Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. II.1. Столетний порядок домов


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. II.1. Столетний порядок домов
 

II. 1. Столетний порядок домов

О
тшельник – чрезвычайно емкое понятье. И, уж на что мой случай легковесный, я не могу так сразу. Пока что – Богородское. Неделя все-таки, преддверие Кольчема.

Амур здесь как итог – всего, что было выше. На льду автоматическая станция. И самописец чертит суммарные кривые:

– Юрий Михалыч мудр и оборудован...

Но в январе ломалась автоматика. Он, электронщик, ну и я (для навыка) приехали чинить. И та командировка была из всех моих, пожалуй что, бессонней.

Я говорил, что стерлось. В преддверии Кольчема, возможно, это так. Я поглощен преддверием. Сиденье между стульев под руководством шефа – к тому же не способствует другому.

...Но если уж о первых, то самолет, конечно. Летим над облаками из Хабаровска. Наверно, над Амуром, над Сихотэ-Алинем, страной чудес суровых и значительных.



Да непривязанность и ты над облаками. Я специально сел:

– Люблю иллюминаторы...

Забытые мотивы – в звучании винтов? Сел специально – справа и отдельно.

Шли в облаках и снизились над поймой –

– Над лентами проток, овалами озер...

Над Удылем, наверное, мной как-то не замеченным, в судьбе уже заложенным, однако.

Амурский поворот? Еще тайга и горы. Но «под крылом» обрыв –

– С его «порядком» домиков...



Чуть не задели дым большой трубы. И – на снижение, как будто бы нырнули.

...Аэродром грунтовый. Реализм. С заоблачных высот и с кислым настроеньем. Бывают же места, тебе совсем ненужные, откуда улететь бы, и не медля.



Шеф спрашивал, заметил ли Кольчем. Нет, только Богородское:

– Трубу чуть не задели!

Это ЦК, центральная котельня. Единственная здесь. И рядом баня.

Кольчем, Кольчем? Все уши прожужжал. Ну пусть себе «все видно»:

– Не понимаю радости...

Куда-то прилетели, и надо шевелиться. Без собственной программы и с мерзким настроеньем.

Конечно же, автобус пропустили. Пошли пешком:

– Машины раздражали...

Березки чахлые? Идешь, как подневольный. В гостинице «нет мест», слет профсоюзов.

Мы «поселились» в доме Рыбинспекции. Работа по ночам, а днем мы там мешаемся. Что хочешь, то и делай, но спать – ни в коем случае. Мне оттого и трудно о первых впечатленьях.

Ведь форменная пытка? К концу командировки я проклял все, особенно Михалыча. За стиль и жизнелюбие. Вообще – за неуемность. Возможно, я не прав, но надо спать, хоть изредка.

Теперь-то я не прочь повспоминать. Преддверие Кольчема, который где-то рядом:

– Одно и то же небо и погода...

Тут даже есть и домики кольчемские.

Но что тогда? Ходили по начальству. Выкалывали «станцию», где что-то поломалось –

– Амур оцепеневший...

Скворечник на замке. Лопата, лом и прорубь – внутри того скворечника.

Конечно, кабель. Датчики – на разной глубине. Надводное устройство как аппарат космический. Не буду об устройстве. Конечно, оно сложное:

– Тащить надо вдвоем, что неудобно.

...Шли, обмотавшись кабелем, по зимнему Амуру –

– Шли на трубу ЦК...

Шеф говорил о бане. И о каких-то прачках – с особой теплотой. И о парной, где будем обязательно.

Но я его не слушал:

– Закат нижнеамурский...



Как это среди льдов, уже говОрено. Но я тогда впервые отстал с катушкой кабеля:

– ЦК и огоньки на самолетной круче...

А первый вечер в доме Рыбинспекции? Конторские помалу испарились. И мы должны поддерживать огонь – в большущей печке тамбура, чтоб до утра быть живу.

Налево кабинет начальника. Мы справа. На сдвинутых столах оттаивает «станция».

Чуть дальше кабинетик Льва Васильича – весь в афоризмах против обрастателей.

И – в ночь нижнеамурскую? Компрессор, термостат. Очаг как в неолите:

– Подкладывай, поддерживай...

