Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. III.2. Конец зимника


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. III.2. Конец зимника
 

III. 2. Конец зимника

С
едьмое апреля – что месяц, что день? Шагай вдоль Ухты с бородой опаленной. Весь берег растаял –

– Сплошная трясина...

Листвянки, вороны, заборы.

Кольчем преподнесет всегда что-то такое. Хотя бы вот –

– Ручьи от огородов...

Которые в Ухте имеют продолженье, размыв ее кору материковую.

Из каждого подворья к нам вылетают звери. Пиратик – дыбом шерсть, но, так или иначе, нас провожает полное кольчемское собранье. И все – «пиратики», и всем-то по сухарику.

Только одна собачка и привязана. Тоскливо смотрит из-за палисада и лает лишь тогда, когда мы удаляемся или до порции не может дотянуться.

Пиратики, но мой – из всех пиратик. Мой вычесан и лоснится. И потому ревнив. Загривок как боа, и хвост победно реет. И вЫвозится больше, чем другие.

Во дворе у врачихи молоко наготове. Оставим банку – колбу забираем. И слушаем ручьи у дома деда Пипки. Село как птичий двор –

– Весною разворочено...

Постройки свайные –

– Здесь свайная культура...



Здесь склянки от посуды с китайскими рисунками.

– Какое все же место необычное...

Как удивителен апрель нижнеамурский.

Я вновь берусь за старое –

– О городской весне...

С ручьями – вдоль бордюров, на мостовых булыжника. Чего там только нет, только начни:

– Только начни – у дома деда Пипки...

Чего там только нет, позвольте вас спросить? Нет свежести тайги и ветра с Удыля. Трагических листвянок, которые вот-вот во что-то превратятся с печальным криком чайки.

Так что, пускай себе там хлещут водостоки? Мое сейчас в Кольчеме – волнами с Удыля. Весною развороченной, включающей – что было и что не пропущу ни в коем случае.

И Рита – почтальонша – говорит, что зимник кончился. Амур у Богородского – уже закрыт для транспорта. Правда, сегодня утром за поворотом что-то еще вроде гудело.

Но это вездеход за рыбаками. Кольчем отрезан:

– Разве вертолетом...

Но, как уже отмечено, посадка стоит дорого. И вертолеты не грозят Кольчему.

Да, в нашем магазине только такие новости. Конечно, я свободен, но и питаться надо. Какая, впрочем, разница – что в лес, что в Солонцы. Заботы не коверкают здесь душу.

Попробую тайгой, ведь тоже путешествие? Пока что избегал, пожалуй, из упрямства. С тех пор еще, как шеф тогда некстати выступил, а тут еще – закат через багульники.

Поэзия, конечно, но трудная нещадно! Все это слишком сильно – на старом багаже. Но я, наверное, достаточно пластичен и стал-таки отшельником к апрелю.

...И вот Ухта сворачивает вправо. Решайся – точно так же, как на пути к Коврижке. Дорога там должна быть обязательно, хотя бы потому, что так короче.

Свернул на первый мыс. За ним –

– Залив бескрайний...

Врезается в тайгу – я опытен, я знаю. Обычный клин с ручьем посередине. И продвигаться – только лишь по склону.

В залив не сунешься – вода под сапогами. А склон – ловушки, камни и капканы. Кустистые березы – краснотал –

– Съедобны только ягодки шиповника...

Но возвращаться поздно –

– Обхожу...

Вытаскиваю ноги из капканов. Кустистые ломаю. Задыхаюсь. Канаву прокопал – от зимника до клина.

В вершине, в самом деле, есть дорога –

– Следы «Бурана»...

Ездили давно? Через русло – доска, отмеченная палкой. С пучком сухой травы, кем-то давно привязанной.

Прогулочка? Такая, что ноги не идут. Бросаю в снег полярку, улегся на доске. Пиратик тоже дремлет – ему ведь километры, наверное, раз в пять длиннее, чем отшельнику.

Что до меня, то я просто убит – этим кустистым склоном ловушек и капканов. Лежу беспомощно – бодай меня сохатый, хватай меня болотная кикимора.

Может быть, сны короткие, кто помнит. Какое-то опасное забвенье. Доска качалась подо мной продольно. И я боялся ухнуть еще глубже.

На искорках последнего сознанья все же поднялся. На доске попрыгал. Разделся загорать, натерся снегом. И помрачение как будто отступило.

...Залив с маячной палкой, с пучком сухой травы. А вот той снежной рытвиной я вроде продирался. Но, может быть, не я, а кто-то посторонний –

– Какой-нибудь еще неолитянин...

Забвение, деструкция сознанья? Я приведу слова, когда стоял так в плавках:

– Пусть ветер входит – сквозь меня!

Наверно, разучился разговаривать.

А пролежи так дольше, стихи бы сочинялись? О том, что света много, что тайга. Но вряд ли о другом –

– Ни памяти, ни плана...

И вряд ли бы сумел что-то записывать.

Лунатик на доске с стихами адекватными? Загиб бы после первых откровений:

– Пиратик, ты бы вывел?

