Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. I.3. Радужные леденцы


Владислав Зубец. Течение Нижнего Амура. I.3. Радужные леденцы
 

I. 3. Радужные леденцы

Н
очные кошмары не дали мне отдыха. Хмуро поднялся, стараясь не травмировать храпящих. И, все же наступив на выдающегося из-под лавки Валенсия, выбрался из духоты на волю.

Здесь, видимо, стоянка для почтовых. Домишки деревянные с забитыми оконцами. Лишь кое-где дымки и кто-то шевелится, придавленный врожденной безысходностью.

И тальник в полусвете, наверняка, считает:

– Глаза бы не смотрели на это шевеленье...

На ветхие заборы, огородики. На двор наш бесприютный, пропахнувший бензином.

Но на косе – знакомые объемы. И дальний низкий берег – черной щеткой. Лыжня (путь великанов) среди воткнутых веточек:

– Наверно, это остров...

Коса – вниз по течению.

Стою и чувствую, что как-то распрямляюсь. И хмурость окончательно пропала, когда вдруг на мгновение деревья стали розовы. И торосА –

– Зеркальною игрою...

Да волшебный эффект? Я уверен, что что-то мне слышалось –

– Вроде тонкого звона струны...

Это дальние горы. Это свет, озаривший долину:

– Разве может быть что-то волшебней?

Впрочем, трудно сказать. Но торосы сверкали –

– Зеркала в полутьме еще сонной коробки долины...



И маячные ветки великанской лыжни. Черный лес, что у левого берега.

Так запомнится утро на острове –

– На косе этой галечной

В низких кустиках тальника... Тут и жить бы в согласье? И, мне кажется, можно. Но не видно, чтоб остров любили.

Люди мрачны, окошки забиты. Жизнь у задней дверИ магазина, где деляги таскают для себя, в «Жигули», глыбы мяса и рыбины мерзлые.

Таскают озабоченно и гордо. На розовость деревьев и не глянули. Ну никак не похожи на подсобных рабочих – заграничные куртки, «Жигули» с амулетиком.

Наши встали тем временем. Дуем чифирь, раздираем буханку Валенсия. Тут и аэросани взревели. Утро кончилось, мы уезжаем.

...Я так и не узнал названья того острова, но дом нас приютил, наверно, на неделю. Мы делали маршруты – сначала к Комсомольску, потом вниз – почти до Циммермановки.

И после дней на льду и на ветрах мы возвращались в хижину – к цветочкам занавесок. И к коврикам, и к фикусу. Как будто бы домой, не замечая запаха бензина.

На острове мы только ночевали. Мой сон (на полу под столом) перестал наполняться кошмарами. И утрами я так же, до света, выходил, потревожив Валенсия.

Мне хотелось взлететь над долиной! Ну а звон издавали лучи. Всякий раз, когда солнце возникнет. Из-за гор, что по правому берегу.

Хорошо караулить мгновенья. Одному на косе, в низких тальниках. Первый луч (тонкий луч!) обозначит торосы. Зеркала заиграют сигналами.

Ну а двор, еще более первый, с тем забором из палочек и стеной магазина, все равно в темноте:

– Как ужасно растапливать.

Как ужасно брести огородами.

Не заметно, чтоб остров любили:

– Так ли это уж вовсе не нужно?

Никогда не пойму тех деляг и бредущих, потому что с них спрашивать нечего.

Впрочем, печка и фикус, и коврики – меня трогают:

– Все-таки дом...

Я даже подружился с хозяйкой одноногой, разительно похожей на пирата.

Джон Сильвер в юбке? Певчая, веселая. Пихнула меня пальцем под ребро. И тут же отскочила, наверно застеснявшись моей бородки, только что запущенной.

...Мелькали дни, действительность менялась:

– Блокнот мой не лежит в кармане бесполезно...

Пишу и удивляюсь тому, что записал. Какие-то начала, предчувствия бессвязные.

Вот о работе я уже могу! Конечно, не вдаваясь, обобщенно:

– Ну, просто лунка...

Где-то на Амуре? Неважно, где – зимой, среди торосов.



Работа перестала убивать. Смешно, что с первой прорубью возились столько времени. Теперь минут пятнадцать, и готово. Разматываем кабели, тревожим чертовщину.

И, кстати, льда такого больше не было. Да и глубины стали не те, что в Комсомольске:

– Архипелаг, широкое теченье...

Порой и гор не видно в обе стороны.

...Работаем, сбросив полярки и шкуры. ДОлбим и знаем, как надо долбить, чтоб шахта равномерно углублялась –

– Округляясь...

Чтоб отлетали большие куски льда.

Пешня у нас отменная – заточена «на пику». Трехгранная, складная, магазинная. И ручка деревянная. Веревочка витая. Неслыханная вещь в палеолите.

Работаем азартно, пешню рвем друг у друга. Включаешь спину, пресс. Долби сколько угодно:

– И даже с удовольствием?

Наперекор стихиям. Граниту и ветрам, морозу в тридцать градусов.

У нас уже наметилась и специализация. Сережа, человек с длиннейшею рукой, не дОлбит, как все прочие, а только выгребает, порой ныряя внутрь до половины.

И рядом вырастает холмик из осколков. В буквальном смысле слова –

– Леденцов?

Которые приятно держать в руках, обтаивать:

– Изломы, отраженья и мерцанья...



Иногда и внутри кой-какие изломчики – сотрясенья структуры от ударов пешней. Водяное стекло с переливами радуг. И мерцаний, и солнца, в синеву обращенного.

А когда на забое слегка зажелтеет, значит –

– Скоро...

