На Дону, или Выбор


На Дону, или Выбор
Трагедия жизни в семи частях

Часть первая

Парики

Колокольный звон, разливался по округе, словно журчащий и кипящий ручей. Он наполнял своим звонким гулом, всю окрестность: сквозь буераки и овраги, лес и станицу, переливаясь и обвивая собою деревья и кусты, степь, а в ней каждую букашку и травинку, и сливаясь с Доном, мчался вдаль, теряясь где-то там, за излучиной реки, на горизонте. Молодой ученик пономаря Евдокима, Митька, с зачарованным вниманием наблюдал, как ловко, спокойно и с непоколебимой уверенностью, бил в колокола его дядька. Он был лет четырнадцати-пятнадцати и, облокотившись на перила, смотрел, то на Евдокима, то на небольшую вереницу баб, струящуюся под звон колоколов в монастырь. Редко к монастырю подъезжали и автомобили, это были паломники-туристы. Монастырь был небольшой и незнатный, чудом переживший все перипетии двадцатого века, а поэтому не мог похвастаться большим притоком паломников-туристов, и поэтому - не хвастался он и своим богатством.

- Глянь дядь, опять почти одни бабы идут, - сказал парень, когда Евдоким закончил бить в колокола.

- Пусть идут Митька! Может хоть они вымолят у Бога Русь-матушку?! – и он перекрестился глядя в небо.

- А почему мужики не ходят? – не унимался он с вопросами.

- А-то, ты у батьки своего спроси? – хитро прищурился мужчина, но потом добавил:
- Да куда им?! Где они, эти мужики? – и тут же сам и ответил. – Сидят на печи или у баб своих под юбками парятся! А бабы за них вкалывают! И так ведь всегда было, коли мужик под юбкой сидит и сиську изо рта выпустить боится, то баба и работает одна и молится одна – одно от другого неотделимо!

- А – а?.. – начал, было, Митька.

- Потом! – прервал его Евдоким. – А сейчас живо на службу, чтобы самим под юбкой не оказаться. А-то ненароком, как в сказке - в баб, как Иванушка в козленка, превратимся.

После этого разговора, Митька на службе с особым интересом стал рассматривать прихожан, особенно внимательно тех из них, которые носили на себе отпечаток вторичных, мужских, половых признаков, их было из мирян человек десять и в основном приезжие паломники-туристы. Остальные человек тридцать были в платках и явно носили на себе, тоже вторичные половые признаки, но уже женские. После слов Евдокима, Митька перестал особо доверять всем этим признакам и, разглядывая их всех, пытался понять: кто перед ним на самом деле – мужик или баба? Если человек молился усиленно и со вниманием, то Митька запросто относил такого человека, преимущественно к мужскому архетипу; а если он замечал, что кто-то, пусть даже с длиннющей бородой, был рассеян или не дай Бог стоял в сторонке и с кем-то переговаривался. То Митька без сомнения и какого-либо зазрения совести, относил его к женскому полу, или определял его девицей, если не в юбке, то уж точно находящейся под ней, так сказать - на выданье.

После службы, Евдоким пошел рубить дрова, а Митька заинтересованный и пораженный половым каламбуром, царившим в его неокрепшем, подростковом разуме, домой не спешил и увязался за ним.

- Так что дядь Евдоким?.. ты говоришь, что это ненастоящие мужики были сейчас на службе? Или наоборот раз были, то настоящие?
Евдоким, сильным, уверенным движением, расколол пару пален и взглянул на парня: у того, совсем по-детски, словно у мальчишки, сразу одновременно раскрылись – и рот, и глаза. Евдоким усмехнулся и утер свой лоб тяжелой, здоровой ручищей, с таким усердием, будто он уже пол поленницы нарубил и, пожимая плечами сказал:

- А кто его знает? Это только Богу ведомо! Пару наших были, тех знаю, они так срослись с юбками, что их и не отдерешь: бабы на рынок и те туда же, бабы на службу и они иной раз с ними увяжутся от делать нечего, бабы дома сидеть будут, и их из дома калачом не выманишь, – и, засмеявшись своим аналогиям и сравнениям, а также тому, как ловко у него порой получается, понимать то, что подавляющее большинство окружающих, почему-то не понимают, он сокрушенно, но самодовольно подумал: «Эх, Евдоким, Евдоким! Эх, пономарь, пономарь, даром, что ты пономарь, погиб в тебе философ!»,- но потом, немного подумав и устыдившись, говорил сам се6е: «Я что? Я ничто! Вся мудрость от Бога! Хочешь мудрости – попроси, и Он даст, Ему не жалко! Если конечно тебе не навредит, то конечно получишь. Только вот не просят же?!.. А почему?.. Да потому что не знать проще, меньше ответственности, и давления меньше, и сердце в спокойствие пребывает, только вот земля от этой глупости в крови и в слезах утопает!»

- Ну и что дядь?.. а остальные? – вывел его из раздумий мальчишеский голос.

- Ах да…, а что остальные?.. – возвращаясь из закоулков своего сознания, проговорил Евдоким. – Остальные разные наверно. Вот одного мужика там, такой солидный на вид, я знаю, тот настоящий мужик! Он свое земное дело делает и о Небесном не забывает. У него там, в городе есть свой автосалон. Ему Бог и ума дал, и деньгами не обидел, потому как он, о Нем не забывает: почти каждое воскресение на службе, ну и на праздники конечно. Так вот он и с бабой своей, и без нее, постоянно здесь бывает, а значит она ему, и не указ; значит это у него такое внутреннее расположение, так сказать стремление души и сердца. А на такого человека приятно посмотреть, да и дело с ним иметь, и надежно, и опять же приятно.

- А наш Ерофей, фермер…, не такой?