Ночь длинная, январская. Особенная ночь. Ночь в Богородском, в доме Рыбинспекции.

Во дворике поленница. Нетронутый сугроб. Свет резкий из окна –

– Не дальше палисадника...

А там уже Амур. Там чернота Вселенной. Мороз. И тишина, наверно, эталонная.

Я это для того, чтоб как-то вставить в рамку слова Юрий Михалыча:

– Тут Север...

Север тут, Север. «Надо топить». Дров не жалея –

– Подкладывать...

Дрова в поленнице. Березовые бревна, расколотые максимум на части – четвертушки. Печь сильная –

– Сгорают моментально...

Лишь над трубою искры как ракеты.

Запомните слова Юрий Михалыча! В них смысл неолитический –

– По крайней мере, местный...

И, согласитесь, славный. Взбиваешь кочергой, лелея склонность к огневому действу.



Так ночь пройдет. Являются сотруднички –

– Освобождай столы еще до света?

День занимается. Поспать бы и не мыкаться. Но мы жизнелюбивы, мы снова по начальству.

...Починка автоматики нам что-то не давалась. Грохочем и бурлим. Паяем, выпиваем. Такой режим, что отшибает память:

– Ты что не пьешь?

– Не хочется...

– А можно!

Наш электронщик – главная фигура. Шеф бдительно следит, чтоб не уснул с паяльником. А я, чтоб шеф не спал. Я самый трезвый. Не из моральных качеств, а «не идет», не спавши.

Бужу и консультирую, где минусы и плюсы. Хожу за новым льдом –

– Почти на середину...

У нас тут желтый, банный. Сбивает тарировку. Так что – на середину, но быстро замерзаешь.



Паяем наобум – забыли схему. Канистра спирта – главная помеха. Конца не видно. Утро наступает, а мы все те же. Там же, где и были.

Как результат я уронил достоинство. И, потерявши стыд, лежал за печкой в тамбуре. По мне чуть ли не ходят. Увидят – удивляются. Из двери дует. Мерзлые поленья.

...Нет, только не за печкой! Я вдоволь набродился среди березок юных и листвянок. По «староверской» улице столетнего «порядка» –

– Чуть ниже океанских облаков...

Столица автономии. Машины, репродукторы. Столовая закрыта. Гостиница набита. Наверно, что-то есть туристам любопытное. Но что с меня возьмешь, все как галлюцинация.

Я уходил к реке, где вмерзший малый флот –

– Откуда Богородское висит в некой туманности...



И горы, и тайга – как Кордильеры? И вкрадчивый, нешуточный мороз.

Но глаз туриста все же что-то видел:

– Бараки двухэтажные?

Пятном, а не «порядком». Нет, ни о чем не думаю я в этом приключении. А ведь живут какие-то –

– По Нижнему Амуру...

Я слышал фортепьяно, и то было не радио. Нанайский мальчик упражнялся с гирей. Березки и листвянки. И стражи гор над Миром. Простите, я не то:

– Над Богородским...

От суеты подальше забрел и на кладбИще:

– Покинутый некрополь духоборов...

А что еще? Кресты из целых бревен. Березы патриаршие, не юные.

Ограда не «на вырост». А около ворот на деревянном столике устроен синий домик. Как бы игрушечный, но это неспроста. Внутри горит свеча – тут что-то ритуальное.

КладбИще над Амуром, как бы на полуострове:

– Тут поворот реки...

Вид неохватный – на дали, на протоки, на озера. «Вечный покой» – с акцентом богородским.

Да, Лев Васильич так его назвал, когда мы ехали навстречу Кабанихе. Он местный житель, зря не назовет. Его-то впечатления устойчивы.

А мне – мазки гольцов. Морозные туманности –

– Со снежной экспозицией на солнце...

Я их не понимаю, но видеть их – удача, каким бы способом сюда ты ни приехал.

Нет, я опять же ничего такого? Но если уж лежать, то здесь как бы не против:

– Вечный покой...

И тишина, и воздух, я уже твердо знаю – эталонные.

Еще когда выкалывали «станцию», я знал про эталонность:

– Дымит только ЦК...

Ну, а Амур подавит любые звуки с берега! Здесь тишина с гарантией, если не дует ветер.