И тут уж чья очередь, тот и пустит фонтанчик:

– Вода под напором...

Еще пара ударов, закачается маятник.

Перехлынет, отступит, прихлынет, постепенно снижая размахи, пока не успокоится у самой кромки льда. Действительно:

– Особый, гидравлический...

...ДОлбим, как правило, рядом с салоном. Так удобней – катушку не надо разматывать. Шеф (наш Главдыр!) – на приборах внутри. Я – у проруби с снастью сомнительной.

Теченье снизу дергает, как рыба на крючке –

– А может, Неумытик известной сказки Пушкина...

Рискованный контакт, три уровня общения –

– Общение по меткам на веревке...

Тем временем все прочие определяют вкус, горчит или сладит. И заключенье, каким бы оно ни было, заносится в журнал. Первичный документ –

– Он самый ценный!

...А Николай Павлович, которому чаще всего выпадает честь «пущать воду», лезет со своим батометром (бутылкою в оплетке) как раз на мои уровни, где датчик.

Главдыр тогда кричит из недр салона:

– Ты мне барботаж не устраивай!

Но тот бурлит, обогащая воду, чем очень затрудняет измеренья.

Обычно когда речь о барботажнике, то дамы в институте улыбаются. Он балерун еще, помимо водной химии:

– Танцор!

Как он сейчас же поправляет.

Движения его округлы, неожиданны. Играли как-то вальс в транзисторном приемнике. И тот вполне серьезно:

– Когда звучит Чайковский, мне хочется – танцевать, танцевать, танцевать...

«Пущал» он нам воду, «пущал» и утопил-таки отличную пешню. Это бывает –

– Забудешь намотать веревку...

Последний удар и – к чертям. Как полагаю, к подводным.

Никто даже слегка не обругал танцора. Но долбим самоделкой, а ту лишь вспоминаем. Заточена «на пику», магазинная, веревочка витая и красивая.

Вот воду «пущать» ему больше не доверяем. Он стал рядовым «долбачом». Забой пожелтеет – его отстраняют. Так что танцору – танцорово.

Продолжу по традиции, чтоб дальше не вдаваться. Хотя наша работа и вправду интересная. Я рад, что в ней участвую достаточно активно. И, кажется, уже не посторонний.

...Пробы воды сливаются в канистры (из полиэтилена, какая-то пластмасса), и там они мгновенно замерзают, надежно консервируя все примеси.

Канистры раздуваются! В салоне их, раздутых, уже порядочно. А тут еще домкраты. И запасные лыжи, рюкзАки. И сами мы в полярках:

– Теснотища...

И много разных ящичков – на каждого по штуке. Их только на руках и деликатно. Ведь это только принцип методики простой, а измерений лучше не касаться.

Вообще, работа сложная. По газовым законам нам надо знать давление на каждый день и час. Ну, это мы потом, с метеостанции. А вот температуру – только сами.

Термистор, паутинка в парафине. Сопротивленье току в нем падает с нагревом, чему поверить трудно, но я видел:

– Мы с Юрием Михалычем его «калибровали»!

Термистор оборвешь и дуновеньем. Он, правда, у нас в кембрике (пластмассовая трубочка). Однако обращение особо деликатное – один у нас такой. Чуть что, и возвращайся.

И кислородный датчик– капризная штуковина! На воздухе испортится мембрана:

– Коробочка, вода...

Следи, чтоб не замерзло, то есть держи под шубой, возле сердца.

Промышленность таких не выпускает. А делают в Москве, и то лишь по знакомству. За три зарплаты, впрочем. И он, как и термистор, в единственном числе у нас, то есть, всему основа.

...Термистор в кембрике и кислородный датчик. И масса разных щупов:

– Отдельные каналы...

Под лед мы опускаем внушительную гроздь! И дырка нам нужна не меньше
шляпы.

Три уровня – до глубины семь метров. На каждом пережди инерцию термистора. Гони балеруна, пока Главдыр не крикнет, что показанья сняты и точка отработана.

Зальем коробку датчика и сматываем кабели. И, если настроение, я с Николаем Палычем иду брать пробы снега на поперечных профилях. От берега до берега, а иногда чуть дальше.

Снег – гость небесный –

– Летопись зимы...

Погода прошлых месяцев и что в него попало. Из океана воздуха:

– Слои все отражают...

Пока весна не явится, и летопись сотрется.

Приятная прогулка, приятный собеседник. Балеруну за тридцать. Он полнеет. Уже растет брюшко, над чем он сам смеется, а дамы в институте – улыбаются.

Вот день наш обобщенный. Конечно, перегруженный – полунаучной, что ли, информацией. Но я считаю:

– Надо?

И ветру, и морозам, и снеговым фигурам –

– Началу путешествия...

...В салоне тоже холодно и пробы не растают, хоть из кабинки бьет нагретый воздух. Но слабая струя – едва-едва хватает, чтоб как-то отойти от внешнего мороза.

И проруби, и проруби! Гроздь мы не разбираем. В стране, где неолит, по сути, не закончился, не то чтобы ремонт какой –

– Железки не найдешь?

Как было, например, с грузилами для грозди.

Тут хороша бы гирька, но в магазине:

– Что вы!

Никак не отдавали. Купил какой-то болт. В мехмастерской какого-то из сел. Не помню, где –

– А впрочем, в Циммермановке?

Продолжение (Глава I.4): https://www.litprichal.ru/work/375184/





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Поэма
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 13
Опубликовано: 03.05.2020 в 11:01
© Copyright: Николай Зубец
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1