- А что Ерофей? – уже и позабыв про дрова, присаживаясь рядом с мальчиком, продолжал Евдоким. – Ерофей мужик неплохой, да бабий, оттого он такой и мелочный, а потому бесстыжий! Колхоз когда развалился, опять же потому что за годы советской власти, народ вообще от самостоятельности отвык; привык чтоб как вол: запрягли пашет, выпрягли – стоит и жует. Ну да ладно, не о том речь! Приехал он тогда к нам с города и скупил всю землю за копейки, у станичников их паи в аренду взял, да теперь ее и из рук у него не вырвешь, а за пользования сущие крохи платит, пару мешков за гектар – смех и слезы! А себе, как тот евангельский богач – закрома все наполняет и наполняет и когда спрашивается ятребу свою набьет?! Все никак остановиться не может и то правда, что это тоже болезнь, да болезнь еще какая, как говорится – мыши плакали, но продолжали жрать кактусы! А все еще почему? Потому что он и не хозяин, а так – наемник, с одной стороны, а с другой бабья душа – цацки любит. У него наверно уже, как у государя или генсека, гараж машин накопился! А на днях бабы говорили, нового коня стального себе пригнал, все никак не может остановиться, словно сорока все гребет и гребет. Но сорока оно понятно, она баба, для нее главное потомство обеспечить. Но в мужике то, еще что-нибудь да должно быть, стержень какой-то, дух товарищества. Как в Тарасе Бульбе, а не только бабье – над выводком трястись, да гнездо обустраивать. Вот кстати вспомнили мы с тобой Тараса Бульбу, на Украине отчего сейчас так? – обратился он к Митьке, на что парнишка лишь пожал своими узкими плечами и его длинная, худая шея скрылась между ними, словно у черепашенка, а Евдоким продолжал: - Потому что бабье во всем народе победило – моя хата с краю, ничего не знаю. Как в Тарасе Андрей помнишь? Что им Русь? Что им вера? Им и дом-то свой толком неинтересен, это кучка панночек, и каждая из них, даже не о доме своем беспокоится, а о своем личном будуаре. Тарасов с Остапами перебили, остался один Андрей, да его друзья андрейки родства не помнящие. Разве им понять общерусского дела? В которое кстати Митяй и наши с тобой предки в свое время впряглись. – и он ласково потрепал мальчонку по плечу: - А дело это паря непростое и не человеческого хотения, а Божественного Произволения! Царьград пал и Русь матушка столетиями веру православную хранила и оберегала. А это те брат, ни чубы отращивать, здесь брат мужчиной нужно быть – казаком, воином! И думать, прежде всего нужно не о своей хате с краю, а об общем – Божеском деле! А эти андрейки бесстыжие, все готовы и продать, и предать! И даже страшно говорить – Церковь Христову готовы по хатам своим, да по селам растащить! Что ни село, то подавай ему свою Церковь, что ни хата – то туда же! Эх, бесстыжая поросячья морда! И я вот что в ум никак не могу взять – как им не страшно Церковь на куски рвать?!! Ведь и они невечные и им помирать, да перед Богом предстать придется! Неужели у них веры и на грамм не осталось?!! Вот что чудно?!... Ведь для любого малоумного понятно, и очевидно, чем для всего мирового Православия была и есть Россия и Русская церковь! Только думается мне Мить, да я даже уверен в этом, что им там сейчас и плевать на все это! Там ныне уния и детишки униатские заправляют, оттого и не будет там никогда покоя, пока они окончательно не ухандокают Украину! А те, что кричат о своей украинской церкви, то или ряженные под православных или безголовые до глубины души! У них ведь была своя церковь и не устояла, унией все закончилось; утеряли они тогда веру нашу, но потом благодаря так ненавистному ими ныне московскому царю и его попу, многие, большинство, вновь вернулись в лоно Матери Церкви. Но память у них видно худая и переломанная вся двадцатым веком, никак не дает свести все мысли воедино, и понять кто враг, а кто друг. Вообще я думаю Мить, нынешняя Украина, - и он махнул рукой в сторону Запада, куда-то туда, за Дон, - это с точки зрения здравого смысла – нация самоубийц и пусть часто и невольно, и не зная, но враги всего мирового Православия! И они, и их потомки, если не одумаются, то ответят за все свои украинские штучки – и душой, и кровью! Я думаю главная их проблема, это то, что они и не создавали то государство, в котором сейчас проживают, ибо им это досталось почти даром от советской власти. А когда ты даром что-то получил, то ты это, такое бывает часто – и не ценишь, ибо не знаешь какой ценой, другие это, порой получают! Это кстати проблема и всех революционеров. А революция это, как правило, молодость и бесшабашность: детишки еще не понимают, какую цену за то, что у них есть, заплатили их отцы, деды и прадеды, а потому безумные и расшатывают корабль, пока он не рухнет, а потом кровью умоются и тоже кое-что понимать начинают. Но это только потом… А ты как думаешь?... – усмехнулся Евдоким глядя на мальчишку, понимая, что, наверное, перегнул немного палку и рановато еще ему в таких вопросах разбираться.

- Не знаю!.. – зардевшись, честно признался Митя и опять спрятал свою длинную, худую шею, в плечи, словно в панцирь.

- Не знаешь? – усмехнулся Евдоким. – Ни-и-чего! Подрастешь, узнаешь…

- Только вот дядь, вдруг подал голос Митя. – И у нас то, тоже хотели отсоединиться от России в Гражданскую… Да и сейчас вон с Америки дядька приезжал, все говорил, что мы казаки другие, нам нужно свое государство строить…

- И у нас так, да не так… Мы построим…, но только разве, что такое, как на Украине! – вздохнул Евдоким. – А ты Митяй молодец, взрослеешь! – мальчик смущенно заулыбался от похвалы. – Только вот мы независимости захотели, когда те, кто сидел в Москве и Петербурге, начали Россию уничтожать! Веру нашу искоренять, народ уничтожать, а это уже брат совсем другая история! Тогда брат те, кто пришел к власти, бросили наземь и начали топтать и уничтожать самое святое – святыню! Ту святыню которую русским Сам Бог вручил! А они отказались от Бога и от Его дел, и стали уничтожать то, чем Русь по воле Бога тысячелетием была, жила и множилась, то есть хранительницей и защитницей истинной Христовой веры! – и Евдоким, переведя дух, добавил: А этот Алеша Американец, так то и казак то ненастоящий уже, а так – засланный. У него в оторванности от Руси матушки и русский дух пропал, да и украинушка на всю голову приключилась. Как украинцы в отрыве от Большой Руси, утеряли в себе чувство причастности к Святой Руси; так и этот за океаном, думает что казак, это так - конь, да шашка. А казак – это душа! Это воин Христов! Защитник Руси, а через то и всей Веры Православной! Если теряет казак это чувство, то все, это уже и не казак, а басурманин на коне! Вот так-то Митяй, учись, пока я жив, да детям своим передай, что такое казачество, что такое Русь и в чем наше предназначение. Понял? – подмигнул Евдоким усмехаясь.

- Понял, - улыбнувшись, ответил Митя.

- Ну, вот и ладно! – и Евдоким сделал движение, чтобы подняться, но его снова остановил голос Мити.

- Погоди дядь Евдоким…. А отчего же мужики все-таки, в баб превращаются?

- Ох ты ушлый какой, от тебя и не отделаешься! – он хитро прищурился и опять усаживаясь поудобней, с готовностью бывалого рассказчика, начал: – Ну, слушай! Я думаю, что во всем виноваты парики!

- Парики? - удивился недоверчиво парень.

- Да-да, именно парики! – закивал утвердительно мужчина. – Ты уже в школе про Петра Первого слышал?

- Слышал, - кивнул мальчик.

- Так вот, этот Петр бороды брил и парики надевал. А если кто не хотел, то он головы рубил! И нарядил он всех своих дворян в эти самые парики, кальсоны, да лосины так, что уже и не отличить было – где мужик, а где баба! Вот они походили, походили, делать нечего!.. Взяли да и обабились… Теперь понял?
Митька скривился, видно было что его это объяснение не очень удовлетворило и Евдоким, видя это, все так же улыбаясь, продолжил:

- Почти шучу!.. Но в каждой шутке, есть доля правды. А теперь серьезней: все дело в грехопадении и утери целомудрия, то есть целостности мудрости. Об этом и Святые Отцы писали… В результате этого падения, зашли у нас шарики за ролики и стали мы неполноценны, разорваны и покалечены – сами себя покалечили не послушав заповеди Божьей! Понимаешь?.. Нет по существу в нас единства, ни в разуме, ни в сердце, ни в чувствах, ни в душе, мы стали вот как это бревно. – И он похлопал по расколотому полену. – Я думаю, что этого единства в нас нет и по половому признаку. Все разделилось и все смешалось! В каждом мужчине, и в каждой женщине, есть мужское и женское, зло и добро, бабье и мужицкое…

- А что из них зло, бабье или мужицкое? – не выдержав перебил его Митя.

