Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. III.5. Явленье северных медуз


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. III.5. Явленье северных медуз
 

III. 5. Явленье северных медуз

Д
аже если учесть, что вчера не топилось, дом подозрительно холодный. Я долго не решался вылезти из спальника – окошко темное, бок печки ледяной.

И дверь едва открылась? Засыпаны поленья, и снег лежит в сенях:

– Опять тайфун...

Кругом все белое под низким серым небом. Как будто не апрель, как будто все напрасно.

Так что недаром тот вчерашний вихрь? Продуло дом. Воды в доме ни капли. Похоже, и часы остановились. Но что проспал, не подлежит сомненью.

Умылся с чурбаков. Откапываю прорубь –

– Тоже засыпана...

И все же не замерзла? И кислорода больше, наверное, раз в семь. И все равно начерпываю рыбок.

Пишу в журнал – про рыбок и про тучи, про мелкий снег, что сеется:

– Первичный документ...

А тучи, между прочим, похожи на медуз. Плывут по направлению к Де-Кастри.

С хвостами до земли. Под низким серым небом, и без того нависшим –

– От Удыля к Де-Кастри...

Хвосты эти размытые и сеют мелкоту. Накроет и обсыплет, как на Амбе вчерашней.

Не странно ли фиксировать весну какими-то подводными приборами? Таким вот образом, подергивая снасть, начерпывая рыбок, сбивая градиенты.

Но мне сквозь мелкий снег –

– Тромбоны и кларнеты...

Глен Миллер, кажется? Нет, нет – это не радио. Не шлягеры из первых дней
отшельника. Неявственные ритмы утренней зарядки.

Пойду скажу Пиратику об этом. А то он тоже что-то разоспался. Затопим, как бывало. Что-то сварим. Пурга – дело привычное –

– Окошку в кабинетике...

Сначала смотр консервам, коих мало. Дров тоже ненадолго:

– А в доме энтропия...

Откуда что берется? Недавно прибирал же. Я помню точно –

– После вертолета...

Но тяги нет, хоть тресни. Добился лишь затменья. Волк вылезает хмурый из-под дома. Я заглянул за доски, где он спал, а там, представьте, сваи –

– Те самые, о коих?

Да, свайное село. Кольчем неолитический. В Удыльской котловине, что «ниже ординара». Где половодья осенью сильнее, чем весной. По крайне мере – тут так говорили.

И я твержу про пальмовые хижины, хотя сам –

– Лишь амбар на мысе Поворотном...

Так диктовала лирика. И оказался прав:

– Постройки свайные под потемневшим тесом...

Да, все дома, похоже, здесь такие. Лишь свайное пространство снаружи загорожено. Все с поперечной балкой настила потолка, с отверстием над дверью – для сил потусторонних.

...Пережидаю дым. Пурга то ослабеет, то вновь хвостом медузы накрывает:

– Двор Белого Клыка...

Засыпаны дрова. Почтовый ящик полон воздушным седиментом.

Я вижу, как Японец спускается на лед. С котомкой за плечами. Наверно, в Солонцы. Встал «на тропу», поддернул лихо лямки. И зашагал привычно, как машина.

О чем он думает? Конечно, не о джазе:

– Как твоя не понимай, сколько лет тайга ходи?

Следы, наверное, кто пяткой наступил, кто бросил тряпочку, кто раздавил собачку.

Арсеньевский восторг по поводу Дерсу:

– Из Фенимора, видите ли, Купера?

Но я не разделяю такого любопытства. Я «нету понимай» такой дотошности.

Но я, вслед за Японцем, стараюсь вникнуть в мысли. С крылечка – поглощен его движеньем. Однако неолит превыше Чайных гор – не мне рассказывать, и не Японцу слушать.

А печка между тем изволит разгораться? Лапша с тушенкой (две последних банки). Варю, сушу ботфорты, а за окном снежины. И ветер завывает там, где сваи.

Жестянки – псам вылизывать. Они это умеют – всей мордой внутрь, держа в надежных лапах.

– Забавные ребята?

Но, только умилился, Волк рявкнул и отнял. Сильней он – вот в чем штука.

Пиратик убежал на огород и гавчет там на наглую ворону. А Волк требует ласки:

– Солонцовский...

Его ведь никогда, наверное, не гладили.

...Варю, сушу, топлю и размышляю. По сути, моя жизнь – редчайший вид туризма. В такой вот дом закОпченный –

– Ни за какие деньги?

Лови минуты утром. Летай посредством оптики.

А печка в тайфуне? Капризная ось жизни. Но я установил, что можно кругляками. То есть рубить не надо. Как только дым протянет, бери прямо из кучи за калиткой.

Сначала обгорают (по бересте охотнее). Потом начнут стрелять, отслаивая кольца. А если там смола, особое горенье:

– Как фейерверк!

Не наглядишься в топку.

Новый букет багульника – в большой стеклянной банке. Листочки вверх, заметьте, хотя и тоже бурые. Но и шаманский я не унижаю.

– Да, «козий» и «шаманский»...

Моя классификация.

Спросить мне некого. Творю свою ботанику. Со временем и карту нарисую. Где запад на востоке и странные названья, присущие туризму, такому вот редчайшему.

...Стреляет печка, чайник распевает. Немыслимое варево бульчит в нашей кастрюле. Снежины кружатся, и ветер как в бутылке. Рай в свайной хижине, в пурге неперестанной.

Пират вошел, а Волк не вышел. Пусть оба, ладно, лишь бы не погрызлись. Нам надо отдыхать и отъедаться, а то вчерашний день был слишком экзотичен.

