Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. IV.5. Талу кушаете?


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. IV.5. Талу кушаете?
 

IV. 5. Талу кушаете?

Б
ывает, что во сне я отстаю от транспорта. От парохода, поезда. А вот сегодня ночью – отстал от дирижабля –

– Хватался за гайдроп…

Меня так и тащило по болоту.

Откуда дирижабли и болото, не трудно угадать. А вот куда тащило, вопрос давнишний –

– Нет ему ответа.

Рассудочность плохой помощник в данном случае.

Тут надо досказать о двух дорогах, которые вчера мне встретились на просеке. Почти перед Кольчемом –

– Дороги параллельные…

С полосочкой тайги посередине.

Я сразу забыл – и маяки, и просеку.

– В чем притягательная сила Чайных гор?

Плывут по синеве за щеткою берез. Блистательные, снежные, далекие.

Я человек рассудочный, но тут как-то сбил ритм. Ходил вокруг да около, топтался:

– Какая-то шарада…

Почти перед Кольчемом? А впрочем, о шараде уже ночью.

Конечно, хорошо, что приглашают. Но мне хотелось в чистую каюту – осмысливать калории полета, свободу выбора и почему топтался.

Но тут тебя ведут, особенно Ондатр. Я всей душой желал, чтоб провалился. Смотрю кренится, падает щекой.

– Да, как во сне…

Великолепно вмазался.

Болото тут, таежное болото. Порядок улички из нескольких домишек. Другая сторона – жердины огородов и кое-где заборы, сплетенные из палочек.

Мой реализм? Признай, что часть Кольчема (второй порядок – с нашим магазином) болотина, тайге принадлежащая, и быть ничем другим, наверное, не может.

Каков на вкус последний реализм? Вопрос этот имеет-таки место, лишь огорчает смена настроений – от крика петуха до тех скелетов рыбьих.

Пил водку, шмякал черта, чтоб не испортить Пасху. Никто и не заметил, как радость уходила:

– Раздавленный, горбатый?

Такое крайне редко, но все-таки бывает и в Кольчеме.

Пропал и только ночью, на канах благодатных, дорос до понимания шарады:

– Блистательная цель…

Молчащие дороги? Десятки километров тайги водонасыщенной.

Весна, правда, не стала, ни ближе, ни понятней. Противоречия в программе изначальны:

– Снимай их, как капустные листы…

Но будет ли о чем после рассказывать.

Пока не подобрался к кочерыжке, считаю нужным сделать перерыв и подпереть шараду теорией и практикой, чтоб никаких сомнений в изначальности.

Другой дневник

– Хабаровский апрель?

Начало ледохода на Амуре. Мы едем в Сикачи на «козлике» киношном – Алина, Леша, я и «профессОре».



За Черной речкой – «мари». Вот средство от обычного: назвать болото марью –

– И ты уже в пути…

Курс – северо-восток! Дорога к океану. Пересекли гигантский полуостров.

Пространство с кочками и редкими хлыстами. Смотрите:

– Цапли! Цапли?

Экзотика болот – хлыст, кочки, цапля. Это надо видеть:

– Мы вырвались из города в раздолье?

За марями дорога в коридоре осинок и берез, едва ль не подмосковных. И снова марь – философы позируют среди деревьев с «флаговыми кронами».

И мне уже хотелось бы так ехать – не в Сикачи, а дальше. Забыв об ожиданьях, о всяких полустанках, остановках. Сейчас я путешественник, и только.



Сейчас летят навстречу сухие пусмы трав, стволы березок, марких даже на взгляд с машины. Слева блеснет Амур. А справа (по пути) вдруг высунется сопка густо-синяя.

Как я тут оказался? Меня взяли. Поездка наша из-за профессОре, который пожелал взглянуть на петроглифы. Машина – с киностудии. Алина с Лешей – гиды.

Нет, он не итальянец, но часто там бывает. Рассказывает много интересного. А марь, похоже, «вскользь». Ему поговорить. Лишь я настроен ехать бесконечно.

Дорога к океану? Разбитая грунтовка. То марь, то Подмосковье:

– Смотрите: цапли, цапли!

Машины не боятся. Да и вообще машины – тут, вероятно, редки. Сейчас тут только наша.

Недавние пожары тут тоже поработали. Жак Паганель:

– В конвульсиях деревья…

Лишь кисточки кой-где зеленоваты? Но отойдут, наверное, со временем.

А кроны?! Это север и северо-восток –

– Флаговые, пламенные…

Все это под Хабаровском. Мелькнет Амур и дальний конус сопки. Таков путь к океану, Судьбою предоставленный.

Я не люблю подпорок впечатленьям. Но начинаешь с них почти всегда, как правило. С Лонгфелло в данном случае, с Шух-Шухги, сизой цапли –

– Ведь едем по Нанайскому району…

Вигвамы, барабаны, Трубка Мира? Страна тайги, болотистых озер. Где местное названье Джари переводится, как, например, «кустарник желтых ягод».

А Сикачи – «Холм Борова»! Сворачиваем с трассы:

– И, знаете, что первое нам встретилось?