- Да и ни то и ни другое - не являются злом, если находятся на своем месте. Вот ты молодой, а я старый – что из этого добро, а что зло? – спросил он у мальчонки и тут же сам ответил. – Да тоже - и ни то и ни другое, просто всему свое место и время. Бог по своей премудрости распорядился так, что одни отвечают за одно, а другие за другое; у одних одно получается лучше, а у других другое. Вот женщина лучше детей понимает и ладит с ними, а мужик лучше воюет; женщина лучше обустраивает, а мужик лучше строит, и так далее и тому подобное. Но в каждом человеке, присутствует возможность, зерно и способность, делать как одно, так и другое. Но в силу разных причин, в людях еще с глубокого младенчества, наверное, еще задолго до появления на свет, начинают развиваться все эти зерна-возможности, одни больше, а другие меньше. Вот и получается, что у одних одни таланты, а у других другие. Но все равно походу нашего земного пути, мы меняемся, и меняются наши склонности и предпочтения и даже таланты. Но более всего на человека действует семья, а за тем и окружение вне семьи, то есть общество. И вот если на мальчика с детства возлагают мужские обязанности, а на девочку женские, то они, пусть порой и худо-бедно, но вырастают мужчиной и женщиной. А если поменяешь их местами и на девочку возложишь мужские обязанности, а на мальчика женские, то получится все кверху тормашками. Понимаешь? – мальчик закивал. – А сейчас с воспитанием творят, что хотят! Или на самотек пускают или порой вообще эксперименты проводить начинают. Вон в Европе говорят, додумались, мы мол говорят не настаиваем ребенку мальчик это или девочка, пусть вырастут и сами решат! Это как?!! И у нас примерно то же самое, вот о вере, о Боге, о самом главном в жизни – говорить не смей! Пусть мол вырастут и решают сами, есть Бог или нет, и как в Него верить… Да вы тогда пришибленные и не говорите ему, что вы отец и мать, пусть сами вырастут и решают – отец вы с матерью или просто инкубатор и ассимилятор - и ничего более! Ну, да ладно, это вообще случай тяжелый – клинический! В современном мире Мить, все перемешалось и чем дальше, тем больше мешается, в этом-то и вся проблема – чем дальше в лес, тем больше волки. И ладно бы настаивали на всем этом, если бы это приносило и хотя бы отдаленно напоминало хоть какой-то добрый плод, а-то ведь очевидно, что плод все мельче и гнилее. Ведь Европа и мы с вместе с нею, даже свою репродуктивную функцию перестали выполнять; то есть перестали рожать детишек, а это очевидный показатель вырождения и болезни вида-популяции-народа! Если мы вымираем – значит что-то не так в вашей общественной конструкции - схеме?!! Вот на югах, на Востоке, женщина есть женщина, а мужчина есть мужчина и дети оттого у них родятся. А у нас? Не поймешь где мужик, а где баба: бабы в штанах, мужики в платьях, а если даже внешне и не так, то внутри точно! Пока Мить мужики в душе, в сердце, штаны не оденут, из-под жененных юбок на свет Божий не повылезают, и в храм не пойдут – толку не будет. А народ наш, так и будет потихоньку чахнуть и чахнуть, пока окончательно ни зачахнет и ни испарится.

- Куда испарится? – заморгал непонимающими глазенками Митька, открыв рот.

- Куда?.. А в некуда! Просто вымрем, а на наше место придут другие народы, которые не забывают, что мужчина, прежде всего воин, защитник и боец, и лишь потом добытчик, отец и все остальное. Если он жизненное пространство своего народа не защитит, то и добывать нечего будет и защищать некого. А главная наша борьба, как писал тот же Достоевский, происходит в нашем сердце, там сатана с Богом борется. За души наши Митька борьба идет! Кому еще кроме мужика быть на переднем плане этой борьбы?! Оттого-то Мить и в монастырях подавляющее большинство, это всегда были мужчины, ибо борьба, война, это прежде всего мужское занятие. А нынешние мужики, преимущественно и не мужики – все заботы на женщин переложили; в том числе и главную борьбу человеческого рода – за свои души! Он на печи лежит или водку глушит, а его баба на смертный бой с сатаной в храм бежит, и за него, и за детей ихних, и за себя конечно горемычную! Идет в храм вступать в смертельную схватку с силами зла, на стороне Бога, на стороне добра! Позорники, а не мужики это! Видел я таких в жизни много, говорит: я не верю в Бога! А ты из-под юбки вылезай; как над головой пули засвистят, так голубчик сразу поверишь! Да так поверишь, что впервой меня и бабы своей в храм побежишь, да еще и меня с колокольни скинешь, защищая свое место! – засмеялся Евдоким своей выдумке.

- А что же сильно страшно, дядь Евдоким, на войне? Когда стреляют? – спросил Митька с интересом.

- Страшновато конечно! – посерьезнел Евдоким. – А без веры, так наверно и невыносимо становится. Поэтому я думаю, верно, высказывание, что на войне атеистов нет. Вообще везде, где человек сталкивается с трудностями, даже на контрольной в школе, - и он подмигнул Митьке, - он начинает искать опору. А душа наша, как мы с тобой знаем, по природе христианка: вот и начинаются тогда и мольбы, и слезы, и обеты. Но ведь вот какая у нас натура подлая и непостоянная, только отлегло немного. И уже забыл и о чем просил, и что получил, и какие обеты давал. Вот и лежат теперь на печи - и мужики, и казаки, ждут очередного клюка от петуха какого-нибудь, то ли от своего, то ли от залетного. Только вот, что я тебе Мить скажу: опасное это дело петуха ждать; а-то ведь вместо петуха может и страус прилететь, да так клюнет, что и голову снесет или вообще как червячка проглотит!
Митька засмеялся, представив как страус, пытается отклевать голову его пьяному отцу. А потом, улыбаясь, спросил:

- А ты что же дядь Евдоким, обет какой-нибудь давал? Исполнил? Если не секрет…

- Частично, - посерьезнел он. – Даст Бог исполню… Видишь в храме уже служу… Я только обещал еще, что если детишки будут и их в храм приведу, да не заладилось что-то. Вот с вами молокососами и вожусь! Впрочем, мы с тобой про не мужиков и не баб толковали. Вот они Мить под юбками заплыли жирком, у них оттого и совесть, и душа, и сердце поатрофировались. Да ты будь мужиком или казаком, в общем мужчиной – вылезай из-под юбки, реальной жизни нюхни, пороха понюхай и сразу станешь первым молитвенником на станице! А-то я знаю этих неверующих: первая пуля просвистит над головой, упадет на колени и будет Богу молиться и лбом землю долбить так, пока на другой стороне шарика не окажется и до Небес ни достучится! А он, видите ли герой, на диване окопался, в крепости сарафанной засел, и думает что туда никто не доберется! Доберутся голубчик, но потом, локоток то близко, да не укусишь. Тогда слезы лей, хоть залейся, а поезд ушел. И вот только, я сам не пойму, может это обабивание случилось оттого, что лучших русских людей еще первая мировая и гражданская повыбивала, ну а там и раскулачка, вторая мировая, и вот итог – бабья весна в жизни началась. Лучших из лучших русских мужиков еще первая половина двадцатого века уничтожила, а остальные надломились, вот бабы в руки вожжи и взяли. Ты не подумай Мить, женщина это хорошо и даже очень хорошо, но во всем нужна мера, размеренность и баланс. Когда мужского в жизни слишком много, тоже ничего хорошего; тогда начинаются войны, революции и прочие социальные потрясения: слишком много агрессии в жизни становится. Так что мера и только мера!... – и он махнул устало рукой. – Ладно хватит на сегодня… Чеши домой!
И Евдоким, похлопав парня по плечу, ухватил топор и более не глядя на Митьку, уверенными и отточенными движениями, продолжил рубить дрова.

