Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. II.4. Отсчёт одиночного времени


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. II.4. Отсчёт одиночного времени
 

II. 4. Отсчет одиночного времени

В
озник шалунишка наутро. Кроткий такой и задумчивый. Наутро послезавтра:

– Ну, как сиги?

Молчит, но мы опять сегодня на Удыль.

А мне надо быть уже «в собранном виде». Впрочем, отшельник и так уже в собранном. И интересы общие давно уж не мои. Устал от ожидания, и хочется скорее.

Но, разумеется, погрузку затянули. Потом еще возились с автоматикой. Любая мелочь тянет. К полудню все же всунулись – в Ухтинскую протоку, а там – по коридору.

...Стараюсь удержать скольженье по волнам. Уже неповторимое –

– Уйдут аэросани...

Они и так, наверное, случайны, как и отшельник будущий в Кольчеме.

И мы уже стоим напротив дома. К нам подлетает Дружка счастливым черным комом. Аэросани взвыли и умчались. Со мной на льду Валенсий и тот Игорь.

Хорошие ребята, но лучше бы их не было:

– Сам я уселся бы на низком табурете...

И ждал бы первых слов, как «руководства к действию». Жаль, что такой минуты не подарено.

Судьбе было угодно – при свидетелях. Валенсий сразу бросился топить. А Игорь водружает ужасный чугунок. Я созерцаю –

– Тоже заторможенно...

...Лучины, береста. Дым через щели. Недаром все закОпчено – и потолок, и стены:

– Вот глина тут в ведре...

Замазывать придется? Признаюсь, что слова кольнули отрицательно.

Замазывать, варить, хотя б раз в день для Дружки:

– Дров мало наготовлено...

Сидеть бы мне бесчувственно, а уж потом прикинуть, что надо сразу тут, а что вообще не надо, а только полагается.

Валенсий умиляет. Набросился на печку, как будто это лучше, чем ехать на Удыль. Наверно, что-то есть в кольчемской повседневности, что-то такое, скрытое от сменщика.

Топить надо практически все время. И прекращать подкладывать уже глубоким вечером. Но главное, когда закрыть трубу. Момент это ответственный:

– До синих огонечков...

Оставить так– не вылезешь из спальника. Закроешь раньше– вовсе не проснешься. Следи за огонечками, пока не успокоятся –

– Уж эти выражения Валенсия...

Что если ошибусь в ответственном моменте? Инструкция расплывчата. Закрою, скажем, раньше –

– И не проснусь...

И дом со мной пребудет – еще на сотню лет в оцепененье.

...Печь разгорелась. Чайник закипел. Я (по совету Игоря) поставил сушить валенки. Но снова рев мотора:

– Это наши!

Растаяло на озере, опасно.

И я уже ревниво реагирую, как «наши» лезут в дом –

– И все в мой кабинетик?

Еще и намекают, что чай вкуснее с бренди. Не будет им того в шаманском доме.

Вы там себе купИте! У меня – ночь впереди, «до синих огонечков». Свет в три приема гасят, как говорил Валенсий. И бренди пригодится:

– Задобрить домового...

С Валенсием прощаемся. Оставил мне консервы, включая историческую банку. И сани как-то вдруг ушли бесповоротно. Точней – за поворот –

– За Солонцовский...

...Мне не бывать на озере Бол. Кизи. Им, вероятно, тоже:

– Растаяло, опасно...

Они, скорей всего, до Комсомольска. В две-три ночевки, точки добирая.

Добился своего? С каким бы удовольствием я бы сейчас держал какой-нибудь из ящичков. Пожалуй, уже сыт по горло приключеньями, которых, согласитесь, было много.

Что делать мне с лицом? Лицо только подводит –

– Сидеть бы мне бесчувственно на низком табурете...

Без Игоря хотя бы – об этом бы не думал? Но Игорь остается – до вечера как будто.

Но я – упрям и скрытен! Стал разбирать рюкзак –

– Рюкзак, наверно, всякий разбирает?

Какое-то занятье в кабинетике, чтоб время протянуть, лица не обнаружить.

...Печь не дымит – ну разве что немного. Но дым что-то как-будто –

– Не березовый?

О, господи, да это ж мои валенки! Горят они – на плоском дымоходе.

На пятках войлок рыжий и крошИтся. Конец моим оковам –

– Так и надо...

Хоть остаюсь с ботиночками лыжными. Но – пусть себе, хотя б за Кабаниху.

А Игорь варит чертову похлебку! Из черепов –

– Коллекция такая...

Вот череп росомахи? Выуживает зубы, вставляет безошибочно, как штекеры.

Занятные пошли гидробиологи. Моторы, ЭВМ. И, между прочим, он-то и вытолкнул меня на Кабанихе. Буквально из-под лопастей, когда я замечтался.

Сейчас зовет Кольчем фотографировать:

– Возможно, что и бабушку Тампо...

Халат национальный, лекэ национальное. Через два дома, рядом с нашей станцией.

С кем тут вообще полезно пообщаться:

– Сами придут, а может, не придут...

Последний вариант, конечно, предпочтительней. Отшельник в чистом виде –

– К чему мне этнография?

Мне, например, халат совсем не нравится. Измято, тускло. Куртка – нелепого покроя. Но Игорю:

– Красиво...

Снимает манекенщицу. Старушка, понимаете, «знаток и мастерица».

Но это этнография! Заметьте, не музейная. Над входом дома дырка квадратная в стене:

– Это зачем?

– Чтоб воздух проходил!

Неправда – дырка не для вентиляции.

И тут же висит лук (не овощ, а оружие). Из каменного века, хоть и стрела с гвоздем.