Огромный черный боров, стоявший на доске, положенной, как мост, через промоину.

Нанайское село на берегу Амура. С наскальными рисунками (они же – петроглИфы), аналогов которым – ни к северу, ни к югу:

– «Шесть-восемь тысяч лет до Рождества Христова»…

Я ничего не знал о Сикачи-Аляне:

– Пошли, что ли, к рисункам?

Рисунки вверх по берегу. По каменному пляжу в помойках и промоинах. Мостки такие же, а то и первобытность.

Помойки, но – с цветущим красноталом! А на Амуре – льдины и небеса отмытые. Конечно, петроглИфы –

– Но я без петроглИфов?

И настроение как отпуск неожиданный.

Дела мои в Хабаровске шли плохо. Не так чтобы совсем, ведь главное случилось. Но я переживал свое крушенье. Как понимаю, больше по инерции.

Бодрился, но еще не видел выхода. Искусственная бодрость – хуже всего на свете. Я и поехал-то, наверно, по инерции. В машине место было, меня взяли.

Но мари на десятом километре,

– Вообще движение…

Разбитая грунтовка, иные небеса, путь к Океану – за Черной речкой сразу легкомыслие.

Я с ним бы и остался. Того, что уже видел, хватило бы с избытком, но Леша указует. На глыбу из цепочки по каменному пляжу. Я подошел –

– Очкастая личина?



Не скалы, не пещера, что надо ожидать бы. Лишь глыбы –

– Только глыбы?

Величиной со стол. И каждая с личинами. Внимательному глазу:

– А вот я сам нашел!



Сейчас еще найдешь.

Я прыгаю по глыбам:

– Личины, рожи, звери…



Классифицировать их руки зачесались? Нарисовать, отснять –

– В азарте неофита…



Но Леша говорит, что все давно проделано.

Рисую, тем не менее. Хотя бы для того, чтоб позавидовать неведомым художникам. Высокий класс, стиль каменного века. Истоки и вершины модернизма.



Работа мастеров, не знающих металла? Базальтовая твердь,

– Но на базальтах…

Как будто кто-то пальцем по воску размягченному. Бороздки глубиной до сантиметра.

Тут как бы для сравненья еще кто-то старался:

– Повешенье…

Ни линии, ни стиля? Не «отжимная ретушь» и явно не «ударная». Какой-то хулиган царапал твердь базальта.

Сакральное местечко? Интересно, что глыбы ниоткуда не свалились. И не стена, не дамба и не остатки крепости. И храмов никаких тут вроде не было.



Лишь ряд камней на берегу Амура. Иные погруженные, иные выступают. Бывает, что рисунки по многим плоскостям. И даже снизу, если раскопаешь.

Алина поясняет – лицо тигра, татуировка, маска –

– Стиль рентгена…

Есть почти «трехмерные личины» – под разными углами и на ощупь.

Глыбы вдоль берега, причем не в один ряд. Лежат,

– Их заливают половодья…

Ворочают их льдины в тысячелетних снах.



– В чем их предназначенье?

В бесприютности.

Та первая очкастая личина, наверно, все же череп. И большинство других –

– Тоже в очках?

Огромные очки – почти во все лицо, с оправой «обезьяньей».

Знакомый взгляд? Взгляд пней под Богородским, трагических листвянок, камней у Мариинского:

– Немало таких взглядов по Нижнему Амуру…

С поправками на время и смотрящих.

Рисую, но мой череп – лишь с будки трансформаторной. Олень еще похож и даже прыгает. Он, кстати, тут с зигзагами по ребрам, а на филейной части – с «амурскою спиралью».

Рисую, но –

– Уставились колесами?

Со всех сторон, под разными углами. Неловко как-то. Может быть – я слишком фамильярен. И мне дают понять, чтоб не чирикал.

Я уклонюсь и спрячусь за вопросами – кто, где, когда. На два уже отвечено. И кто, тоже известно:

– Народы «Ха», конечно…

Чья родословная – с Великого Дракона.

Космический пришелец – спустился в виде молнии. Рельеф – его творение, и мудрость сверхъестественна:

– Солнечный Змей…

Хозяин изолята, а может быть – и остального Мира.

Конечно, верить в это совсем не обязательно:

– Язык утерян, письменности не было…

«Ха» как бы растворились, ушли невесть куда. И эти петроглИфы – все, что от них осталось.

Лимбы, гало, спирали и плетенки? Характер их сакрален, смысл космический –

– Черный Дракон…

Личина с поднятыми бровями. Морщины – молнии, как будто удивленье.

Символика имеет древний смысл, который скрыт от тех, кто прыгает впервые. Такому «удивленье», но ведь откуда знать, что это маска Черного Дракона.

Она тут ключевая, как говорит Алина. Откройте каталоги – она там обязательно. Внушает ужас. И – представьте ее действие в каменном веке. Здесь, на берегу Амура.

Ну, ладно – впечатление, внушение. Очки и молнии, мотивы неолита. Однако же, Сенкевич в одной из передач рассказывал о плане Сахалина.

