Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. III.12. Вороны разыгрались


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. III.12. Вороны разыгрались
 

III. 12. Вороны разыгрались

С
колько длился тайфун, я не помню:

– У меня тишина на душе…

Молчит будильник. Спросишь, что думает субъект. Он вроде бы как будто и не думает.

Этот субъект мне нов и не знаком. Кто он сейчас,

– Кто он, идущий по протоке?

О нем одно известно – в Солонцы. За «продовольствием» и бросить телеграмму.



Так я задумал –

– Так от моего крыльца…

С биноклем, со ступенек – задуман вход в протоку. Пускай не сократит дорогу в Солонцы, но что-нибудь, наверное, покажет.

Протока узкая, извилиста –

– Обрывчики…

Над головой бамбуковидный тальник:

– Бамбуковидный – в смысле густоты…

Иду по льду канавы с предельной осторожностью.

Давно я не был в тальниках:

– Запуган Кабанихой?

Хотя, наверно, джунгли – к Амуру ближе все-таки. Здесь – островки, и залезать в них незачем. Ну, разве что с биноклем, со ступенек.

Не думаю, что пялятся мне в спину, но:

– С глаз Кольчема!

То есть – скорей на правый берег? Лед на Ухте пока вроде надежен.

Форсировал примерно там, где прорубь.

Вот где бы встретить утро –

– В бамбуковидных тальниках…

Глаз марсианина – сквозь частоколы джунглей? Глаз утренний, не тот, что на Амуре. И я не тот, идущий по протоке.

Протока, впрочем, узкая. Расставив руки в стороны, обрывчики:

– Глубокая канава?

Лед многослойный, воздух под слоями. Трещит, когда провалишься, но в воду не влетаешь.

Туман подкрался. Был у Удыля, когда мы выходили из калитки:

– Налился в рощи…

Редкие снежины:

– Не стряхивай с ресниц оцепененье…

Залез бы на обрывчик, но там «бамбуковидность». И продвигаться – только по канаве. И все ли это я, уверенности нет. Мир неожиданный:

– Густой туман, канава…

Жаль скоро кончилось? Ухта –

– Почти Амур…

Главное – солнце! Чайные открылись. Синеет между пусмами. Туманные столбы. Погода здесь меняется почти ежеминутно.

Я ослеплен просторами, но мы –

– Вблизи Кольчема?

Ухта так крутится – латинской буквой «эс». Имею зимний опыт – полуостров, пересеченный нами по канаве.



Навряд ли я еще там побываю:

– Отрежет половодьем…

Да и зачем. Разве сейчас вернуться? Додумать о снежинах и о себе в бамбуковидном тальнике.

Но так такие вещи не решаются? И я переключаюсь на сиянья. Где, что ни шаг, аттракционы риска. Лед под водой:

– Не та уже дорога…

От поворота точка приближается. Японец на «Буране»:

– Лап-лап-лап …

Какие брызги! Чуть ли не до неба. Зеркальные, весенние, разливные.



Я помахал. Японец в ответ тоже:

– Абориген со стажем?

Ко мне уже привыкли. И я уже всех знаю – японцев и китайцев. Кто из тюрьмы, а кто на деревяшке.

Пирата так и тянет к полыньям. Не чувствует опасности –

– Со мною – на Край Света!

Но ветер без кашне и мне попутен? Где нет – ни Солонцов, ни домиков Кольчема.

Блуждаем в тупиках среди промоин. За мысом сплошь вода:

– Не миновать купанья?

Рули на левый берег (солонцовский). Не та уже ледовая дорога:

Булыжники перловиц и кочек загогулины. Но прерия:

– Поганки с вредным нравом?

И заводи, и ямы. Особенно – к тайге, куда нас все-таки загнали загогулины.

Болотистая заводь. Окраина и свалка. Но тихий флот, который – обычно в стороне. Такой же вмерзший, давний, странных форм –

– Особо наливные восхитительны?

Селенье Солонцы! Тяжелым молотком бьет в уши радио:

– Как жить в таком бедламе?

Опять привяжется, и стой на голове. Слышно, наверное, до самых гор Де-Кастри.

И все же Солонцы! Нездешние сушила. Столбик весов, а впрочем,

– Столбик ли?

Тоже гудит, как тот амбар на сваях. А циферблат – тот точно подозрителен.

И тут же на фанере образчик агитации. В солнечных красках– ферма, рыбари. Счастливая коровница. Курортная волна. Так Солонцы рисуются начальничкам.



Но –

– Глаз не оторвешь?

Как ни наивно, но это – «новый быт»:

– И что в этом плохого?..