Хватаю его зА ноги, швыряю, как мешок, в заснеженный ручей.

Пират не обижается:

– Ведь мы неолитяне!

Заляжет, бросится и даже загрызает. Столкнул меня с доски медвежьей головой. Мы оба фамильярны со снегами.

Я снова созерцатель:

– Маяк с пучком травы...

Залив этот, наверное, болотист. И летом не найти доски без маяка. Ручей, кстати, глубокий, и снег в ручье по пояс.

...Залив секут столбы электролинии –

– Не известно откуда, не известно куда?..

Как веера? Склоненные заборы – секут до мыса. Там уже, как спички.

И линия давно, наверно, не под током. Столбы висят на ниточках –

– На проволоках собственных?

И держатся в болотине бревенчатыми клЕтями. Как там, на эстакаде, в Мариинском.

Уходят в просеку на следующем мысе, где настоящий лес –

– Бор корабельный...

Воронежские сосны и что-то еще крымское –

– Конкретнее, мисхорское?

Конкретней, никакое.

Не сосны, а березы по здешним меркам взрослые –

– Но ветер обтекает мне бока...

Сто лет не вспоминал, а вот сейчас отчетливо:

– Коробочка с картинкой?

Гаванские сигары.

Такая деревянная? Коричневая, кажется. Была у нас такая – в довоенном доме. А на картинке – море, балюстрада:

– И пальмы...

Но те слева? Коробочка – не выдумка.

Но мне это – мисхорское:

– Не удивляйтесь пальмам...

Мое болото – море, укрытое снегами. А балюстрада – те висящие заборы. Я не копаюсь в памяти –

– Я все же из Кольчема...

Не знаю, что со мной происходило. Но кажется, что в части головы держал все время линию столбов кососекущих, болотистое море и картинку.

Боялся, что проснусь каким-то волком? Без памяти и плана. И без таежных навыков:

– Куда пойти?

По линии столбов! Зачем и почему, навряд ли сознавая.

Доска была качелями. Размахи как на палубе. Как волны в океане:

– И в общем-то приятные?

Когда вернулись силы, прилив какой-то ясности. Теперь уже скажу:

– Неолитической!

Этот избыток сил –

– Ведь я любил коробочку?

Неолитянин с ясностью сознанья. Неолитянин в плавках на доске. Пока не простудился, пора собрать одежды.

Новый мыс? Корабельные сосны, несмотря ни на что, так раскинулись. Да, тайге никогда не состариться. И что мыс, это знаю наверное.

...Тропинка по макушке среди лиственниц. Но просека примерно –

– В направленье?

Если судить по солнцу или по интуиции. Что нам, неолитянам, –

– Мы доверчивы...

Так что, опять болотина. Фонтаны и трясенья. Эфиры отовсюду –

– И в голове круженье...

Иду каким-то гибким акробатом. Как все успело здесь, однако же, растаять.

Да, гибкий акробат и новое лицо:

– Найдет ли облако –

Иль солнце догоняет... Эфиры, брызги зайчиков, фонтаны и трясенья –

– Тайфун несет бумажки бересты!

Мне нравится словечко? Я говорю:

– Тайфун!

Хотя и допускаю, что это и неточно:

– «Зеленый шум», пожалуй...

Но без зелени? А впрочем, мхи, как звезды, изумрудны.

Я знаю эту ясность –

– Это обморок?

Да я и был, наверное, вблизи. Нарочно заставляю себя вернуться к норме, то есть глазам обычным –

– Бесконтрольным...

Спокойно отмечаю, что появились птицы. Вот, кстати, на столбе –

– Кольчемская ворона?

Это она таскает со двора пиратов хлеб:

– За нами прилетела?

Но звезды и ветки под ногами. Иду по отражениям –

– Чудесная реальность...

Реальны лишь столбы с провисшими петлЯми! Отключены, наверно, в неолите.

У нас, на узкой просеке, покой и тишина. Но сверху пролетает тайфун нижнеамурский –

– Зеленый шум...

С Cихотэ ли Алиня? Нет, с Удыля. Какая, впрочем, разница.

Тайфун шуршит бумажками берез. И воды талые сливаются в ручьи. Опять скамеечка – с навесиком двускатным, таким же покосившимся, как и на Лесовозной.

Пока я так сижу, разглядывая просеку, меня кто-то настойчиво за щеку как бы трогает. Я ничему не удивляюсь, но это только злак:

– Может, овсец опущенный...

Ты только посмотри, как я красив! А то на просеке никто и не узнает. Погладь мои летучки:

– Мы оба черноземные...

Затрагивает? Просит, наверное, вниманья.

Я глажу, выбираю комплименты:

– Овсец ты мой опущенный...

Но овсецу все мало! Вообще-то тут не очень-то. Понятно, что шарахнулся:

– Сухой красивый злак с воздушными летучками...

Стоит передо мной. Касается и трогает. Я обещаю, что –

– Мы еще встретимся...