Часть вторая

Преступление

Митька стремглав побежал в сторону дома. Еще издали, подходя к станице, он увидел группу подростков, на пустыре, возле полуразрушенного здания сельсовета. Их было человек десять, они сидели кружком, среди них виднелось три или четыре девчонки. На земле стояли пластмассовые бутылки с пивом, в зубах торчали сигареты, в общем, обычные трудные подростки. Раньше Митя гулял с этой компанией, но потом мать отправила его к Евдокиму, в монастырь, чтобы может он оказал на него влияние и Митя бросил общаться с этой трудной компанией. И результат не заставил себя ждать, он действительно стал отдаляться от бывших друзей, да и в школе у него сразу улучшилась успеваемость, а главное он перестал прогуливать и пропускать уроки. И сейчас Митьке не хотелось с ними встречаться и он даже думал свернуть и обогнув их по выгону незаметно пройти домой. Но среди подростков он заметил силуэт Наташи, это девочка ему сильно нравилась, ему захотелось хотя бы взглянуть на нее; и тяжело вздохнув, с легким неприятным чувством, он направился к ним.

- О-о! какие люди! Пономарь! – загалдели, засмеявшись, парни, улыбнулась ему и Наташа.

- Здо-ро-ва! – протянул Митя и весь словно подобрался, стараясь выглядеть как можно более взрослее и непринужденнее; вальяжно подошел к парням и стал здороваться с каждым из них за руку.

- Опять из монастыря? – спросил, покровительственно ухмыляясь, самый здоровый из них.

- Да.., оттуда… Мать посылала, помянуть деда с бабкой, - соврал Митя. Он стеснялся перед сверстниками, своих походов в монастырь и своего интереса ко всему этому.

- Брешешь небось?.. Сам повадился бегать молиться, а стрелки на мать пускаешь. - И худощавый паренек, сказавший это, засмеявшись, стал пародировать молитву: сложив ладони и забавно кивая головой. Подростки расхохотались.

Мити стало неудобно, и он не зная, что и делать, стукнул двумя пальцами по козырьку парня:

- Смотри а-то лоб разобьешь, у дураков говорят так бывает.

- А может ты там, только прикидываешься, а сам общак монастырский тыришь? – острил другой.

- Я туда питаться бесплатно хожу, там и пирожки и булочки, и все на халяву раздают. Так что приходи подкормлю, я знаю у тебя дома жрать нечего; не кормят; а у меня подвязки есть; я договорюсь! – попытался с острить и уколоть в ответ Митя. Он явно чувствовал себя защищающимся и отбивающимся от нападок. И даже стал немного жалеть, что не обошел их стороной.

- Не-е, увольте! Если только там кагор начнут наливать, да сигареты и план выдавать.., тогда да! А пока, лучше ты там за нас молись, и свечки перед образами втыкай! – Не растерялся парень и опять поклонился, изображая молитву, со сложенными над головой руками.

- Я за тебя лично, целый факел поставлю! – огрызнулся, зло и весело Митя. И на этот раз попал в точку, чему свидетельством стал дружный хохот ребят.

- Да, ладно!.. Че напали на пацана?.. – вмешался в разговор здоровяк. И покровительственно приобняв Митьку, предложил ему сигарету. – На паря дыхни.
Мите не хотелось, но чтобы не принять окончательно в глазах сверстников вид белой вороны, он взял сигарету и закурил. Раньше он баловался сигаретами, но теперь общаясь с Евдокимом, под его влиянием и рассказами о никотиновом рабстве, Митя забросил эту гадость.

Вдруг здоровяк Женька поднял руку и проговорил:

- Тихо!.. Слышите?

Все затихли и оборотились к полуразрушенному зданию администрации: стояла тишина и даже, как будто было тише, чем обычно. Но вот раздался какой-то шорох и шум падающего камня.

- Это Сашка-дурак, - прошептал Женька. – Айда! Только тихо… - и он, приложив палец к губам, направился к зданию; ребята дружно пошли вслед за ним.
Митька не хотел выглядеть в их глазах трусом или слабаком и потому увязался следом за ними, стараясь не отставать. Рядом с ним шла Наташа. Она была на год или два старше его и в ее наливающейся фигуре, уже вовсю стала проглядывать красота взрослой женщины. Мите она очень нравилась. Глядя на нее у него волнительно и сладко сжималось сердце, в душе что-то переворачивалось, так что перехватывало дыхание и сердце начинало биться чаще.
Наверное, эта была первая любовь?! Но она была занята; с ней дружил их вожак Женя. Сейчас идя рядом с нею, он украдкой оглядывал ее с ног до головы, и она словно почувствовав это, тоже бросила на него, как показалось Мите, совершенно безразличный и холодный взгляд. Но в какой-то момент она весело улыбнулась и подмигнула ему, и от этого подмигивания и улыбки, адресованной Митьке, он сразу почувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Ему сразу захотелось подвигов, чтобы доказать ей, что и он не лыком шит и в своей отчаянности и смелости не уступит никому из станичной шпаны.

В то же время лица всех подростков засветились азартом и каким-то злым огоньком, и они как стая волчат, ринулись в развалины здания, на поиски своей жертвы - добычи. «Вот он! – раздался где-то голос. – Где?.. Пропал!.. Спрятался где-то!..» И подростки разбрелись кто куда, ища добычу и заглядывая в каждый уголок здания. Митя вновь оказался рядом с Наташей, но теперь они были только вдвоем, лишь в некотором отдалении от них, шел какой-то парень, оглядывая каждую комнату и то пропадая, то вновь появляясь в коридоре и не обращая на них никакого внимания. Митя вновь посмотрел на Наташу, и она снова ему улыбнулась. Вдруг впереди они услышали какой-то шум, словно кто-то крадучись наступил на маленький камушек. Митя и Наташа переглянулись и улыбнувшись подняв с пола несколько камней,- устремились на шум.

Подойдя к последней комнате, Митя осторожно туда заглянул… и в это время из-за угла выскочил долговязый и худощавый паренек лет восемнадцати и быстро прошмыгнув между растерявшимися было Митей и Наташей, побежал вдаль по коридору. Митька, оправившись от секундной растерянности начал швырять в него, вдогонку, камни. Бросая их вслед убегающего парня, Митя каждый раз немного зажмуривался, когда видел что камень еще чуть-чуть и мог достигнуть своей цели. И каждый раз промахиваясь, он мысленно благодарил неизвестно кого за то, что опять не попал по убегающему от них Сашке. Митя и Наташа побежали вслед за ним, иногда швыряя в него камни. То из одной комнаты, то из другой выскакивали их друзья и присоединялись к погоне, тоже, то и дело, бросая камни в бедного Сашку. Митя все бежал и бежал, он все кидал и кидал все новые и новые камни, и каждый раз закрывал глаза боясь попасть в цель. Но чтобы не выглядеть трусом, он продолжал бросать свои каменные снаряды по цели. В какой-то момент ему даже стал нравиться сам процесс охоты на бедного и беззащитного Сашку. Наверное, в нем проснулся, дремлющий в каждом из нас инстинкт зверя!