План острова, показанный гиляком Лаперузу. С проливом, в форме рыбы (головой на норд). Рисунок грубый, но –

– Особая проекция…

Так только с высоты! Скорей всего – из космоса.

Конечно, одиночке, тем паче – неофиту, закрыто многое. Однако Сикачи лежат в «культурном ряде» и Нижнего Амура, Монголии, Китая и Японии.

А посему и «Ха» не столь уж и загадочны. Оставив космос, можно утверждать, что были рыбарями, в полуземлянках жили. Духовный мир – шаманство с атрибутами.

Да, рыбари – и только. Стоянки в Мариинском. И у села Кондон. Возможно, на Ухте, где мы с Михалычем ракеты запускали, где ночь была такой неолитической.

Да и в самом Хабаровске – на Красной речке (к югу) и у железнодорожного моста.

– Конечно, и охотники…

Культура все равно едина в проявленьях, и нити тянутся даже на юг, в Приморье.

Окладников – фигура, несомненно. Хотя и повторяет:

– Не ждите интересного!

Готов и в неолит воткнуть социализм. Исследованье вывод предрешает.

Но у него – про блесны (изобретенье местное!), кастеты вулканических пород. Не Гумилев, конечно, но все-таки читаем. А спекуляции видны и неофиту.

Да, ниточки в пространстве и во времени:

– Узоры на керамике сменяют петроглИфы…

Индиго и пурпур, что характерно. Опять же – маски, впрочем уже редкие.

И вот пример враждебности прогресса: гончарный круг искусство вытесняет. Рисунки примитивнее и краски потускнее. Круг появился в среднем неолите.

И «старый тип продукции» вообще исчез с металлами. В раскопках специальные орудия убийства. Бацилл войны, безумия, ползущего с Приморья. Дракон проспал.
Чем кончилось, известно.

Но все же что-то тлеет – в пуррукте, в ножичке-апиле, в халате «монгольского покроя», который показался мне нелепым, когда я встретил бабок-шаманисток.

А вышивка, наверно, тоже – маски, тотемные деревья, лицо тигра,

– Да, Древо Мира с птицами бо-бой

И душами людей ненародившихся.

Наверно, сами бабки не смогли бы тут что-то объяснить? Конечно, не смогли бы, как Леша и Алина в своем фильме:

– От символа до тигра…

Просто листая книгу.

О «культе черепов» (я не ошибся!) и о матриархате, что тоже как-то связано. Но я-то отрицаю матриархат в Кольчеме. Пусть в этом упражняется Окладников.

Раскопки, нити – это интересно и без матриархата, без классовой борьбы. И прочего такого, что навязло, командует и правит и вывод предрешает.

Мне интереснее снять маски с петроглифов, взглянуть в лицо людей народа «Ха». Ну, там не снимешь, разве что – лишь глыбу сокрушишь:

– Да, глыбу с электронною начинкой…

Керамика такое позволяет! Один из черепков – портрет неолитянки. Портрет реалистический, хотя глаза – «реторты». Отчасти даже рыбьи, но – не очки в оправе.

И губы уже «ядные» и тонкие? Да и рука – не с пальцами, а острыми когтями –

– Многозначительно…

Ну, пусть матриархат, но явно ненавистный безвестному художнику.

Приходит мысль о женской тирании –

– Женщина-вамп…

Послание – рассказ? Как тот, что нацарапан на базальте:

– И там, и тут, наверное, цензура…

А продолжение в раскопках сел Кондон и Сучи. Две статуэтки, женские опять же. «Огрудные», без рук (наверное, дрались?). И крайне примитивны исполненьем.

Что только не написано про эти статуэтки! Что теплота там мягкая, что что-то излучают. Очарование, «вершина искусства поколений». Все потому, наверное, что редкость.

Фигурки и осколок во времени раздельны. Но если их свести, то есть поставить рядом, то это –

– Алла с Диной?!

Та, что из Сучи, Дина. А Алка – с черепка, ей бы дать в руки бубен.

Да, сходство поразительно! Я это утверждаю, хотя, конечно же, не идеализирую. Но и смотрю порой на Алку с подозреньем. А Дина – та луна, любительница браги.

Ну и, раз так, и мужики такие же:

– Ондатры всё под Сикачи-Аляном?

Хотя группа ондатров и «отжимная ретушь», по крайней мере, мне – несовместимы.

Кольчем убог, упадочен и дряхл. Еще, куда ни шло, как отголосок, где символы сакральные у бабки на халате, самой же бабкой вряд ли объяснимые.

Ну, коврики из шкурок, плетенки и стаканчики? Все это уже вроде несерьезно. Что, как вино, давно уж перезрело и выдохлось, прокисши в изоляте.

Я даже допущу, что был матриархат:

– Какая-нибудь злая и крикливая,

С глазами рыбьими, с звериными когтями – вершила власть над неким коллективом.

И довела ондатров до «культа черепов»? Я не ошибся – в Сикачи-Аляне есть черепа –

– Объекты созерцанья…

И даже, вероятно, философии.

Но вспомним деда Пипку и мичмана Петрова. Ондатра, пьющего из Дины кровь годами:

– Конец матриархата…

Вот злились, надо думать? Хотя тысячелетия, одно и то же солнце.

