Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. II.7. Наращиваю мускулы отшельника


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. II.7. Наращиваю мускулы отшельника
 

II. 7. Наращиваю мускулы отшельника

П
ророчества сбываются, а я духовно крепну. И хамские вылазки быта уже не грозят катастрофами. Первично раскидал –

– И хватит соглашаться?

Не дело мудреца, пора быть легкомысленным.

Тайга меня влечет неясным ожиданьем, копившимся неделю через пургу в окошке. Причем вроде не та, что там, за огородами, а та, что, может быть, к сияющим вершинам.

За огородами – березки и листвянки. Чуть-чуть выше меня. А толщиной, пожалуй, с карандаш. Но частота немыслима – она здесь много чаще, чем у аэропорта.

Не следует считать, что это не тайга:

– Я помню, как мы шли с Юрий Михалычем!

Тот красный свет в упор, сквозь эту частоту. Почти через багульники, торчащие из снега.

...Но все-таки в пурге мелькало не такое? Возможно –

– Из-за контура дуплянки...

Что-то из сказок Гауфа, что-то такое «швабское». Дремучее, дуплистое, эфирно-нереальное.

В пурге вообще теряешь все резоны. Я солидарен с классиком насчет тысячелетий:

– Концы, начала...

Солнце все же есть? Кольчем вчера впервые осветился.

...Тайга обезоруживает сразу. Былинки так змеятся, так установлены, что вроде сам уменьшился:

– Идешь среди травы...

Или – густого мха, что понаглядней.

И возразить как будто тоже нечего? В избытке здесь:

– Эфирно-нереальное...

В такой тайге и небо как-то ближе. Густее синевой. Свежее. Как налитое.

И я не тороплюсь. После курной избы не сразу соответствуешь такому, что подсунули. Стоял и ждал, чтоб все осталось сзади. И не пошел, дождавшись, а как-то вроде двинулся.

Была аллейка, тропка и –

– Дорога?

Дорогу я узнал, пройдя своей тайгой. Конечно, та, что возле нашей «дизельной». К Ухте, на Солонцы – дорога лесовозов.

Но мне в другую сторону. Здешний закон велит:

– Без цели впереди...

Ну разве там, где рубят? А больше – из-за гор. Тех, что вчера открылись. Но это, может быть, десятки километров.

Одни глаза? И те как будто лишние. Плыву, себя теряя с каждым шагом. Таежным коридором, гулким эхо. Действительно – без цели и предвзятостей.

Но, превратившись в воздух, я вновь обрел себя и шел уже в каком-то новом качестве. Не знаю, как –

– Отринув и так далее?

«Отринув» – это тоже из предвзятостей.

...Тайга молодая! Но, сУдя по пням, которые часто встречаются, была здесь другая. Первичная, может быть. Может быть, та, что мерещилась.

Шляпы на пнях –

– Тоже сдвинуты косо?

Но пооплыли – зернятся на солнце. День без пурги и уже – проседанье. Всюду, особенно там, где листвянки.

Дорога коридорами. За каждым поворотом ждешь, что –

– Откроется?

Но та же частота. И далеко над ней – сияющие горы. Цель идеальная – достигнуть невозможно.

...Немного посижу на сваленной доске. Под дряхленьким навесом, поставленным лесничеством невесть когда назад, может, полвека. Я не устал, но –

– Веха Дороги лесовозов...

И – новым коридором? И – новый поворот, хотя тайга взрослеет понемногу. Дорога тоже вроде поднимается. Возможно, тут предгорья, но все еще далекие.

Дойду до поворота с листвянкой в виде лиры? И если не откроется, то хватит на сегодня. Дошел – и не открылось. Там новый коридор, наверно, бесконечнее всех пройденных.

Так к ночи не вернешься? Листвянка в виде лиры пока что мой предел:

– Но я его хоть завтра?

И мысли протекают легко, как облака:

– Шершавый бок, трагические ветки...

И в новом качестве мне – новые детали. Взять те же мхи –

– Питаются из воздуха!

В буквальном смысле только б зацепиться? Тут есть за что, и воздух чист отменно.

По сторонам дороги упорно попадаются какие-то коряги, торчащие из снега. Мне нужен посох странника. Я дернул, а она –

– Она растет?

Она растет нелепая.

И к ней относятся вот эти кисти хвой? По пышности– магнолии:

– Пучки нежно-зеленые...

Растрепанность и вычурность. Чумазость, заботливо укрытая метелями.

Представьте, это кедр! Хотя бы по иголкам, по длинной мягкой хвое, что не назвать иголками. Тут север, кедр тут северный. Такая форма жизни. Придавленная снегом –

– Форма стланика...

Сначала рост нормален –

– Но морозы!

И выживают ветки только нижние. Почти горизонтальная система узловатых, усаженных растрепанными феями.

Я потянул:

– Система?

Рисунок Хокусая. Японское, японское:

– Корявая дубина...