Митя гнался за ним и когда Сашка уже подбегал к углу одного из поворотов здания, Митя уже ничего не понимая, запыхавшись и полностью отдавшись страсти охоты, метнул в него находящийся в руке камень. На этот раз камень попал точно в цель, и Сашка, схватившись за голову, остановился на мгновение и присел, оглянувшись на своих преследователей. Митя тоже остановился и испугавшись тому, что все таки попал в цель, растерянно смотрел на свою жертву. Ребята, бежавшие за ним не на мгновение не останавливаясь, обогнав его, устремились в направлении Сашки. Он, убрав руку и посмотрев на нее, увидел там следы крови. И словно чувствуя, кто стал виновником его раны, посмотрел сквозь бегущих на него подростков прямо на Митю. Мите показалось, что он прочел в этом взгляде все: и обиду, и боль, и укоризну. Но погоня приближалась и Сашка вскочив, юркнул в пробоину внизу бетонной стены, опять сумев оторваться от своих преследователей.

- Айда! Ты молодец – попал! Что стал? Побежали за ним, - сказала, пробегая около него, запыхавшаяся Наташа и не останавливаясь, прямо направилась к бетонной дыре, в которую вслед за Сашкой прошмыгнули и гнавшиеся за ним ребята.
Что делать? Митя все еще пораженный своим попаданием, все же не хотел ни на минуту разлучаться с Наташей и поэтому, даже толком не соображая, что делает, побежал вслед за ней. Он пролез в этот бетонный лаз, ни Сашки, ни ребят, уже не было видно, лишь Наташа тихонько кралась и оглядывала помещение, осторожно, стараясь не шуметь и не наступать на щебень и бетонную крошку.

- А – а ! Вот он! – то и дело слышались крики ребят, но каждый раз затихали, видно что Сашка вновь и вновь успевал уйти от погони и раствориться среди развалин.

Сашка уже изрядно устал бегать и скрываться от погони. Ему на глаза попалась лежащая на полу доска, испещренная ржавыми и изогнутыми гвоздями. Он поднял ее и крепко сжал в левой руке, скорее чтобы испугать ее видом своих противников, чем действительно пустить ее вход. Ему на глаза попался какой-то укромный и затемненный уголок, и он решил в нем укрыться. Сашка сидел затаив дыхание и потирал ладонью свой разбитый затылок.

Митя и Наташа по-прежнему шли рука об руку и осторожно заглядывали в комнаты. То и дело, поглядывая друг на друга и улыбаясь. Сашка слышал, как они подходили к его укрытию. И когда они подошли вплотную к закутку, в котором он скрывался, а Митино лицо показалось из-за угла… Сашка, как загнанная зверушка выскочил перед ними, и что есть силы, замахнулся на Митю своей дубиной.

- А-а-а! убью!.. – прокричал он весь, трусясь и содрогаясь, с широко открытыми и выпученными глазами.

Митька от такой неожиданности испугался и побелел, словно увидел привидение, стал пятиться назад и, запнувшись об кирпич, бухнулся назад, на свою пятую точку. Сашка смотрел на своего поверженного противника и, вспомнив свою разбитую голову, что есть силы, размахнулся находящейся в руке палкой, грозясь нанести ею страшный и сокрушительный удар. Он, даже показывая решимость, зажмурил глаза; зажмурилась и закрыла лицо ладонями и Наташа; зажмурился и Митя. И здесь произошло, то чего никто не ожидал: ни Сашка, ни Наташа, ни даже сам Митя – он заплакал. У Мити сдали нервы и он выставив вперед свои руки, как бы защищаясь от ожидаемого удара, заплакал и запричитал:

- Не надо Саш!.. Я больше не буду!.. Пожалуйста, не бей меня!

Сашка растерявшись, еще немного поколебался: в его глазах сначала вспыхнул гнев, потом недоверие, потом снова гнев и даже какое-то подобие злорадства, в итоге, в его взгляде, промелькнуло что-то напоминающее жалость и сострадание к поверженному врагу. Увидев бежавших на крик парубков, он швырнул доску на встречу им, и подбежав к подоконнику,- запрыгнул на него, а потом спрыгнул вниз. Ребята подбежали к окну:

- Эх! Ушёл! – раздались голоса. Несколько человек швырнули камни в заросли клена и сирени, напротив окна, туда, где мгновения назад скрылся, немного прихрамывая, Сашка.

-Эх ты казак! – смеялись ребята, обступив Митьку.

- Гляньте пацаны, он там случайно не обделался? – смеялся Женька.

А Митька не знал, куда и глаз деть, боясь посмотреть в глаза товарищам, словно страшась прочитать в них себе приговор. Лишь раз, мельком, он взглянул на Наташу, которая смеялась вместе со всеми, и ему показалось, что в них, - в этих самых красивых и замечательных для него глазах на всем белом свете, - он прочел то, что боялся прочитать в глазах своих сотоварищей: «Трус!» - говорили они, и это был самый страшный приговор, который он мог себе даже представить. И если бы люди действительно имели возможность проваливаться от стыда в нужный момент под землю, то он ни на секунду не сомневаясь, с радостью воспользовался этой возможностью.
После всего происшедшего, Митя разнервничавшись и испереживавшись, вдоволь натерпевшись насмешек от сверстников и для того чтобы хоть как-то сгладить неприятное впечатление, уже не смог или попросту не захотел отказаться от протянутой бутылки пива. Через два-три часа, он уже изрядно охмелевший, заливший свой стыд и позор алкоголем, оставил своих старых знакомых ровно на том самом месте, где встретил их, возвращаясь из монастыря и нетвердой, шатающейся походкой отправился домой.

На прощание он лишь мельком, на мгновение, взглянул в глаза Наташи, и ему вновь показалось, что там также неумолимо читался его приговор: «Трус!» Опустив голову, он тихо брел через выгон и в какой-то момент от стыда просто взял и заплакал. Ему было и больно, и жалко, и себя, и даже Сашку-дурачка. Он все задавал и задавал себе все те же проклятые вопросы: зачем он поддался общественному мнению и участвовал в этой низости? Зачем он такой неудалый? Почему он не может так же бездумно и легко делать то, что делают другие? Зачем и почему именно его так мучает совесть? Почему за каждую свою подлость он всегда неминуемо получает справедливую расплату? Как ему жить в этом мире? Почему Наташа досталась этому злобному Женьке? «Злобному Женьке?! – говорил он сам себе, не скрывая на себя досады. – Он может и злобный, по своей глупости… А ты злобный по своим трусости и подлости!!! Нет!.. я не такой, мне жалко Сашку! Ты из жалости в него камни бросаешь? – говорил ему внутренний голос. – Я просто хочу быть – как все! – Осторожней с пожеланиями, они порой имеют свойства исполняться! Ты хочешь быть глупым и злым? – Нет! я просто хочу, чтобы Наташа меня любила! – А зачем она тебе? Вдруг она такая же, как все? Да и будет ли она любить труса? – Она не может быть такой как все!... Она красивая!