Меня всегда волнует что-то первое. Простенький факт (вернее – мысль о факте), что небо – то же самое, одно и то же солнце –

– Со времени Великого Дракона?

И, сидя за скалой у родничка, следишь за проплывающим бревном, за айсбергами, чайками –

– Одно и то же солнце…

Конечно, всюду так, но здесь непостижимей.

Нижний Амур – без катастроф История. А глыбы за скалой –

– О них не надо думать…

Верней, не обязательно, хотя они там есть:

– Проедет бревно,

Надвигается айсберг…

Тут родничок, чем-то приятный бабочкам –

– Громадные, как птицы, махаоны…

Обитель махаонов? Скользит как лист бумаги. Сверкнув зеленым золотом, вдруг вспыхнув против солнца.

Тысячелетний сон? Несутся – то ли льдины, то ли тот низкий тальник на левом берегу. То ли ладьи бесстрашные, которые лавируют. Такие, знаете ли, с черными боками.

Меня сначала это, признаюсь, раздражало. Одна даже причалила. Из лодки:

– Рыбу надо?

– Возьмем!

Это Алина. За пять рублей – рюкзак, который нам оставят в крайнем доме.

Мы еще посидели на жарких камнях:

– Неуклонное плаванье айсбергов…

Я слежу за бревном с крупной чайкой –

– Кадр типичный для левого берега…



И бородатый Ной советует снимать все это против солнца, в контр-ажуре. Закрывши до упора диафрагму и с блендой, разумеется:

– Ну, хоть твоим беретом…

Эффектно получилось и, главное, как было. День оглушающий, и я без фотокамеры не удержал бы многого. Хотя и с фотокамерой, последний реализм не очень-то понятен.

Однако у меня – и поворот Амура, и чайка на бревне, вцепившаяся лапками:

– Жаль, пленка черно-белая…

Но мне-то и без золота – тот махаон, скользивший вертикально.

Тот кадр, где мы сидели,

– Тот залив…



Такой вот, в контр-ажуре. Так близко, из расщелинки. С плаваньем льдин и небом, постоянным со времени Великого Дракона.

И черные фигурки бесстрашных рыбарей:

– Их ген ихтиофагский…

Я, верно бы, боялся, а эти вот – лавируют и рады. И я их, безусловно, понимаю.

Конечно, мне тогда все было по-другому. И если бы тогда умел рассказывать, все было бы значительно короче, честней перед собой и петроглИфами.

Но я уже другой:

– Акценты смещены…

И я уже этнограф поневоле? И линия рассказа грешит необъективностью. Подчинена тому, что будет скоро выводом.

И все-таки я пробую вернуться к тому отпуску. И, уклоняясь ради этнографии, хочу быть тем же самым. Пусть не безотносительным, но все же прошлогодним, докольчемским.

Пройдут уже мои тысячелетья. И много мест, куда попасть хотелось бы, отрежет просто-напросто. И сам не раскачаешься, не говоря о прочих обстоятельствах.

А как легко давались обещанья! Да, где-то час пути.

– А можно и на катере?

Приеду обязательно! Миллионер надежды. А солнце за зенитом –

– И нам пора в Хабаровск…

Тогда отстал от наших. Уйти, не оглянувшись, мне все-таки казалось непорядочным. И вот один, и что-то – опять вползает в душу:

– Личины с разных граней…

Есть рельефные.

На выступах, углах и даже ребрах,

– Как бы по воску пальцем…

Но зачем? И почему их бросили на берегу, открытом – тысячелетиям, погодам и сезонам.

Возможно, дерзкий вызов. Вы все сотретесь Временем, а мы – храним космические тайны. И будем – не одно тысячелетье, под разными углами освещенья.

Попрыгай, попиши в своем блокнотике? Мы вечные:

– Другого нам не надо…

Никто нам не поможет в тысячелетних снах. И ты бы лучше шел в свое, привычное.

Я уж и так стараюсь держаться в стороне:

– Боишься бросить тень…

Уже не прыгаешь? Боишься даже мысли о начинке, не то чтоб расколоть и покопаться.

Как будто бы в камнях таится трансформатор? Да, «не влезай – убьет», с высоким напряженьем:

– Внушенье…

Отчужденье привыкших к пониманью – своей громадности:

– Гипноз неолитический…

Да, тут, пожалуй что, похлеще электроники,

– К чему крайне опасно подключаться.

Опасна бесприютность. И поэзия – спиралей и плетенок.

– Да, именно поэзия…

Поэзия сакральности, послание кому-то:

– Какие-то стихи с высоким напряженьем?

Тематика какая-то уж слишком отвлеченная,

– Но ты пойми, пойми…

А я не понимаю.

Вымаливают что-то;

– Да, да – как те листвянки…

А под очками взгляд – навряд ли угрожающий. Скорее – терпеливый, как у собак бездомных. Жаль их и жаль себя –

– На берегу Амура…

Минутный несравнимо, но все же отпускной? Что-то такое, знаете, зеленое и синее. И, если бы возможно и вправду к Океану, умчался бы предельно легкомысленно.

