Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. II.3. Закат через багульники


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. II.3. Закат через багульники
 

II. 3. Закат через багульники

О
тшельник я дозревший, но все же в Богородском. Восьмое марта, выборы – мы никуда не ездим. Играю в шахматы, но больше – на Амуре, где вмерзший малый флот, столетние амбары.

Да, выборы – и мы голосовали! У нас командировки, так что имеем право.

Никто не заставляет – так сами захотели. «По долгу» и от скуки, разумеется.

Мы, между прочим, группа и привлекли вниманье. На почте приставал бродяга подозрительный. Займи ему пятерку:

– На поноси часы!

Увидит нас и вяжется, особенно – к Валенсию.

Пан писарь с рюкзаком, в лице что-то такое:

– Ну, почему вы выбрали меня?

Нипочему, но так всегда, как правило. Надежду подает подонкам и бродягам.

Я в таких случаях молчу индифферентно. Он с рюкзаком, пусть сам и отбивается. Ведь если б не Валенсий, то я бы был мишенью. И у меня в лице «что-то такое».

Бродяга, разумеется, и дешев, и прозрачен. Пришли голосовать – он там, уже цивильный. И куртка не измазана, и не на голом теле. На нас уже с усмешкой, как хозяин.

...Столица Богородское! Хожалый отвязался. Но суета проклятая – машины, репродукторы. Куда ни повернись, все кто-то смотрит. Тупое любопытство, как в деревне.

В один из таких дней (поближе к вечеру) шеф вдруг решил свозить меня в Кольчем. Не насовсем, а так – дела текущие. Сегодня же вернемся в Богородское.

Дела, конечно. Я – второстепенное. Но я не в состоянье думать по-другому:

– Маяк, метеостанция...

Скорей – маяк на острове? И винтовая лестница – к тем фонарям и линзам.

...Уколов вывел транспорт. Кабина на двоих. Такая, знаете, где бак посередине. Сидеть тепло, но ноги поджимаешь. И видно только то, что под ногами.

Съезжаем на Амур. Немного вниз, по «зимнику». И снежным коридором – в Ухтинскую протоку. В луга левобережья, в царство тальника. Примерно – от столетнего колесника.

Отсюда я, наверное, отшельник? И снежный коридор –

– Не развернуться...

Проснись? Но не проснешься. Тебя влечет Судьба. Мешают ноги, снизу припекает.

...Никто не знает тайны про Маяк. И я – лишь то, что видел в пластмассовом окошке. Привычное мечтанье приобретает форму, что, как всегда в началах, оглушает.

А шеф опять не в меру жизнерадостен. Болтает безответственно. Остановил машину:

– Зачем?

– А постоим!

Обрыв, но не амурский. За ним – тайга, достаточно высокая.

А впрочем – тот же тальник? И слева – рощи тальника. Пространство сузилось?

– Да-да, как на Лимури...

Закат скоро начнется – там, где-то за обрывом –

– Михалычу-то что?

Ему – пустить ракету.

Еще светло, и порох зря потрачен. Уж очень быстро все, и я как заторможенный. Не понимаю радости, а объяснить нельзя. Молчанье бы сейчас было бальзамом.

Не нравлюсь я себе! А тут где-то раскопки:

– Тут неолит...

Тут где-то под обрывом «копал Окладников» –

– Где мы сейчас стоим?

Примерно, разумеется. Сейчас ведь все под снегом.

Ракета была в сторону тайги. Закат неолитический. Торжественность и строгость. И грузовик наш как Машина Времени. Шеф хорошо придумал –

– Но как это непросто...

Кто мы такие со своей ракетой, в чем смысл наш как пришельцев –

– Вопросы неуместные...

Меняй ориентацию? Закат тут неизменен. Снег розовым становится. Торжественности больше.

...Уколов гонит узким коридором. Без страха перед встречными машинами. Петля Ухты, селенье Солонцы:

– Сюда ты будешь приходить за почтой!

Чуть не сдерзил? Конечно, буду:

– Буду!

Но это уж мое, едва ли не интимное. Которое нельзя и незачем предсказывать. Вообще касаться чьими-нибудь пальцами.

А он даже не думал? Болтает, наслаждаясь – знакомою дорогой в коридоре. Я все преувеличил:

– Сместил, как ненормальный?

Наверное, и в хижину войти будет непросто.