Глупый, бедный, слабый мальчик, ты еще ничего не понимаешь, что это там такое ворочалось внутри тебя: в голове, в сердце, в твоей душе, как маленький, склизкий и не усыпающий червячок. И он в который раз, тем чаще, чем приближалось к нему его взрослость, - подавил в себе, насколько это было возможно, этот внутренний голос; голос который призывал его быть настоящим, а не таким – как все!
Митя пришел домой, подходя к дому, изо всех сил постарался взять себя в руки, чтобы родители не заметили его состояния. Но никто, ничего не заметил: отец, придя с работы в стельку пьяным и вдоволь накричавшись с женою, крепко спал, только иногда прерывая свой сон вскрикиваниями, постаныванием и матерщиной, словно там во сне его кто-то жутко пытал. Рядом с диваном, на котором он спал, валялся желтый жилет железнодорожника – путейца. А мать, совсем заработавшись по дому, и не могла ничего заметить, потому что была полностью погружена в дела хозяйства и в саму себя, - в свою горькую и тяжелую жизнь. Заметив сына, она словно находясь в каком-то погребе, в подземелье, лишь на миг, выглянув оттуда, безучастно спросила:

- Ты где так долго пропадал?

- Так… ребят встретил, - промямлил Митя себе под нос и, стараясь не глядеть на мать, сразу направился к себе в комнату.

- Иди, поешь, - услышал он голос матери.

- Я не хочу, - ответил подросток и завалившись на свою кровать – крепко заснул.

Часть третья

Сашка-дурак

У Сашки Дурачка, как его звали в деревне, была задержка в развитии. Ему уже стукнуло семнадцать лет, а по своему развитию он все еще оставался совершенным ребенком: лет восьми-десяти, а то и моложе. Он до сих пор любил играть в солдатики и машинки, чего не делали даже дети этого возраста, предпочитая им компьютерные игры, - впрочем, и их он тоже любил и более всего всевозможные стрелялки и путешествия. Когда дети ему иной раз разрешали поиграть с ними на улице в войнушку или погонять мяч, то Сашка Дурак чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Но чаще всего к нему все же относились презрительно и снисходительно или даже с некой злобой и поэтому он сторонился детей, хотя и тянулся к ним, всей совей душой, - наблюдая за их играми со стороны. Порой он и сам становился объектом их игры и агрессии, как это было в развалинах старого сельсовета, тогда его начинали дразнить и преследовать, иногда швыряя в него палки, камни или снежки, преследуя и дразнясь, а потом, раздразнив его, с тем же азартом убегали от него, крича и визжа от восторга. Девушки ему нравились тоже, но они только насмехались над ним и поэтому он боялся их более всего. Впрочем, мало кто постоянно не подтрунивал или не издевался над ним и поэтому Сашка при всей своей природной открытости и доброте, вынужден был таиться и закрываться от всех: с одной стороны надеясь на благосклонность и доброжелательность окружающих, а с другой, постоянно ожидая от них подвоха и получая взамен - зло, насмешки и надругательства.

Сашка очень переживал, что редко кто из детей соглашался принимать его в свои игры. Его ровесники были ему мало интересны, а подростки возраста Мити только подкалывали и смеялись над ним, но долго не позволяли находится в своей компании. Но именно эта возрастная категория более всего и была по душе Саши, еще не взрослые, но уже по своим интересам, поведению и манере держаться, они как бы подчеркивали и показывали всем своим видом, что, мол, мы то уже большие и не вам нас учить, как нам нужно жить. Он часто ходил к развалинам и, спрятавшись где-нибудь в кустах, подолгу наблюдал за ними из своего укрытия, более всего в жизни мечтая, оказаться среди них. Иногда он прокрадывался к ним со стороны развалин сельсовета, и тогда затаившись на втором этаже, ему было хорошо слышно все их речи, шутки и заразительный громкий смех. Но в тот раз он что-то расслабился и, потеряв бдительность, оступившись, случайно толкнул ногой кусок кирпича, который провалился в расселину и с грохотом обрушился на пол. Именно эта компания более всего и занимала Сашку, и казалось ему самой достойной и веселой. Особенно же ему нравился Митя, наверное, он чувствовал в нем какую-то особость, что он тоже, как и Сашка не такой как все остальные дети. Он часто видел Митю в одиночестве, особенно последние год или два, и заметил что он, наверное, один из всех детей станицы с какой-то радостью и энтузиазмом посещает монастырь и подолгу общается там с Евдокимом. Саша тоже несколько раз встречался с этим человеком, и Евдоким произвел на него положительное впечатление. В отличие от остальных взрослых и даже детей, Саша не увидел в Евдокиме никакого высокомерного отношения к себе. Евдоким разговаривал с ним словно равный с равным, без сюсюканья и усмешек, и Саше это понравилось, он сразу почувствовал себя взрослым и самодостаточным. Но Саша так и не сблизился с Евдокимом, потому что в монастыре бывал очень редко. Отношение его родителей к церкви, да и вообще к религии, было не то чтобы скептическое – а откровенно враждебное и презрительное. Его родители, не раз разговаривая между собой, высказывались о Боге и Его мироздании, укоризненно и претенциозно: «если Бог есть, то почему в мире столько зла?», «религия это способ и инструмент управления массами», «мы что зря институты кончали, чтобы потом еще заниматься этим мракобесием?» и все в таком роде, и так далее, и тому подобное. Но главное, что заметил бы во всех этих претензиях и умозаключениях внимательный наблюдатель, это обида: если Ты существуешь на самом деле, то как Ты мог поступить так с нашим ребенком?! Сашка слышал все эти разговоры своих родителей и они западали в его душу, в подсознание, и он уже не мог смотреть на возвышающиеся над Доном купола и кресты, без чувства недоверия и некой внутренне ощущаемой лжи.
Однажды оказавшись в монастыре и встретив там Евдокима, Сашка совершенно бесхитростно спросил у него:

- Дядь, а родители говорят, что у вас здесь одни лжецы и дураки?..

Евдоким улыбнулся и немного подумав, ответил:

- Ну-у, а-то неж!.. Разве умный, правдивый человек может верить в любовь и считать ее главной целью и ценностью жизни?.. – потом ухмыляясь, поинтересовался.
– Вот ты Саш родителей своих любишь?

- Да, - закивал Саша.

- Ну вот эта любовь в тебе и есть проявление Бога. Жить ради кого-то, а если будет нужно, то и умереть ради него, вот эта любовь и есть Бог!

И немного подумав, посмотрев на Сашку, как бы взвешивая – стоит не стоит, поймет не поймет, добавил:

- Нет больше той любви, как кто положит душу свою за други своя! Живи ради других и будешь с Богом, а Бог будет с тобой. Понимаешь?

- Понимаю.., - ответил он кивая и задал новый вопрос: - А в церковь ходить нужно обязательно?