Возможно, что меня тут так и принимают. Минутного. С оттенком грустной зависти. К моим стихам минутным и целям неосознанным. И к счастью неизвестных полустанков.

Личины – им не надо снимать листы с капусты. Они и так все знают до самой кочерыжки. И я подозревал в них родственную душу. Хотя и без блокнота, но с базальтами.

Жаль было оставлять их – тут, на берегу:

– Личины и не могут очками по-другому…

Ведь им навязан взгляд? Навязан мастерами, в гипнозе толк, конечно, понимавшими.

Еще не отвернулся. Гипноз неолитический исполнен все-таки пугающей сакральности. Вымаливают что-то собачьими глазами, но и хранят безвестное посланье.

Мне эти черепа – не очень нравятся. И виселица тоже:

– Царапины недавние…

Возможно, что был повод, иное за стараньем. Тоже послание, отнюдь не хулиганство.

Конечно же, сакральное местечко. Новейший петроглИф, как бы в копилку. Не «отжимная ретушь», но все же приобщенье:

– Дракон в подробностях, наверно, не нуждается…

Нет, я не отказался от родства, но к глыбам больше так и не приблизился. Легко предполагать, а день не повторится. Догнал своих, и этим все закрылось.

Холм Борова, цветущий краснотал –

– Пейзаж неолитический до ужаса…

Промоина – помойки, помойка и промоины. Тут я нашел то грУзило-кирпичик.

Брюнетка-чушка путь мне преградила. Да, тоже на доске –

– Не прогнать же?

Кусок керамики лежал внизу в ручье. Настаиваю:

– Склон в цветущем краснотале.

Нагнулся, подобрал и в шутку предложил маэстро-профессоре как сувенир, на память. Как будто у них в Риме такое в дефиците:

– Конечно, Сикачи селенье древнее…

Отдал, а тот:

– Смотрите – тут рисунок?

Алина вскинулась! Действительно – лягушка, причем остроголовая –

– Бо-бой остроголовый…

Знак фирмы, крайне редкий и магический.

Вот что я выпустил из рук по недомыслию! Алина сцапала, а мне как утешенье:

– Счастливый глаз и легкая рука!

Но нужно еще что-то, чтобы сцапать.

Нет, не был я тогда еще этнографом. Не сразу осознал и домик над Амуром. Тот крайний, где оставили нам рыбу, большой рюкзак – всего лишь за пятерку.

Сейчас бы я узнал и низкий потолок, и печку, и окошки. Сейчас, но не тогда. Тогда, как кадр, мелькнувший в телевизоре. Кадр из другой программы, случайно нанесенный.

Уставился на нарты с видом знатока:

– Ни одного гвоздя?

Ни одного, конечно. А был забор из палочек. Был берег над Амуром, да так, что огород частично обвалился.



Мы – в ярких куртках. Леша – с бородой. У нас аппаратура. Приехали на «козлике»:

– Туристы мы…

Из Рима? Такие тут бывали – народ нестоящий:

– Глазеют на обычное…

И мы глазели тоже. На девочку. Нанаечка как шарик. И в тапочках с узорами. Алина чуть не стонет от восторга:

– Нанаечка – и в тапочках…

Действительно, как шарик.

Берем своих сазанчиков. Алина обещает не далее как вечером устроить нам «талу».
Хозяйка изумилась, что мы едим талу. Как выразилась,

– Кушаем…

Конечно же, мы кушаем.

И тут как взговорит Алина по-нанайски! Я тоже сделал вид, что понимаю. Дурацкая манера, по почему-то сделал. Возможно, что уже проникся этнографией.

Был двор, за ним разлив –

– «Нанайское жилище»…

И нарты без единого гвоздя? Вот собственно и все, а мы – туристы. Наша позиция – ну, свысока, естественно.

Моя – по крайней мере. Роль, безусловно, глупая. Но здесь, на берегу, запало что-то в душу. Как моментальный снимок, еще не отпечатанный. Да, что я – еще пленка не знала проявителя.

Ну, как-то и когда-нибудь, и почему бы нет? Ответы безусловно отрицательны. Но проявитель действует на хлористый аргентум. Отгонишь –

– А оно не унимается…

После талы к нам сразу другое отношенье:

– Оленя видели?

– Да, кто его долбил?

Долбили «первобытные»! Чуть было не спросил:

– Куда ж вас первобытней?

Но сдержался.

И записал ответ. И положил начало еще не персональной этнографии, а все-таки чему-то, которое кругом, что за фигурной скобкой неолита.

Не оглушает ли весеннюю прогулку? Пожалуй, да. И если бы спросить, ответил бы, что главное – вот это двор сегодня, а петроглИфы где-то потеряются.

Ферменты проявились, когда попал в Кольчем, тогда еще далекий, тогда вполне немыслимый. И не стоЯщий в плане горожанина, как и знакомство с Юрием Михалычем.

Но не спросил никто. Несем своих сазанчиков. Рюкзак проткнули палкой и несем –

– Такое шествие…

Туристы в ярких куртках. И «козлик» наш отчасти – тоже «Машина Времени».

