почему-то его суют в золу. Головкой совсем крошечной:

– Самый высокий «люди»…

Прямые ножки – вовсе без ступней. Опять же – вроде вилки. Такая вот фантазия.

И первое, что хочется сказать о молодцах:

– Могу наделать сам таких сколько угодно?

Но правильнее будет – таких, но приблизительно. Надрезы грубые, но ведь и не скопируешь.

Колбо Никитыч резал! Алина утверждает, что ни одной детали не делается зря. Вплоть до той ленточки на шее у аганта. Вплоть до наклона плоскостей лица.

Все три попали в фильм. А одного – потом мне подарили, наверно оценивши мою все же активность, пусть не совсем научную. Порой даже мешавшую при съемках.

А впрочем, и не так-то уж я им тогда мешался? Это Алина все всегда преувеличит. Колбо Никитыч, может быть, вообще меня не слышал. Устал и потому, наверно, не ответил.

Сейчас мы с ним беседуем нормально. Про ту же троицу, про лица их безликие. Ни рот, ни «галяза» не делают нарочно, а почему, никто уже не знает.

Колбо Никитычу вручили гонорар. Он снял тэту. Уже в ковбойке старенькой. Блеснул талантами, в кино увековечился. И стал обычным маленьким нанайцем.

Алина создавала напряженье:

– Излишне на высоких каблуках?

Где надо и не надо, а в общем-то все время. Вот уже третий день нападки и придирки.

И лишь когда ходили в музейчик, что при школе, слегка оттаяла:

– Не грызла удила…

Я узнавал шаманки подноготную и что молодожен Колбо Никитыч.

Да, и про камелину тогда же я услышал. Про многое другое по здешней этнографии. Но ведь не забывала в каждом отдельном случае напомнить, что сюжеты отработаны.

«Использовано это!» Каков монополист? Блокнот мой, вероятно, подозрителен. А я всегда с блокнотом, Алина это знает, но здесь только и слышишь:

– Использовано это!

И тут еще нюансик. Использовано, но –

– Возможности-то разные…

Причем принципиально? Я лучше на примере, сегодняшнем, к примеру. Пока мы еще в Троицком:

– Средь бела дня пока что…

Туман рассеялся. С обрыва левый берег открыт до горизонта –

– До дальних синих гор…

Там скачет дилижанс из «Голубой рапсодии». Там долгоносики –

– «Волшебное зерно»…

Там райские места, особенно к закату:

– Ну, почему же райские? Я знаю, что там есть…

Так мне тогда ответили, вернее – возразили. Вот где оно, занудство во всю силу.

Я как-то сделал ей шипучку, предварительно не объяснив, что это – лимонный сок и сода. Рекомендуя выпить поскорее. И, чтоб вы думали:

– Она пережидала!

Переждала, пока волшебство прошумело. Да – выпила, но после. Она неисправима. И потому скучны ее рассказы –

– Как профсоюзное собранье в понедельник…

Сказать умеет – это не отнимешь. Но это ведь – всего лишь информация. Я личности не трогаю –

– Я только о рассказах…

Рассказы о шаманстве, то есть лирике.

Здесь, в Троицком, она почти диктатор. По делу у меня нет возражений. Улыбку трудно спрятать, но стараюсь. А там, где лирика:

– Простите, огрызаюсь!

Здесь, в Троицком, она невыносима. И я за то не дал ей стенограмму. И отберу «цветочек камелины», если опять меня начнут воспитывать.

И отобрал бы даже просто так, объединив все троицкие главы. С разбивкой на подглавы, с предисловием:

– Да, «Голубой цветочек камелины»…

Хорошее названье для статьи? Мне, автору бесчисленных отчетов, разбивка позволяла давать материал едва ли не научно и «по правилам».

Но я уже связался с дневником. И не забыл о том, что «доморощенный». И, главное, я сразу пью шипучку. ВолшЕбства мне дороже осторожности.

И тут меня не перевоспитаешь! Не то, чтобы кого-то там давил. Но, если чепуха, бываю и насмешлив. А чепуха была –

– Под звездами райцентра…

Пунцовая луна (вернее – половинка) вчера всходила в дальнем конце улицы. Там были телеграфные столбы. Конечно, и березы, хотя и незаметные.

Ночь в Троицком, на удивленье тихая. Ну, как не удивляться, что есть еще места, где тишина – нормальное явленье, причем не на каких-нибудь задворках.

Мы все как-то подпали под власть очарованья. Леша молчит задумчиво, я тоже. Одна Алина:

– Крест…

Столбы, что ли, такие? Но все как буква «П», все до единого.

Нет, на столбы не свалишь:

– Алина, где тут крест?

Я вовсе не смеялся. Лишь ждал, где переход – отсюда на библейскую Голгофу. Ждал в общем-то вполне благонамеренно.

Луна всходила как-то тяжело:

– Наверное, как в тропиках…

И крест, как образ поэтический, имеет право быть. Вопрос лишь в том, откуда вырастает.

Я и спросил поэтому. Задумчиво и кротко. Но, видимо, в вопросе послышалась насмешка:

– Что ты меня все учишь?!

Вот так мы и общаемся. Терпение мое не бесконечно.

Я мог бы не касаться подобных разногласий:

– Это меня просмотр тот провоцирует…

С какого-то момента отключился и видел уже собственную ленту.

Колбо Никитович в застиранной ковбоечке. Артист, универсал –

– Но без тэту и тапочек…

И я как будто рад такому превращенью. Так проще разговаривать –

– Алина не встревает…

А завтра – день музейный? Скажу, что нездоровится, а сам возьму бутылочку-другую. И сядем мы, конечно, у амбара. Там есть, где так, чтобы – лицом к Амуру.

А вот мы, киногруппа, у машины –

– Локатор распростер над нами крылья…

Крылья летучей мыши? И нас не замечает – среди кустов колючего ореха.

Да, серпантин? И здесь я завтра буду. Один, без киногруппы:

– Зайду и на кладбИще…

Должна же быть причина той яркости надгробий, сравнимой лишь с осенними цветами.

А вечер будет, ясно же, у пристани. Будут опять небесные уродцы – те озаренные, отчеркнутые синим. Букли небесные, висящие на ниточках.

И дебаркадер, копия какая-нибудь сотая с шикарных пароходов Миссисипи, станет качаться:

– Ну, а Миссисипи…

Почти что целиком – из Марка Твена.

Сравнение гуляет – я сам так поначалу:

– Колесники оттуда почти на сто процентов…

Балясины и тенты. И палубы–веранды. Чарльстон и кинофильм «Дом на семи ветрах».

И тень от дебаркадера

– Да, теневой прожектор…

Пройдет заправщик с тою трубою над цистерной:

– Гудок из темноты…

Нет, тут не Миссисипи! Давно Амур, Судьбою предназначенный.



Ведь есть еще места, где тишина? Такая привилегия бесценная:

– Да, ведь и днем-то в Троицком не так уж, чтобы шумно…

КООП-цивилизация на берегу Амура.

Продолжение (Глава IV.12): https://www.litprichal.ru/work/376056/




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 28
Опубликовано: 13.05.2020 в 11:40
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1