И Солонцы встречаю как турист. Названье не туземное – наверно, рыбу солят. Под берегом напилены кубические метры – льда из Ухты. Наверно, в холодильник.

Обрыв и кубометры зеленым светом светятся! Снег розовый и синий там, где тени. Вверху амбар страшенный. Правее магазин:

– Колбаска, хлеб, печенье...

Ну, не умру, конечно.

Без сговора купили по портвейну. Оставили в кабине, а сами – по конторам. Для станции дрова, еще куда-то. Активность шефа всюду изумительна.

От Солонцов осталось впечатленье –

– Пылающих огней, шашлычных, чебуречных...

А почему, не знаю. Ходили по конторам. Еще с каким-то егерем общались.

Какое-то смещенье реализма? Допустим, что-то было. Я даже знаю что:

– Наверное, закат, свеченье кубометров...

И магазин, представьте. Да, после неолита.

Похоже, что я начал менять ориентацию:

– Сознанье не участвует?

И, может быть, отшельники – младенцы бесконтрольные, сюрреалисты жизни. Кому стихи даются как погода.

Уколов между тем распил один портвейн. Глаза бесстыжие, поток импровизаций. Зовет к сватье, но мы не поддаемся:

– Нам стыдно за Уколова!

Захлопнули кабинку.

Сюрреализм? Но я уже стараюсь запоминать дорогу. И цепко отмечаю – другой уже ухтинский поворот. И что – по кромке леса еще ближе.

ВзОбрались на бугор, уже кольчемский –

– Как раз напротив станции...

Засыпанные лодки. Калитка. Тамбур тот, провисший и поникший. Замок, конечно. Ключ – забыли в Богородском.

Другой ключ у соседа, который где-то в «дизельной». Опять это – «поехали–приехали» –

– Ходульные глаголы...

Но сарайчик – почти на выезде, почти что у березок.

Машину отпускаем:

– Пройдемся по Кольчему...

А по пути сарайчик-мастерская. Где вяжут сети. Тетки всполошились, приветствуя всеобщего любимца.

И мы – след в след. Задами огородов, где сразу начинается тайга. Та самая – на много километров, где не живут и только перестрелки.

Я вновь об адском пламени мангалов. О лампионах, даже разноцветных. Сейчас закат дозрел (наверно, как и я) и бьет в упор из-за кустов березок.

Возможно, я опять преувеличил. Но это поразительно красиво:

– Закат через багульники...

Я чувствую, что смертному – нельзя долго смотреть на лампу неолита.

Боюсь отстать –

– А то бы сразу умер?

И все-таки цепляю на ходу – горсть листиков. Горсть свежести и снега. Ведь снег тут тоже пахнет колпачками.

...Догнал Юрий Михалыча –

– Листвянка, огород...

Замок открыли, входим. Дом стылый, нежилой. Свет жиденький из Окон. И тишина пещерная – тысячелетняя, как я воспринимаю.

Шеф оживил соляровый светильник, просматривает Игоревы записи. В замерзшей банке датчик, намного примитивней, чем наш, из той эпохи Ледового Похода.

Конечно, я пишу не параллельно. Мне не вернуть того, что видел сразу. Хотя все, что увидел, останется на месте:

– Дрова, чугун, разбросанные кружки...

А Игорь разгильдяй! Мембрана не пропала, но, если б до утра, вся банка бы промерзла. В этом пещерном сумраке под низким потолком. Ведь холодина тут не меньше, чем снаружи.

...Как мне теперь понятно, шеф говорил, что надо. Чтоб я возрадовался, глядя на Кольчем. Ему и невдомек, что я смотрю на вещи как неофит, к тому же – черноземный.

Но я увидел главное –

– За печкой...

И не ошибся в главном –

– Маяк, метеостанция?

Маяк это мечтанье, а вот – лежанка с полостью, а вот – свеча из моего запаса.

Лежанка в кабинетике за поворотом печки. Подобие портьер. К тайге окошко. Письменный стол –

– Что надо еще в сущности?

А к остальному – можно приспособиться.

...Меня преследует закат через багульники. Увидел и не умер –

– Значит, можно...

Душой я уже здесь, хоть рад, что возвращаемся. Хоть не спешу с восторгами в пещере неолита.

Шеф так и не сумел прельстить меня Кольчемом –

– Ведь он не знает тайны про маяк...

Его Кольчем другой, как понимаю. Солиднее, со стажем. И он – организатор.