...Так я душой воспрянул на кладбИще. И, если бы отбросить недосыпы, глядишь и снизошел бы к Богородскому –

– Хотя бы повнимательней всмотрелся...

И почему-то больше – в те бараки. Не знаю, почему. Вернее, знаю, но и не формулирую, щадя свое достоинство. И, что ни говори, высокомерие.

Во всяком случае, Судьбой непостижимой я снова, и еще раз придется –

– Когда Кольчем отбуду...

Весной уже, наверное. Наверное, с началом навигации.

О, нежности снежных туманов! Не Рерих тут. Туманность тут прозрачна:

– Можно снять шапку...

Но через минуту отмерзнут уши – вкрадчивость такая.

...Я больше не хожу с Юрий Михалычем:

– Нагрузка жизнелюбием чрезмерна...

Мне – вмерзший малый флот, «Вечный покой». Буфет аэропорта, музейчик в местном клубе.

И, говоря о первых впечатлениях, упомяну про гору, что выше по Амуру. Ее утрами в розовом тумане прежде всего увидишь как удачу.

Энергия, конечно, на нуле:

– Иду и задыхаюсь.

Снег глубокий. Но, может быть, откроется мне море, а там и океан за Сахалином.

На склоне соблюдаю осторожность. Но, раза два скатившись –

– До гребня напролом!

Турист развеселился – в тайге, среди деревьев, как некогда на школьной переменке.

Залез на острый гребень –

– А склон уже – к другому?

А тот– к другим, что в небе растворяются. Задача безнадежная, довольствуйся достигнутым. И так– тайга и горы. И тихо, и туманно.

Тут Сихотэ-Алинь географический. И глыбы под ногами – его, что несомненно. И пни высокие принадлежат тайге, наверняка первичной, еще добогородской.

И каждый пень имеет шляпу снега –

– Да, шляпы?

Есть поля, надвинутые косо, по-разному и с странным выраженьем. Как будто наблюдают:

– Не уйти ли?

Но среди шляп –

– Рождественские елочки!

Красивы изумительно, до неправдоподобия. Как будто из капрона (то есть из магазина), хоть комплимент, конечно же, сомнительный.

И я не убегаю, хотя те наблюдают. Хоть глыбы насторОжены, а вкрадчивый мороз – уже пробрался в валенки и пробует, замечу ли. А я его давно уже заметил.

Ем снег со шляп и елочек. Мороженое с привкусом –

– Еловое, дубовое...

А ниже – и с багульника! Замерз почти до паники. Напрасно я барахтался, ведь тут не переменка и высушиться негде.

Опускаюсь на ЦК –

– Ориентир уверенный!

И на каком-то уровне – опять этот багульник, которого полно вблизи аэропорта, где низменность, а может быть, болото.

Я и тогда его – на трассе в Богородское. В березках –

– Колпачки коричневого тона?

Сорви, узнаешь Север. Да, запах можжевельника. Одеколоны рижские, а то и джин «Маринер».

...А горы – те по-прежнему нависли Кордильерами. И те, что возвышаются – за тем «Вечным покоем». Стена таежная, за нею океан:

– Сихотэ ли Алинь был под ногами?

...Опять сгустился вечер, и служки рассосались. Мы с шефом свою часть отгрохотали. Но «станция» – все в том же состоянье, как ни опустошай канистру спирта.

Сидим мы в закутке у Льва Васильича. Под тем же афоризмом, пред тем же микроскопом. И впору хоть запеть:

– Где кислород отсутствует –

Там непременно будут обрастатели...

Конечно, если трезво посмотреть, нужны запчасти –

– Схема, наконец...

Но мы не смотрим трезво:

– Пошли-ка мы в парную?

Юрий Михайлович – опять что-то про прачек.

И шли под звездами уже часа в три ночи. ПарнАя круглосуточна, и прачки где-то были:

– Туманно все...

Мне утром брать билеты. Шеф так решил, и, как всегда, спонтанно.

...Я – первый за билетами, но в кассе замешательство. Рейс должен быть в одиннадцать, но что-то переносят. Билеты мне продали, когда терпенье лопнуло, когда я стал совать им под нос командировки.

А шеф-организатор достал где-то машину. И «станцию» берем с собой в Хабаровск. Машина средь березок –

– Ждем посадку...