Селенье первобытных –

– Сикачи…

Гораздо интереснее Кольчема? И уж наверняка древней и первобытней. Древней Москвы, Помпеи, Баальбека.

Но я такой – я и в Кольчеме чувствую! Здесь что-то дозревает, вероятно. Ведь Сикачи – еще безотносительность и в основном приятная прогулка.

Однако приключенье еще длится. Алина тут кому-то заказала (еще на прошлых съемках) какие-то поделки. Я с ней, и мы идем – по Сикачи-Аляну.

Село без планировки, разумеется. Как в Мариинском, улички двоятся, карабкаются, падают. И вид не староверский (сравнение такое, не стоит придираться).

Расспрашиваем встречных. К нам как-то неприветливо:

– Не знай!

Когда втолкуем, однако все же «знай»:

– Донкан Василь Данилыч?

Нас даже провожают! Да, как с талой в том самом крайнем доме.

Идем куда-то вверх по склону Холма Борова. Алина, вероятно, рассчитала. Молчала и вела. И вдруг все объяснилось. Донкан Василь Данилыч – шаман:

– Да, настоящий!

Его в прошлом году снимали для кино:

– «Звенел в колокольчик, махал лебедиными крыльями…»

Но пленка засветилась как раз там, где камланье, хотя все остальное – замечательно.

«Мганга! Идет Великий Мганга!» Представьте частокол и черепа. Однако же снаружи и дом, и двор шаманский ничем не отличаются от остальных вигвамов.

Ну разве двор с настилом деревянным? Богато, но не так уж – грунт здесь уж очень глинистый. Грязища невылазная – Холм Борова:

– Наверно, так сложилось исторически…

И дом, и двор ничем не выделяются. Да и шаман Донкан, так скажем, в телогрейке. Лежит во дворике и греется на солнце, какую-то там шкуру подстеливши.

Заказ не выполнен:

– Ну, как дела?

– А, плохо…

Жена больная. В дом не приглашает. Лежит на шкуре (вряд ли не медвежьей). Настил горячий, разогрет апрелем.

Невозмутим шаман, всегда готов к беседе. Алина пишет. Мне их разговор пока что непонятен. Я бы вообще не спрашивал, но и молчать неловко –

– Как ревизор какой-то?

В кармане халцедон:

– Аааа, пуррукта!

На луки (на лекэ)

– Железа раньше не было…

Послушал бы Окладников, не рассуждал бы всуе о паразитах и рабочем классе.

Лекэ! Я записал даже транскрипцию.

– О, Робин Гуд, не без тебя тут пишется!

Про гаки-багдини, про нёрони. Шаман Донкан кивает, объясняет.

А что за нёрони:

– Гриб дождевой…

Ответила Алина, но шаман – изображает ртом, как нёрони взрывается. Созревший гриб, «как задница, когда ногой наступишь».

Вот образность? Вот сходство предметов отдаленных:

– Зауважал нанайские слова…

Я ведь и сам люблю такие вот сближенья, забавные и вместе с тем реальные.

И мне настолько стало интересно, что вроде и не прочь тоже залечь на шкуре. Вести неторопливую беседу – о «первобытных» и о петроглИфах.

Наверное, и сам бы про Воронеж? Да и о смысле жизни без будильника. Глядишь – и выход бы какой-нибудь нашелся:

– Глядишь – и в домике на берегу Амура?

Алина сплетница – я мог бы и не знать, что шаман Донкан еще и бабник. Стрелял в лицо нанайке на охоте, за что и отсидел непротивленчески.

Не вяжется с шаманством такой вот реализм? Но погодите, тут есть продолженье. Нанайка выжила (заряд дробовика!) и после этого – ну, потеряла нравственность.

«Нос отстрелил», «платочком закрывалась» – концовка, согласитесь, неожиданна. В духе легенд изустных. Таких нижнеамурских, что пропустить – большой сарамбури.

Нас заждались у «козлика». Но Леша – это Леша. С пригоршней черепков из осыпи обрыва, что в центре Холма Борова, где берег размывается. Там тоже, вроде бы, наскальные рисунки.

«Всегда, что-то найдешь», хотя бы черепки:

– Какой их возраст?

– Первый век, конечно…

И я стал нудно клянчить, ссылаясь на лягушку. Себя не узнаю:

– Мною владеет жадность?

Воистину, с утра не дал бы и гроша. Но маски, но шаман –

– Весь день необычайный…

И голова гудит от новой информации. От лошадиной дозы новой лирики.

Алина провокатор! Из-за своих статеек сама же разжигала любопытство. И как изобретательно –

– Вот ведьма!

Записывать уже не успеваю.

Но видя такой явный взрыв активности, Алина, вероятно, взревновала. Обозвала этнографом (и даже доморощенным!):

– Этнограф доморощенный, представьте…

А я – не составляю словаря,

– Я – по другим причинам.

Но опустив иронию, «этнографа» оставил, как высший комплимент. И даже возгордился, понимаете.

Я наведу порядок в новой лирике. Кольчем откорректирует и уберет все лишнее. А лишнее как раз, пожалуй, этнография, которой безуспешно избегаю.