- В церковь?.. В церковь ходить и нужно и обязательно… Но нужно и родителей слушаться и любить. Вот если будешь делать и то и другое. И самое главное любить папку с мамкой и не расстраивать, вот тогда и все у тебя в жизни будет, так как нужно. А там Бог даст, и все остальное приложится: как, чего и куда…

Сашка не очень понял последние слова, но слова о Боге который есть любовь и в ней проявляется, ему понравились, и он уже ходил и мечтал. Как будет всю свою жизнь жить ради других и отдаст за них свою жизнь. Но думать о смерти, было как-то странно и непривычно, да и совсем не хотелось. Поэтому Сашка решил, что будет просто жить ради других. Но с чего начать и как это сделать не знал, а поэтому – жил как прежде, жил – как живется.

Родители Сашки были местной, сельской интеллигенцией и души не чаяли в своем сыне. Окружающий мир был настроен по отношению к нему агрессивно и грубо и они всеми силами старались компенсировать это своей любовью, окружая его заботой, дабы он ни в чем не чувствовал недостатка или какой-либо нужды. Они конечно ничего не знали о контактах Саши с Евдокимом, о его мыслях после этого и где он пропадал, порой часами, наблюдая из кустов, за компанией подростков и их уже совсем небезобидными «играми»: курением сигарет и травки, питьем пива и прочими увлечениями сопутствующими времяпровождению трудных подростков.

В тот день, когда он пришел домой хромая, потому что убегая от подростков немного неудачно приземлился, когда спрыгнул со второго этажа на строительный мусор под окном, его мать увидев подранного и хромающего сына – ахнула.

- Как же тебя угораздило? Где? Кто тебя обидел? Опять с мальчишками связался? Как же им не стыдно?!! – возмущалась она, охая и ахая и промывая перекисью водорода запекшуюся на затылке сына рану.

Подошел отец, и осмотрев голову, а за тем ногу, сделал заключение:

- Ничего страшного… Просто ушиб…

«Ушиб ушибом, а больно!» - думал про себя Сашка. А уже вечером с перебинтованной головой и слегка прихрамывая, горделиво хвастался перед малышами:

- У меня у-у-уши-и-иб! – и прикладывал руку к голове.

«У-у-ши-иб!» - растягивал он по слогам, мысленно, вновь и вновь. И ему казалось, что от этого слова веяло каким-то героизмом и войной,- очень уж звучным и значительным оно показалось Саше.

Накануне он в общих чертах рассказал своим родителям о том, что случилось, его мама Ольга Владимировна долго возмущалась и в итоге решила отправиться к родителям Мити. Когда они показались на пороге их хаты и, Ольга Владимировна спросив Митю, в двух словах обрисовала картину происшедшего, то мама Мити прошла к нему в комнату и, растолкав спящего сына, позвала его в зал, где сгорая от негодования и возмущения, их нетерпеливо дожидалась родительница Саши и сам Саша. Когда Митя вошел в комнату и увидел Сашку и его мать, то он сразу превратился в жертву, по всему его виду казалось, что это он пострадал от хулиганов, а ни бедный Сашка с перевязанной от его попадания камнем головой.

- Как вам не стыдно?! – говорила мать Сашки. – Он же больной, несчастный ребенок!..

Слушая ее, Митьки захотелось от стыда провалиться сквозь землю, и он, извиняясь за содеянное вдруг неожиданно даже для самого себя, услышал, как задрожал его собственный голос, а на глаза предательски навернулись слезы.

- Если бы я еще знала, кто его поранил, метнув в него камень?.. Я бы на этого зверя заявления написала, пусть бы в тюрьме посидел, подумал, глядишь и одумался!

При этих словах Митька опустил свою голову еще ниже и мельком бросил свой затравленный взгляд на Сашку, но тот на него не смотрел, а лишь всхлипывая, глядел куда-то в пол перед собой. Он тоже плакал, потому что ему было жаль и себя, и своих родителей, и даже Митьку и его друзей: бедный человек, его сердце было переполнено добротой настолько же, насколько океан переполнен водою. Да и сам Митя, поняв, что Саша хотя и догадывался, что это именно он попал в него камнем, но родителям об этом ничего не сказал. И это его великодушие задевало Митю за живое более, чем любые обличения со стороны, - он понял что теперь он даже обязан Сашке и в его сердце начинали всходить ростки благодарности и уважения к этому презираемому всеми его друзьями человеку.

Позднее уже разговаривая с Евдокимом, Митя тоже испытал похожее чувство стыда и жалости, - и к Сашке, и к самому себе. А Евдоким в это время монотонным нравоучительным голосом читал ему нотацию:

- Как тебе не стыдно?! Ну, ладно эти безголовые, но ты же книги читаешь?! в храм ходишь! Мы с тобой столько обо всем переговорили, а ты такое вытворяешь?!..

И Митька вновь почувствовал, как у него на глаза навернулись слезы. А увидев в отдалении Сашку, он поспешил побыстрее распрощаться с Евдокимом, чтобы не столкнуться с Саней лицом к лицу, - Мити было очень стыдно смотреть в Сашины глаза. И он не глядя на него, и не оборачиваясь, зашагал в сторону станицы.
Идя по тропинке вдоль дворов, он встретил Женьку и его отца: они перебирали старенький мотоцикл «Днепр».

- Здорово! – протянул и пожал он руку Женьке, а потом и его отцу.

- Здорово Митяй! К тебе ни прибегала мать этого дебила?..

- Да.., - опустил глаза Митя, вспомнив и свои слезы, и свои чувства, во время этого свидания.

- К нам тоже приходила, - заулыбался Женька. – Батя дал им, показал им почем в Китае майонез!..

И Женька расплылся в горделивой самодовольной улыбке. Дядь Саша, отец Женьки, был этаким местным силачом, он презрительно хмыкнул и, обращаясь к Мите, как бы подтверждая то, что с ним шутки плохи сказал:

- Прибежала баба тупая, открыла пасть и кричит «у меня сын больной ребенок, а его обижают!» Да ты дура своего дурака на цепи держать должна!.. Он сам пес одичавший на людей бросается, того и гляди укусит и бешенством от него заразишься! – И немного подумав, добавил: - А вы глядите тоже будьте поосторожнее, а-то эти придурки интеллигентные на вас заяву накатают!

Женька просто расцвел от гордости за своего крутого отца, который за словом в карман не лезет и в обиду не даст ни себя, ни его. А Митька, улыбнувшись, подыгрывая им, поспешил поскорее с ними распрощаться и словно облитый ушатом холодной воды, направился в сторону своего дома, испытывая дикий стыд и за себя и за них. Всю дорогу до своей калитки, он материл себя последними словами, которые только знал и слышал от отца и от друзей и, вспомнив Евдокима, определил сам себя как последнюю станичную бабу.