Багульник как трава, с неповторимым запахом.

Повсюду колпачки торчат из снега:

– Листочки бурые, упругие и сочные...

Как будто руки, сложенные вниз? Ланцетовидны, кажется:

– Да, да – ланцетовидны...

А пахнут! Этот запах вне сравнений –

– Но я рискну...

Еще не зная женщин, никто тебе не скажет о самой женской сути. Так и багульник этот на болоте.

Шеф с удивлением взирает из кабинки – на мой букет с примерзшими ледяшками. Но я не подорвал, надеюсь, популяции:

– Я с разных мест?

– Не подорвешь, не бойся...

Конечно, как трава! Но в городе –

– Экзотика?

Пожалуй, что и память Богородского. Пусть будет так. Не брать же кочергу как символ чистоты воздушного бассейна.

Тащили «станцию». На трап нас не пускали:

– Куда такие пьяные!

Да нет же – мы уставшие. И тут наш электронщик свалился лицом внутрь, решив вопрос посадки таким простейшим образом.

Пробрался ближе к летчикам, опять уселся справа. Букет багульника лежит в багажной сетке. Мученья кончились – летим над Богородским. Амур перелетаем –

– А вот Кольчем, наверное...

Я уже знал, что он мне предназначен. Но из-под облаков –

– Конечно, сверху вниз...

Меня еще не трогает восторг Юрий Михалыча:

– Ну, домик? Ну, тайга...

Заснеженная речка.

Пробили облака. Со мною рядом в кресле уселась стюардесса петербургская. Такая, знаете, с лицом аэрофлотским. Летит здесь в первый раз, сияет любопытством.

А мой букет оттаял! Стюардесса, ища источник запаха, лицом этим крутила:

– Это они?

Как старый богородец показываю веточки:

– Багульник!

Что только не наврешь аэрофлотской грации. Цветет, конечно, красным все горы устилает:

– Вот видите бутоны?

Она видит:

– Надо всегда брать больше – себе и стюардессе!

Правда, подсунулся какой-то лейтенантик:

– А это не багульник!

Но что он понимает? И ценность веточек, конечно, возрастала. С каждой минутой, с каждым километром.

Рейс, кстати, оказался специальным. Я сразу не заметил, что попутчики уже сидели в нашем самолете. Прошел вперед к кабинке, где два свободных места.

А эти «пассажиры» все как один в наручниках –

– Браслетиками скованы попарно...

Везут из Николаевска. Как видите, с комфортом. И оттого, наверное, с билетами задумчивость.

Нехорошо? Вернулся в хвост салона. А наши там с бутылками – не то «черносмородинной», не то «плодово-ягодной» –

– Ну, в общем, с бормотухой...

И облик потеряли окончательно.

Дайте сюда, нельзя такой отравой! Чтоб им не оставалось, допил, но с отвращением. И запах моих веточек еще прочней связался с лицом той грации. Той юной стюардессы.

... «Тигров в северном лесу –
Не бывает, не бывает...» –

В звучанье уважаемых винтов такая истина не кажется бесспорной:

– Я видел одного...

Следы – во всяком случае.

Да там, у пней под шляпами. Следы вели наверх –

– Куда-то к Перевалу...

Глубокие, кошачьи? Я сразу их узнал. Ведь слышал предысторию о тигре, убежавшем от пожаров.

Пожары бушевали по Дальнему Востоку! Тигр из Приморья. И за ним следили. Следили с вертолета и вплоть до Богородского. Хотели усыпить, обмерить, как положено.

Хотели уже было приземляться, но тот как раз наткнулся на ульчского охотника, который от испуга в упор по тигру выстрелил. И сам сошел с ума, Амбу убивши.

Так вот – следы Амбы, наверно, того самого, я видел там, на склоне –

– Глубокие, кошачьи...

Как будто слон по снегу? На Перевал заоблачный. Не верите, конечно –

– Но слово богородское!

...Букет я разделил со стюардессой. И подарил у трапа, когда мы с нашей «станцией», обросшие и страшные –

– Наверно, очень страшные...

Замкнули круг тех давних приключений.




Продолжение (Глава II.2): https://www.litprichal.ru/work/375349/




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 18
Опубликовано: 05.05.2020 в 10:44
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1