Этнограф я такой:

– Что мне Окладников?

Порыться, впрочем, можно, как в наносах. Тем более что были и другие – Шренк и Маак, Харламов, Генри Лауфер.

Цитаты из союзников мне как крупинки золота. И это из-за них (Кольчем свидетель!) живу я здесь – не как в простой деревне.

– Конечно, еще многое совпало…

День в Сикачи-Аляне? Ребята закаленные. А профессОре выдал любопытства не больше и не меньше, чем надо для туристов:

– Зато его никак не обзывали!

Да, взрыв энергии? Нельзя так с этнографией. Но и в Кольчеме – тоже пробирает. Тут, правда, есть хоть время разгадывать шарады, пусть даже – хоть в каком-то приближенье.

Я и главу затеял из-за этого? К чему-то подключился, как там, на петроглИфах. И «застучал контактами» – по выраженью Леши:

– Слов неолита жду…

А цель – все те же Чайные.

Хватался за гайдроп, меня тащило:

– Возможно, в этот раз и не отстал бы…

Проснулся прежде, чем упасть в болото. И думал о шараде до рассвета.

Я знаю, что шарада нерешима. Но рассуждать о рельсах и о стрелках готов до бесконечности:

– Блистательная цель…

Туда ведут молчащие дороги.

Сначала о болоте, о брызгах до небес:

– Болото с чем-то синим и зеленым…

И солнечность! И скорость дирижабля,

– Подножка уходящего вагона?

Болото может быть заливом от Ухты, июльскими лугами под Хабаровском,

– А то и где-то в тропиках?

Во сне безотносителен. Лишь бы сияло нечто зеленое и синее.

Залив конкретнее, поскольку был вчера:

– По изумрудным мхам раскладывал горошины…

Дышал и вездесущим багульником болотным. Лучи у самых глаз –

– В подкорку непосредственно?

А Чайные всегда висели над тайгой –

– Со смыслом, безусловно!

Однако отвлеченным, поскольку далеки. Настолько первозданны, что приобщиться вроде невозможно.

И надо бы лучикам пробраться в подсознанье? Туда же и эфирные багульники. Туда, где смысл теряется, откуда нет возврата,

– Где ничего себе, наверно, не расскажешь…

Но я как-то умею остановиться вовремя. Хотя на просеке таежные настои –

– Летели брызгами!

Летели дирижабли, бумажки бересты и встречный ветер.

Наверно, в неолите не тем бы были Чайные, будь я бродягой вольным с блокнотом и лекэ. Но я неолитянин и кольчемец – игрою обстоятельств:

– Из времени не выпрыгнешь…

А тут тебе – молчащие дороги. Почти что параллельные, к тому же разделенные полосочкой тайги.

– Такое поколенье?

Вынь да положь блистательные цели.

И вот она конкретная и зримая? И радость выбора какой-то из дорог:

– Какой-то дошагаешь…

Если не тупиковая. Тайга разгадку знает,

– Спасибо за шараду…

Цель, безусловно, мнимая, но разве это главное:

– Висит над километрами тайги водонасыщенной…

И цель ясна, и километры зримы. А полюсов на всех, конечно же, не хватит.

Алина? Все Алина, ревнивый провокатор. Салат заколосился, и почва благодатная. Невольный стрелочник:

– Кто знал о продолженьях…

Судьба одним занудам предсказуема.

Но что ни говори, а этнография, помимо новой лирики, дала мне много знаний. К примеру, черепок (с обрыва Холма Борова) не первый век, а раньше, если считать отсюда.

Керамика лепленая, с прослойкой «недожога» (то есть гончарный круг не применялся). В таких вещах я тонко разбираюсь. А если есть узоры, то и тоньше.

Но мне тогда – и первый век с избытком. Действительно, открытие, что сразу под Хабаровском – страна, где рассуждают о лекэ,

– Шаман, лежа на шкуре, философствует…

Открылся мир чудес необычайных! Что удивляться, если дилетант начнет себя обманывать шарадой – при всей ее заведомой предвзятости.

Я дилетант, с меня и взятки гладки. Мои крупинки золота – по домыслам, цитатам. Однако и крупинки подспудно утверждают, как, например, влиянье географии.

Ландшафты формируют сосуды душ народностей. Напитки отличаются своим особым «привкусом». Сосуды постепенно наполняются:

– Хрустальные, бесценные, незримые…

Вообще-то это сложно, ведь напитки – втекают, вытекают, замещаются. При войнах и торговле, достаточно активной. В Кольчеме ничего такого, правда, не было.

И привкус тут шаманский и речной. История недвижна –

– Черный Дракон дремал…

И привкус выдыхался:

– Одно и то же солнце…

Новейшая история застала уже дряхлость.

Сторонние вливания, как ни суди о них, все же сторонние, чужие неолиту. И то, что я назвал условно этнографией, иным теперь и быть, наверное, не может.

Конечно, что-то тлеет и будет еще тлеть, но как-то несущественно и скрытно. Потухнет, вероятно, ведь разгораться незачем. И наблюдать поэтому тут просто – только это.