Конечно, мы с тобою? Конечно, больше некому. И комплименты самые горячие.

Меняется лицо. Я чувствую без зеркала:

– Найдет ли облачко.

Иль солнце догоняет... Так неолит после доски сегодня сменил лицо – на чье-то, незнакомое.

Но есть чему и так поудивляться. В заливе, может быть последнем к Солонцам, возник баркас –

– Пришедший сюда посуху?

Предположить иное невозможно.

Огромный, старый, непривычных форм:

– Такие, вероятно, ходили по Лиману...

На Сахалин, а то – даже в Японию. Прошловековье это:

– Опять галлюцинация...

Весь разогрет, и палуба провалена? Мне вдруг чего-то жаль, едва ли не до слез:

– Снегов или баркаса?

Наверное, снегов. Придешь опять, и будет все другое.

Вернулся к просеке –

– Вот колеи «Бурана»...

Но и они не те, что были еще утром? И я как бы погас, Пират плетется сзади:

– Наверно, объективное влиянье...

Склон. Галечник. Каемка обточенных подкосков:

– Базальты по излому...

Вулканы – острова? Сюда вливалось море. Но мне – не до базальтов. Ни до вулканов даже, ни до моря.

Последний мыс:

– Вот ужас!

Метровые вигвамы? Конечно, муравейники –

– Но и жилища гномов?

Тайга – не Чернолесье в каком-нибудь Шварцвальде. Нет, надо выбираться, а то так и свихнешься.

...Часы оставил дома –

– Но по Ухте давно бы?

И в общем не короче, хотя я и петлял. Придерживаясь, впрочем, узкой просеки и пополняя каталог диковин.

И Солонцы сейчас мне – таежной стороной. Дома все больше новые, обычные. И лишь к Ухте – дощатые заборы, дощатый тротуар:

– Гиляцки-откровенное...

Улица Тихая, последняя к «порядку». Промоина, по сути закрытая доскАми. Заборы достаешь, расставив руки в стороны:

– Восторг и умиленье неолита...

И почки тополя лишь ждут, чтоб распуститься? Черемуху узнал по кожуре. Постройки свайные до неба громоздятся. Ручьи из переулков –

– Вода под тротуарами...

Привычно и легко шагать по Солонцам! Вдруг кто-то ткнется в руку мокрым носом:

– Конечно, Волк?

Да, Волчик желтоглазый. Таможня, магазин, «порядок» вдоль обрыва.

Хватаю все съедобное, чтобы хоть тройку дней не думать о калориях насущных. Я – скряга из Джек Лондона:

– Мне сетку сухарей!

Похоже, что меня таким тут и считают.

Назад все же Ухтою –

– Пусть даже по воде...

Но повезло – через Амур пробился шофер-самоубийца, нарушивший запрет. С провизией – теперь до навигации.

И быстро свой Кольчем? Слезаю у обрыва. Радостный лай – Волк и Пиратик мчатся. Великолепным махом, счастливые и мокрые:

– Бежали за машиной по сияньям...

Машина богородская. Действительно, последняя. И больше – из Кольчема, чем в Кольчем. Кубами масло, сахар:

– Деляги, как в Тамбовке?

Конечно, просто так они б не рисковали.

Зато и здесь сегодня изобилие! Даже вино «Волжанка». Советуют брать больше. А то теперь – по праздникам и по бутылке на нос:

– Ну как тут устоишь...

Послушался, конечно.

И, не дойдя до дома, облюбовал баркас. Открыл одну «Волжанку» –

– Записываю день...

Детали каталога? В блокноте мешанина – без дисциплины времени. Вообще без дисциплины.

Переживаю день –

– Открыл еще бутылочку...

Слова не те, но я имею опыт. Как хорошо, что я на Краю Света и что со мной случаются события.

События, которые сознанье продуцирует? Пока на берегу, пока не потускнели. Как, например, сейчас – сейчас переживаю «чуждый чарам черный челн». Аллитерация? Над строчкою смеялись. Но вот он челн –

– Сижу на его брюхе...

Он, несомненно, черный. Чему-то вправду чужд, хоть Бальмонт и имел в виду поэзию.

И я отнюдь не морщусь на «Волжанку»:

– Смакую, как коньяк...



А на Ухту спускается – машина магазинная с добычей, отчаянно крутясь среди своих фонтанов.

Уже за поворотом? Глотну еще за то, что это замечательно:

– И пусть себе последняя?

Пусть все пути отрезаны. Насколько – неизвестно, но зимник кончился этим седьмым апреля.

Гречиха на консервах! Волк остается с нами. Выходишь ночью, свистнешь – из темноты сопенье. И оба зверя тут же возникают. Кольчемские друзья:

– Мы все одной породы...

Апрель как месяц мне всегда удачен. Как правило, приносит перемены. Ну а число (седьмое!) снимает все сомненья. Такие дни все помню – их у меня коллекция.




Продолжение (Глава III.3): https://www.litprichal.ru/work/375598/





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 6
Опубликовано: 08.05.2020 в 10:52
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1