Ее так и рисуют – в пучках нежно-зеленых. Самурайская фея –

– Босиком на снегу...

Вездесущий пестрел? Запах здешней тайги – это запах эфирных багульников. Я опять:

– Словно руки по швам...

Буроватые листики в крапинку.

...Сегодня ни одной машины на Дороге. И я очень старался не заметить подбитые березки и банки от консервов. Следы лихой езды –

– Следы непониманья...

Пока что не свернуть с Дороги лесовозов. Но только, как растает, зачем мне коридоры. В конце концов, зачем мне и порубки. А если продолжать –

– То и вершины...

Тайга не та, но все-таки тут есть над чем раздумывать –

– Чего щекой коснуться...

Никто не помешает? Причем уже – в каком-то новом качестве. К чему легко привыкнуть, как ни странно.

Да, плыл. Одни глаза. Но, превратившись в воздух, стал гибким и подвижным. Сквозными коридорами шел, будто на пружинах. Пестрели вездесущие – по обе стороны Дороги лесовозов.

Пока я многословен, да и слова не те? Но все-таки за ними стоит, должно быть, праздник. Я даже рад, что не из сказок Гауфа:

– Пусть будет, как коряга узловатая...

Хотя и до коряги тут надо без предвзятостей. Зато потом потянешь –

– Растрепанные кисти...

Чумазые магнолии. Чумазые от снега. Так я надеюсь, сидя под навесиком.

...Но вот Кольчем? Едва к моей дуплянке –

– Невидимое поле напряженья...

Поле кольчемской тайны, такой же, как в багульнике. Как и в жердях ограды огорода.

Дам справку, потому что сейчас перелезаю. Душа младенчика, схороненного в дырке, живет в виде птенца. Поблизости на ветках. И ждет переселения «в очередное чрево».

Шаманы помогают! И в новом воплощенье – отметины умершего (ну родинки, цвет глаз). И дерево такое зовут Омя-Мони. Что понимай, как знаешь. Потом не обижайся.

Омя-Мони! Не то, чтоб я не верил, но, только перелез, ко мне бычок пятнистый. Тут обстановочка – намеренья неясны. Бычок это и все:

– Как дам по морде веточкой!

Контакт –

– А вдруг уже?

Бычочек мой пятнистый! Достойно удаляюсь. Наверное, в тот вечер закат через багульники был слишком убедителен. А если без уверток, то и катастрофичен.

...Дом тоже не без тайны, хотя хранит тепло. И печка разгорелась – без жертвоприношений. Сварил что-то такое из гречки и консервов. А время еще светлое, и рано на лежанку.

Да, звери – Дружки нет, еще с утра отсутствует. А я привык уже, что она рядом. Глядишь бы, и бычок сегодня не осмелился. Она ангел-хранитель, как я здесь понимаю.

И дома не сидится после летучих мхов? Спускаюсь на Ухту. За поворотом склона – бескрайняя равнина:

– Там озеро Удыль...

Далекое такое, что лучше не касаться.

А тут еще Медведик наседает. Я к нему холоден –

– Конечно, из-за Дружки...

Но для него сомнений уже нет. Свободно проникает за калитку.

...Скачет комком и носится зигзагами. Не сразу понимаю, что он так приглашает:

– Ну, поиграй со мной?

Он щен, хотя и крупный. Лайчонок симпатичный, но все-таки не Дружка.

Дорога к Удылю наезжена полозьями. И снег глубок, особенно под берегом. Той стороны Ухты классического вида, которую я часто созерцаю.

Проваливаясь, выбрался на плоскость. Вот золотые вейники –

– Некошеное сено...

Снег голубой. Полоски чередуются. А небо – густоты передзакатной.

Но лайк насел! И валенки не вытряхнуть. Стал было с ним сражаться, а ему как раз того и надо:

– Уйди, пират несчастный...

А что с ним сделаешь – по пояс провалился.

Так и стою. Кольчем за поворотом. Амбар. Залив в тайгу:

– Печальный, тихий вид...

Там несколько домишек за амбаром. И вышка. Вероятно,

– И здесь триангуляция?

Но солнце заливает небесную дорогу! Кольчем неисчерпаем на эффекты:

– Сейчас – на зеркала от пятен льдов Ухты...

И снега голубые полыханья.

А тут еще и горы к Удылю? Туманы от Де-Кастри с хвостами, как медузы. И солнце катится небесною дорогой, краснея на глазах и становясь громадней.

Сейчас оно коснется тех снежных гор тайги:

– Жду неизбежной вспышки...

Но нет ее, конечно. Лишь горы вдруг залИло каким-то чайным цветом –

– Настоем тонкостенного стакана...

...Конечно, для заката простор необходим. А то я все в закрытости и позабыл о солнце. Стою и наслаждаюсь небесною дорогой, которой равной нет по чистоте и яркости.

Да, наслажденье острое. В блокноте у меня:

– И больше никогда...