Так я расправился с историей Кольчема и объяснил попутно бесплодность наблюдений. И заодно отверг музейную предвзятость насчет рабов хороших и бяк-рабовладельцев.

Ну, разумеется, не сразу и не здесь. Я это – так, читая Гумилева. Довольно далеко от Нижнего Амура и от себя, кольчемца и отшельника.

Но и тогда я видел правоту – влиянья первозданности. И что напиток выдохся. И что Дракон давно уже бессилен и каковы сторонние вливанья.

Я наблюдал усердно, но, видимо, не то, что собирают Леша и Алина. Испытывая чувство своей неполноценности – в смысле таланта, метода, уменья разговаривать.

Прямолинейность, видимо, мешала,

– А то и установка на отшельника?

А то и опасенье быть понятым не так, со следствиями, коих опасался.

Тут и боязнь Дракона, который, хоть и дряхлый, но может и проснуться, чтоб наказать нахала. И просто так – боязнь, в конце концов. И, знаете, еще и как-то совестно.

Взять бабку с трубкой? Мог бы пригласить – на кружку «слядкой водки». И, как тому Донкану, рассказывать, быть может, про Воронеж. И исподволь выспрашивать, хотя бы про узоры.

Но нет, мне как-то совестно и перед бабкой с трубкой –

– Перед Кольчемом совестно…

Перед Драконом, домом. Космические тайны не для меня, наверное. От века, по традиции – интимны.

Вот первозданность – это для меня! Тут я и сам классический. Не слишком утруждаясь, не слишком нагружаясь. Не слишком защищая – свою безотносительность упрямую.

Наверное, поэтому отринул этнографию. А то, что бабка с трубкой навряд ли философствует, конечно, отговорки. Конечно, дело в том, что мне и не нужны космические тайны.

Я слишком был затуркан, когда попал в Кольчем. Ценней всего мне –

– Тишина целебная…

Ее не замечаешь, но как будто. Не станешь же твердить по сто раз на странице.

Да, тишина, покой и первозданность. И не заметишь сам, что стал уже другим. Нет, вовсе не отшельником и не неолитянином. Самим собой, чем быть тебе от века полагается.

Конечно, я вернусь в мир понедельников. Мой срок до навигации:

– Отмерено Судьбой…

И вот тогда, потом, вдали и постепенно:

– Ну, что тогда…

Я сам буду легендой.

Алининым советам я не следовал. Но, может быть, и так (быть может, от противного) – ценней для этнографии. Ведь я не с киностудии, поскольку глаз счастливый и легкая рука.

Тут я могу проститься с Сикачами. Но в связи с тем, что мы уже на Трассе, нелишне будет вспомнить о Тряпицине, прошедшем здесь, наверное:

– Ведь больше пути не было?

Факт тоже исторический. Трагический настолько, что не преувеличишь. Запутанный и темный. Скрываемый так тщательно, что тоже стал легендой, вполне нижнеамурской по всем признакам.

Уничтоженье города по воле одиночки. Толпа людей, гонимых через горы. По-моему, все это достойно петроглИфов, но техника утеряна и мастера другие.

Но тут, под Сикачами, Тряпицин, вероятно, еще не ощутил вкус власти безграничной. Не знал, на что идет. Не знал, что не вернется – по этой вот дороге среди марей.

Забытый всплеск истории? Лишь факт не отрицается. Сейчас я не вникаю в детали и подробности. Я лишь о том, что эта дорога среди марей хотя бы этим фактом исторична.

Сверкнет Амур, и высунется сопка –

– Но это все уже передзакатное…

В обратном направленье? Без подпорок – после такого дня реальность самоценна.

Летели цапли, мари, высовывались горы,

– Летели обгорелые дубы…

Дорога в Никуда, дорога Ниоткуда? Глаза слипаются, и вечер обгоняет.

Да, вечер обгонял катастрофически. Грозил, что не успеем к закрытью магазина. А ведь талу «нельзя помимо водки», сырая рыба с острыми приправами.

Готовила Алина, знаток и мастерица. Мы пропускали рюмочку за рюмочкой. И кто-то там сказал, что это блюдо – «сырой нанаец с уксусом», нарезанный, как «саури».

Хабаровская ночь за окнами была,

– Тала была и рюмочки…

Были стихи по кругу. Уже безотносительно к провЕденному дню. Каждый свое. И я, конечно, тоже.

Леша хватался за руку, чтоб такт не отбивал. Тянул, но у меня – такая уж манера:

– Блюзовый лад…

Романсовый местами? И такт необходим, чтоб нарушать грамматику.

И профессОре стал мне симпатичней. Когда я распрощался и убрался, сказал вроде, что слышал «хорошую поэзию». Слышал меня, конечно, не Лешу и Алину.

И про нанайца – тоже я, конечно. Нет, нет, да и шарахну чего-нибудь такое –

– Из дня необычайного…

Ужасно распустился? Но вот талы в дальнейшем избегаю.



Продолжение (Глава IV.6): https://www.litprichal.ru/work/375944/




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 4
Опубликовано: 11.05.2020 в 14:24
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1