Возможно, что я скован, раздражаюсь. Что мне дают конфету, а я как пень бесчувственный. Дают еще –

– А я неблагодарный...

И говорю как будто через силу.

...Мы взламываем хлеб и как-то неторжественно пьем целевой портвейн:

– Одна бутылка...

Из кружек, чья немытость – с времен палеолита. В пещере, где мороз сильнее, чем снаружи.

А шеф все что-то слушает:

– Движок...

Свет тут дают, когда совсем стемнеет. И я все время чувствую присутствие тайги. Портвейн тому способствует, а может быть, другое.

Стемнело уж достаточно –

– Пора бы и движку...

Свет вспыхнул неожиданно, едва застрекотало. Представьте, слышно –

– С дальнего конца...

Куда мы ездили еще перед закатом.

При свете фотоламп, висящих в изобилии, уклад гидробиологов во всей его наглядности –

– Неандерталь...

Закопчено, разбросано. Не то чтобы неловко. Скорее – удивительно.

При свете фотоламп первично опишу устройство дома этого, где жить мне теперь долго. В закОпченном укладе, одному, обретши форму и без колебаний.

Полдома, если в плане. Другая половина – забита и навечно нежилая. А наша – сразу влево, после тамбура. И центр ее – приземистая печка.

Деление условно –

– Вокруг печки...

Сначала «кухня». И – лаборатория со склянками на полках, с микроскопами. А за портьерой –

– Славный кабинетик...

Да, я увидел главное. И скованность пропала, что чуткий шеф немедленно отметил. Последней порцией портвейна целевого. «Гусыня» на ноль восемь, здоровая бутылка.

...Инструкция ведения журнала? Как пользоваться датчиком – таким вот, примитивным. Раз в день – с утра. И «жить» без понедельников все остальное время неолита.

Мне хочется о многом рассказать! О стенгазете на миллиметровке –

– Ни надписей, ни фото...

А рядом голова – гигантской щуки, маски с разинутою пастью.

Закопчено, ободрано, но это принимается. Мне даже жаль пещеры невозвратной. Теперь это – бунгало, жилище, может быть:

– Возможно, в оптимальном варианте...

К тому же здесь собака. Лайка –

– Дружка...

Обрадовалась нам невыразимо! Конечно, насиделась одна тут под крыльцом. Меня признала сразу как будущего сменщика.

Оставил ей все масло, какое только было. И твердо обещаю вернуться в скором времени. Но Дружка загрустила. И шеф читает мысли:

– Все снова уезжают, а я одна останусь...

Так говорит, что ясно, почему его так любят женщины и звери. Душевность в нем врожденная. Вниманье «к малым сим» –

– От Дружки и до прачек Богородского...

Мы еще съездили в «другой конец» Кольчема. К какому-то охотнику. Уколов представляет:

– Дерсу УзАл!

Действительно похож, хотя бы на Мунзука, актера Куросавы.

«Места он знает», в доме его «снасти». Шесть дочерей-красавиц (по мнению Михалыча). В наличьи ни одной – кто в Богородском, кто в Солонцовском школьном интернате.

...Мы и к сватье попали –

– Сватья многопудовая!

Без лишних слов огурчики достала. И сигов, прокопченных внутри печки. И новые портвейны по ноль восемь.

Нет, пьянства не было – перекусили только. Но шеф что-то воззрился на лежанку:

– Радикулит, болезнь гидробиологов...

Лежанка теплая, а в печке «кОптят» сигов.

И, что вы скажете, остался в Солонцах, как ни кудахтала сватья многопудовая:

– Возьми, возьми его!

Это она Уколову, а я сидел в машине и смеялся.

...И снежный коридор бросается под фары. Уколов декламирует, на колеи не глядя:

– Ну, врежемся, ну – вылезем...

Снег мягкий и высокий. Перевернуться просто невозможно.

Там, где «копал Окладников», опять остановились. Чтоб не ломать традиции и долбануть ракетой:

– Какая грусть...

Полет зеленой капли? Зато дым праздничен и выстрел как из пушки.

...Еще играли в шахматы. Уколов подбивал, а я не соглашался:

– Украсть канистру спирта...

Боюсь Юрий Михалыча! Поток импровизаций:

– Не дам больше ракетницы и нет в тебе поэзии!


Продолжение (Глава
II.4): https://www.litprichal.ru/work/375388/





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 4
Опубликовано: 05.05.2020 в 16:18
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1