Должно что-то случиться? Наверное, в момент, когда ушло за горы –

– И чайный цвет крепчайшего настоя...

Возможно, все возможно:

– Тут Кольчем?

И день сегодня первый без бытовой нагрузки. Возможно и такое, что я увяз в подробностях. Возможно, что силенок не хватает.

Но главное пока – среди подробностей. И никуда от этого не деться. Где что-то уточняя, где что-то развивая. Отбрасывая все, что не кольчемское.

Ответственность серьезная. Одно – отбыть дежурство –

– Другое – рассказать...

Причем уже не спрячешься – за суету, коллег, аэросани. Кольчем – это рассказ, повествованье.

Но кажется, что я уже не тот:

– Наращиваю мускулы отшельника?

Иначе смысл теряется, иначе невозможно. В Кольчеме были многие, но как-то без рассказа.

А впрочем, мне и это как будто безразлично. Стемнело, и медузы от Де-Кастри – прощальной ясностью о дне напоминают. И гаснут на глазах, теряя очертанья.

Бежим за горизонт? Но нет им утешений. Цветные облачка – с прозрачными хвостами:

– И больше никогда...

А ведь ждалось как будто? Но ничего такого не случилось.

...Конечно, я давно на льду Ухты. Напротив страхолюдного амбара. Медведик теребит, поскольку не отшельник. Я соглашаюсь –

– Повесть продолжается...

И теми же глазами –

– Дым из моей трубы?

Я предвкушаю вечер лирически-кольчемский. Сегодня все ко мне, похоже, благосклонно. Слышу движок – зажглося электричество.

Могучую лапшу варю. С тушенкой, с лимонной кислотой и лавром субтропическим. Бокал, естественно, зеленого стекла, но очень экономно –

– Воздушными глотками...

Медведик бродит тут же, как хозяин. По-мародерски как-то ставя лапы. Мех на загривке, белые носки и соболиный хвост великолепный.

Принадлежу тебе? Там, на дороге, я не сказал:

– Пиратик...

Но приглашал играть. Он щен, хотя и крупный. И тощий под загривком. Кормлю и выпускаю. Мы встретимся с ним завтра.

Все двери запираются. Задергиваю шторы. Свет фотоламп спокоен под жестяными блюдцами –

– А в кружках икебана...

Есть и стланик. И пара веточек с листвянки в виде лиры.

Очарование? Вечерний рай налажен. Мой дом как парусник, плывущий через ночь. Ударит джига:

– ДУба-дУба-дУба...

Стойте! Сундук с музыкой утонул.

...Волны во тьме увидят на секунду, как кто-то распахнул кают-компанию:

– Проносится квадрат...

И снова темнота. Игралище стихии, волн таежных.

Откуда этот образ, я не знаю. Но только вечерами– я в каюте. С Ухты наверняка так смотрится мой свет, когда я выхожу к Пиратику с печеньем.

И вновь корабль со мною через ночь. Свет фотоламп на ветки Хокусая. Ударит джига –

– ДУба-дУба-дУба!

Дощатый потолок надежно держит балка.

Я зачарован в этом старом доме.

– Да, да – в шаманском...

Чувствую присутствие? Но не враждебность, раз мне хорошо. Так хорошо, так чутко и спокойно.

...Дом старый и закОпченный. Давно просит ремонта. Я даже думаю, что он устал просить. И только смотрит, как меняются пришельцы. Чужие, непонятные. Иные – просто варвары.

Этот, теперешний, хотя б не безобразит? Наставил икебаны, стихами развлекается:

– Посмотрим, что он там...

А он там – про меня! Что я ему, наверно, не враждебен.

Я чувствую Дух дома за спиной. Кощунств, конечно, в мыслях не держу. Ведь он и без того –

– Насквозь меня, наверное...

И разрешает жить с усталым добродушьем.

...Пью витаминный чай – на хвоях и шиповнике. Бросаю на плиту листья багульника.

– Тайга в моем кораблике...

Настой кедровых хвой – мыть голову для свежести, чтоб приравняться к феям.

Но не могу привыкнуть, как гасят свет в Кольчеме –

– Погаснет, разгорится вполнакала...

На нервы действует? Как будто злая воля ворочает рубильником и тишиной пугает.

Однако ничего не происходит –

– Лишь бы свеча заранее готова...

До синих огоньков? Поставлю сушить валенки – на плоский дымоход, сейчас уж неопасный.

И все же много проще, когда еще до полночи? Сам выключаешь лампы, пространство сокращая:

– До кабинетика...

За поворотом печки. За шторой, отделяющей от остального дома.

Лежишь, не укрываясь:

– Окошко обозначится...

Топор у изголовья. Потрескивает сбоку. И дым листьев багульника с плиты мне еще долго будет возгоняться.

Продолжение (Глава II.8): https://www.litprichal.ru/work/375447/






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 4
Опубликовано: 06.05.2020 в 18:04
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1