– Пустил стрелу в забор...

Воткнулась и дрожит, хотя не оперённая и не из Вальтер Скотта.

Лекэ –

– Лекэ...

Хозяин добродушный. По-моему, похож, скорее, на японца. А сын довольно рослый. Открытая улыбка. Это метис –

– Мать русская...

Мне Игорь – потихоньку.

Село ихтиофагов (рыболовов). Живут здесь только ульчи –

– И никого из русских...

И вышитая куртка – отнюдь не маскарад. Бывает и шаманский колокольчик.

Сталуют? Нет, конечно –

– Но понимаю Дружку...

А Игорь, увязав мешок свой с «препаратами» и сообщив мне код замка кладовки, уже на льду:

– Вы видите последнего белого человека...

Вот он, «последний белый человек». Вот он уже –

– Почти у поворота...

И там его берет машина-лесовоз, возникшая откуда-то в метельке.

...Сегодня или утром коллега в Богородском? Конечно же, расскажет про отшельника. Как я сжег валенки и вел себя нервически. Смешно, но это дела не поправит.

Отшельник на Ухте, и опереться не на что:

– Десяток огоньков в домах ихтиофагов...

А там, в той стороне, там бесконечность –

– Тальники...

Ни к Северной Пальмире, ни по пути в Харбин.

Добился своего –

– Теперь подмазывай...

Вари, руби, вникай в кольчемскую экзотику. И как это непросто, когда ты не уверен, что так уж сильно любишь одиночество.

Ухта пустынна. Вечер цепенеет. С чем я стою тут, тоже неизвестно. Но ясно:

– Изведусь...

Пока слова не скажутся? Какие-то кольчемские, «творящие».

Пустая голова? И в этом не уверен. Но не могу уйти без импульса откуда-то. Реальность пробирает, но я не ухожу. Мое оцепенение как табурет бесчувственный.

Реальность такова, что сколько тут ни стой, а все равно мне ночь в шаманском доме.
Что я несчастен, выброшен куда-то. И, может, здесь окончится история.

Слова нашлись! Не так уж, впрочем, местные. Во всем великолепии явилося сознанье, что мне теперь никто не указует. Хочу стою, хочу –

– Бреду по берегу.

Не мысль и не слова, а ощущение. Конечно, все не просто, но ведь впервые в жизни – я сам себе закон. Морали читать некому. А посему –

– Предвзятости излишни...

Наверно, так – по-школьному? Ресурс жизнеспособности, конечно, слабоват, но я совсем замерз –

– Много не дождешься?

И ждать, похоже, незачем. Уже бреду домой –

– Момент неповторимый...

А дома-то тепло? И даже жарко. Свет фотоламп, висящих под тарелками:

– Рефлекторы такие, как тарелки...

Весь свет внизу – на быт и микроскопы.

Нашел будильник, запустил пружину. Отмыл бокал зеленого стекла. Печенье есть – и для меня, и Дружке. Все прочее назавтра, когда высплюсь.

...Дрова, два поворота, лежанка в кабинетике. Спальный мешок. И шкура – заведомо баранья, но для меня – медвежья, вроде полости. В такой же степени, как и я сам отшельник.

Сейчас бы и заснуть, пока свет фотоламп. Только я сделал новую ошибку –

– Не скоро прогорит до синих огонечков...

Часов бы в девять перестать подкладывать.

А свет тут гасят в полночь, как говорил Валенсий. Гуманно –

– В три приема...

Последний раз замедленно. Движок вдали умолкнет. И –

– Тишина таежная...

И темнота – кольчемская. И дом этот – шаманский.

Пока что все? Открыл свою бутылку. Сижу, как и хотелось, на низком табурете. Пью мелкими глотками из бокала, единственного, кстати, между кружками.

Нет, внешне я спокоен! Даже горд:

– Не всякому дано?

Но, если откровенно, боюсь треска в печи –

– А тут еще и Дружка...

Зальется там снаружи неожиданно.

Я выхожу узнать, что с ней такое –

– С ней ничего...
Бросается восторженно. Сшибает с ног. Съест новое печенье:

– Ты здесь? Я – просто так...

Хотела убедиться.

Ночь длинная. Напиток флибустьеров покалывает губы и делает меня каким-то восприимчивым к вещам обыкновенным. К таким как выстрел в печке, как дым этот березовый.

Едва ли могут быть еще сюрпризы? Но ближе к полночи уже лежал под шкурой, не дожидаясь «синих огонечков» и не закрыв трубы, как предписал Валенсий.

...Свет гаснет, как обещано, приемами. На третьем –

– Вполнакала, ненадолго...

И медленно (наверно, реостатом) сдает тайге позиции, слабея.

Мой мир – мой кабинетик. Я так взвинтил себя, что ждал чего угодно –

– Но тишина приятна...

И кабинетик мой вполне уютен – «при блеске оплывающих свечей».

Конечно, я сжег валенки и вел себя нервически. И думал все же так, о чем не надо думать. Все лишнее в Кольчеме, кроме отсчета времени:

– Пустил стучать будильник...

Насколько, неизвестно.

Да, тишина – особая, кольчемская. Лишь Дружка вдруг зальется своим обычным лаем. Прошу ее пугать не слишком часто. В ответ море восторга. Сидим с ней на ступеньках.

А больше ничего не проявлялось. Подбросил для гарантии еще полешек в печку. Все двери на крюках –

– Я в цитадели...

Топорик под лежанкой. Потрескивает печка.

Продолжение (Глава II.5): https://www.litprichal.ru/work/375389/




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 9
Опубликовано: 06.05.2020 в 07:20
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1