Проснулся поздно, еле раскачался. Явление медуз – не без протеста. И у меня сегодня посетители. Хоть убегай из дома, а убежать мне некуда.

Сначала тот, которого Уколов назвал Дерсу Узал:

– Дай три рубли?

Потом Метис с красивой поварихой. Потом еще, другие и другие.

Нашествие какое-то, и всем по «три рубли»:

– Я принесу, чтоб ты сам не ходил!

Еще мне не хватало? Однако любопытно – то никого, то именно сегодня.

Причина в том, что с озера вернулись. Расчет им задержали, а в магазине выпивка. Дерсу путь указал, и потянулись массы. И я сегодня – никакой отшельник.

А что? Это идея, подсказанная массами. Не «через центр», по тропке, душистою тайгой:

– Ух, какой ветер!

Как стучит, стрекочет! Никто не слышит этого, кроме меня с собаками.

Да, у меня их трое! В нашу стаю внедряется Лимончик, тоже лайка. Обычно он привязан у стога за амбаром, но если отпускают, то – немедленно.

Выходим к магазину дружной стаей. Там перерыв не кончился. Кольчемцы в ожиданье. И должники мои в толпе преобладают. Я тоже среди них, как бы кольчемец.

Но я исподтишка их наблюдаю. Вот пара стариканов –

– Вполне дерсуобразны?

Особенно мой первый. Философ, вероятно. Отец полдюжины прекрасных дочерей.

Про дочерей, конечно, по Юрию Михалычу. Однако я не против с Дерсу пофилософствовать:

– Конкретно о Кольчеме?

Как Арсеньев и как отшельник, случаем заброшенный.

Мне до сих пор последнее невероятным кажется. Что, например, стою сейчас за бормотухой. В толпе ихтиофагов:

– Ну не сон ли...

И те меня за своего считают.

Да, кстати, тоже тут нельзя без объяснений. Арсеньев говорил о местных как охотниках. И как о рыболовах. Различие огромное. Друг друга чуть ли «нету понимай».

Мои кольчемцы, значит, рыболовы, то есть ихтиофаги по-научному. Официальный термин и мною лишь повтОренный. Так требует наука и поэзия. Дерсу (из книги) тоже любил выпить. Мало того – кусал и плитку опия. И даже иногда не помогал казакам, как я читал уже у Бордакова.

Читал, но вот сейчас – мой сон у магазина? И разговоры самые обычные:

– «Ты можешь там заняться наблюденьями»...

Ну, вот и наблюдаю, кто сколько взял бутылок.

Обратною дорогой:

– Зайди, зайди, зайди...

Зовет меня старуха из углового дома. Лежит хозяин с сломанным ребром:

– Что, надо позвать Энну?

За Энной посылали.

Я все-таки иду поторопить. Но тут урок:

– Пусть сами разбираются!

Как оказалось, драка. Избил жену страдалец. И получил по ребрам. По-родственному, что ли.

Не знаете, во что могут запутать! Вот Слава («тетикатин») уже сидел в тюрьме. И злой в Кольчем вернулся. Дерется, когда выпьет, и даже самой тете достается.

Да, типус неприятный. Здоровается, впрочем. Но избивал Пиратика ногами:

– А ну их всех, действительно!

Подальше от кольчемцев. Отшельник – не этнограф, что мне давно понятно.

...Медузы между тем плывут уже эскадрами. Чуть было прояснилось за Амбами, но вновь завьюжило. И голова тяжелая:

– Наверное, я все же угораю...

А тянет хорошо! Подбросил кругляков. И весь остаток дня таскаю воду с проруби. Распариваю в ведрах ветки стланика –

– В тайге ведь все-таки...

Таежные настои.

Омытый хвоями, овеянный багульником. Портвейн,

– Бокал зеленого стекла...

Вечерний рай, уже давно классический:

– Корабль в ночи...

В таежном океане.

Я обкормил собак и сам едва дышу. И что-то сочиняю легкомысленно. Подламповые клумбы восхищают, и тени на стене располагают.

На тени – пузо и бородка –

И в голове – круженье.

В душе покой и впечатленье... Чего-то там – уже не продолжаю.

Какой-то менуэт? А ветер ломится, а все скрипит и хлопает снастями. Я так и не добрался до конца квадрата, поскольку менуэт не для Кольчема.

Любому листику я говорю:

– Да, да...

Мхи разрослись на ветках икебаны! То северные знаки – весенние, апрельские. Как рыбки в проруби –

– Отчетливо активны...

Свет потушили. Полночь. Каюта при свече,

– А ветер ломится, и псы не умолкают...

Что-то тревожит их на огороде? Вепрь с Удыля или шаги под окнами.

Заметьте, что набил печь кругляками. И так уснул, трубы не закрывая. Вернее, только начал засыпать, как вдруг подброшен взрывом на лежанке.

Шипение ракет, ковбойская стрельба –

– Как будто Бондарчук идет в атаку?

Вставал смотреть, не вылетел ли к черту и что вообще осталось от креплений.

Работает метода! Вибрирует, гудит:

– Я вижу озаренье кругляков...

Отскакивают кольца. И огненные ленты – засасывает в плоский дымоход.

Да, трепетно? Реактор, как живой:

– Установилось ровное горенье...

Наверно, прошибает повороты и даже вырывается на волю.

С Ухты, наверно, зрелище:

– Пойти, что ли, взглянуть...

Метель и беспроглядность. Собаки подбежали. Что там, на огороде, кроме них, не скажут и, наверное, не надо.

Продолжение (Глава III.6): https://www.litprichal.ru/work/375628/




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 6
Опубликовано: 08.05.2020 в 15:12
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1