Так и «искателям», наверно, тоже мыслилось. И в их числе – той паре ленинградцев.

Почта «не ходит», и мое письмо, врученное кольчемской почтальонше, лежит уже дней десять неотправленным. Ответа нет, естественно. Но деньги– телеграфом.

А больше ничего от Мира мне не надо. Разлив, весна –

– Вороны разыгрались?

О, тополя! О, доски тротуара! О, Солонцы – с вороньим ликованьем.



И хочется вдруг как-то подобраться? Взлететь с крыльца таможни, например:

– Круг в сторону Де-Кастри…

Туманные столбы? Найти бы лишь позицию для взлета.

Стою и чувствую, как вся система мышц просчитывает ей несвойственное действие:

– Наверно, странно дергаюсь?

То ногу подожму, то за плечо рукой –

– Субъект непредсказуемый…

Но псы кусают добрыми булавками. Мне с ними тоже весело:

– Скорее в тишину?

Где дом насквозь просвечен. И, главное, нет радио. Подальше от «огней цивилизации».

Быт стал послушен:

– Оживает печка!

Бревно тлело с вечера и запылало. Сухарница с портвейном – это наскоро. Теперь у нас «провизия» в достатке.

И все – само собой, без раздраженья. И быт послушен, и –

– Хорошая погода!

Нет даже отрешенности. Субъект вроде не думает, но все его желанья воплощаются.

Вожусь, но как-то больше – вокруг дома. Зайдешь потом в каюту –

– Багульник очарует…

Так раз, другой и третий. Засмотрелся – и потащил его фотографировать.

В снег, около удыльского окошка:

– Букет в стеклянной банке…

Ручей от огорода? Задумал кадр, а расстрелял полпленки –

– Отличный свет…



Чуть-чуть передзакатный.

Весь огород сливается в Ухту? День-два, и снег сойдет. И тот, который был. И тот, который – нанесло тайфуном. Пора, наверно, думать о ходулях.

Все превратится в волны у моего крыльца? Положим, вертолет –

– Но ведь и тот сломался…

Зальет сначала берег, после – сваи. И волны станут мне заглядывать в оконца.

Под вечер синева необычайная. А на священном дереве одиннадцать ворон. Я посчитал –

– Одиннадцать!



Все в сторону заката? Умолкнут и внезапно раскричатся.

Как мне остановить этот апрельский вечер? С ручьями, синевой, с бурьяном под окошком. Я пробую,

– Но я какой-то новый.

И тянет на простор, чтоб видеть, как вороны.

Имею опыт –

– Поворот Ухты…

Цепочка из вазонов, из обгорелых кустиков. И ты один –

– Уже напротив гор…

Тебе лишь одному погаснет зорька.

Я изучаю нрав проток. Тех, что текут. И тех, оцепеневших. Пляж серых супесей, булыжники перловиц и розовые лужицы по пляжу.

За новыми вазонами – каркас из ивняка. Наверно, балаган –

– Какой-то сенокосный…

Переплетенный, проволокой скрЕпленный. Похожий нарисован у Ю. Сэма.

Пляж отвердевший –

– Темная коса…

По сухарю, и снова тихий путь. Лемож уводит в новые вазоны. Пиратик – напролом и сверзился с обрывчика.

Нет, псы мне не мешают,

– Но лед меня не держит?

Ботфортам есть предел, а значит, и мне тоже. Пластинки льда и тающий апрель. И солнце с Чайных гор –

– Прожектор на вазоны…

Теперь вот свет – над правой ягодицей. А облака –

– Они и в лужах розовы…

Как сохранить, не знаю. Тут что-то с Взморьем связано,

– Пока апрельской зорьке не погаснуть…

Вообще с словами что-то стало трудно. Я пропускаю дворик, балаганчик, ворон сегодняшних:

– Слов, что ли, не хватает?

Не влезешь в мысли новому субъекту.

Оставлю пока кочки, что в шахматном порядке. На каждой шапки трав, как парики. Такая справа прерия, темнеющая быстро. Разлитая вода успела подзамерзнуть.

Не дрогнут парики. Зеркальная луна. Все тонкое и нежное –

– Апрельское…

Настолько, что рванулось обратною отдачей:

– Вот в тайфуне…


Но это уже прошлое.

Наклеивай свечу и не волнуйся зря? Пиратик же не думает, а счастлив. Лежит, откинув голову на кучу старых простынь. Не открывает глаз, когда даю печенье.



Продолжение (Глава III.13): https://www.litprichal.ru/work/375767/




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 36
Опубликовано: 10.05.2020 в 10:33
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1