Часть четвертая

Отцы и дети

Ольга Владимировна и Сергей Владимирович, родители Сашки-дурачка, были люди образованные – местная интеллигенция и имели то ли по два, то по три высших образования. Если бы им в молодости сказали, что они станут селянами и будут доживать свой век в тихой деревенской глуши, то они бы конечно не за что в это не поверили. Но художница-судьба далеко не всегда изображает на холсте жизни именно ту картину, которую мы хотели или к которой мы когда-то стремились. Поэтому человек порой, после всевозможных жизненных мытарств может оказаться в таком месте и в таких обстоятельствах, о которых не то чтобы не мечтал, но даже не мог себе такое представить и в самом страшном и кошмарном сне. Все мысли и мечты Ольги и Сергея были связаны с городом и научной и преподавательской деятельностью: они учились и работали, получали образование и преподавали, зарабатывали пусть небольшие, но свои кровные деньги. Они строили много планов и много мечтали, и в этих планах довольно долгое время не было места никому кроме них самих, в том числе и их возможным будущим детям. И только на пятом десятке, после пяти прерываний жизни в результате незапланированных беременностей, Ольга и Сергей решили оставить после себя хоть что-то живое, помимо диссертаций и облигаций. Но здесь в их четко размеренную жизнь вмешался его величество случай…
Они никогда не то чтобы не отличались религиозностью, но даже скорее бахвалились своими атеистическими воззрениями на мир и на человека. Ольга Владимировна забеременела и их совместной радости не была предела. И здесь тоже все прошло по заранее спроектированному плану, они решили что пора и как по мановению руки – случилась беременность. Она протекала вполне благополучно, но Ольга Владимировна от чего-то все никак не находила себе места. В ее душе словно поселился какой-то червячок, который постоянно копошился там внутри у сердца и навевал какую-то непонятную и неприятную тревогу, с которой Ольга как человек, имеющий логическое и рациональное мышление старалась бороться с помощью единственного несомненного орудия для каждого мыслящего человека – т.е. разума. Она убеждала себя, что это естественная тревога для любой беременной женщины связанная с гормональными, физиологическими и анатомическими процессами и изменениями, протекающими в ее организме. Но тревога почему-то не уменьшалась, а с каждой новым днем все увеличивалась. И Ольга, поддавшись уговорам соседской старушки и тайком от мужа (чтобы не засмеял), даже осмелилась пару раз зайти в церковь и поставить свечку за себя и за будущего ребенка. Молиться она не могла, да и не умела, а вот ради успокоения «чем черт не шутит?!» зайдя в церковь все же что-то пошептала, обращаясь к какому-то святому, изображенному на старой почерневшей от времени иконе. На этом ее общения с потусторонними силами и ограничилось.
Она всю свою беременность промечтала, как будет растить сына, перелопатила горы педагогической литературы и уже всерьез решила воспитать гения, как минимум профессора каких-либо наук, но гений почему-то не случился - и родился Сашка. В начале все было хорошо и родители никак не могли нарадоваться на свое чадо, но со временем становилось все очевиднее то, что Сашка не то чтобы не стал обгонять своих сверстников в своем развитии, а наоборот в какой-то момент стало ясно, что ребенок стал отставать в своем развитии и в пять лет он не только не писал стихи, не сочинял музыку и не решал достаточно сложных для своего возраста математических задачек – он даже не проронил ни одного слова. В конце концов, для них как гром среди ясного неба прогремел диагноз… - он на всю жизнь останется ребенком. Сашка, конечно, заговорил, но это произошло не в два или в три и даже не в пять лет, он начал понемногу разговаривать только к семи годам, когда его сверстники уже ходили в первый класс и начинали делать свои первые робкие шаги в области науки образования и просвещения.

Ольге Владимировне и Сергею Владимировичу пришлось очень трудно, тяжело и несладко, с самого начала, когда только-только у них появился Саша, ведь это был их первый ребенок, который вынудил их оторваться от уже привычной для них полной сосредоточенности на своем внутреннем мире и своих душевных и профессиональных обязанностях – интересах. Он заставил их вспомнить, что этот мир не ограничивается только собою любимыми и в нем есть такие предметы и моменты, которые не только предполагают поглощение и наслаждение, но еще и требуют жертвования своими интересами и даже полной самоотдачи.

Только теперь Ольга Владимировна поняла, что хранительница очага, домохозяйка, кормилица и нянька, это ни какой-то там анахронизм и пережиток прошлого, но ежедневный и тяжелый труд, который требует огромной жизненной и душевной силы, и даже тихого и часто незаметного для других героизма. А ранее она насмехалась над домохозяйками и многодетными матерями, считая их лентяйками и тунеядцами, которые рожают и сидят дома от лени и потому что им нечего принести в мир от внутренней пустоты. После бессонных ночей, пеленок, врачей и прочих материнских обязанностей, она уже точно знала, что самая важная, почетная и святая обязанность и привилегия, почти каждой женщины, это, безусловно – МАТЕРИНСТВО! Все остальное с той или иной долей отклонения и вероятной возможности, всего лишь единичные случаи и частные исключения.

Позднее Ольга и Сергей стали возить Сашу в специализированную школу-интернат для детей с особенностями в развитии. И хотя Саша был высокий ростом, но щуплый, застенчивый и добродушный, он и там часто подвергался нападкам со стороны других детей; а уж на улице возле дома его прогулки вообще редко оканчивались без каких-либо эксцессов. В этой постоянной борьбе с миром за своего ребенка, и Сергей Владимирович, а более всего Ольга Владимировна, сразу как-то осунулись и постарели, став чрезмерно раздражительными и нервозными. Везде, всегда и во всем им стало казаться, что все окружающие настроены в отношении них агрессивно и недоброжелательно, смеются или стараются обидеть их сына. Показательным был один из случаев, когда Ольга Владимировна прогуливалась по скверу держа Сашу за руку, и они, проходя мимо школы, увидели группу смеющихся подростков, несколько ребят поглядели в их сторону не переставая при этом улыбаться и Ольгу словно кто-то ущипнул за бок и подменил: она будучи спокойной, уравновешенной и интеллигентной женщиной,- вдруг вскипела, внутри поднялась бездна негодования и обиды и она набросились на них с бранью и проклятиями. Ребята словно обомлели и, растерявшись непонимающе смотрели, то на Ольгу, то на Сашу, не зная, что и сказать в свое оправдание. Лишь один из них попытался оправдаться и робко и застенчиво пролепетал:

- Женщина, честное слово мы не с вас!.. Мы так просто, между собой…

Но она уже это не слышала и сжав Сашину руку до боли, так что он аж немного вскрикнул, быстрым шагом направилась прочь от ошарашенных происшедшим подростков. А вечером вернувшемуся с работы Сергею Владимировичу, плача и негодуя, поведала еще об одной нанесенной ей и их сыну обиде.

- Так может они и не с него? Просто так совпало… Ребята друг другу байки травили, а вы мимо проходили, вот они на вас и посмотрели… А тебе просто показалось.

- Показалось?! – накинулась Ольга на мужа. – Показалось?! Может у меня вообще галлюцинации по-твоему начались? Всё мне только кажется?

- Ладно-ладно, успокойся, - сказал виновато Сергей Владимирович и примирительно добавил: - Что поделаешь? Мы, люди, часто бываем, жестоки и несправедливы! Нужно быть мудрее и спокойнее относится к человеческой глупости – всех не переделаешь на свой лад.

- Давай куда-нибудь уедем, - прошептала тогда Ольга, уткнувшись в его грудь.

- Куда? – спросил он устало.

- Я не знаю, ну куда-нибудь, хоть в деревню, - ответила она, успокаиваясь, и до поры до времени они более не возвращались к этому вопросу.

Ольга Владимировна, которая никогда не отличалась религиозностью, да и за всю свою жизнь почти никогда о Боге и не вспоминала – теперь вспомнила. И вспомнила отнюдь не из-за чувства благодарности, а наоборот: она вспомнила, как пару раз во время беременности заходила в храм и ставила там тайком от мужа свечки или мысленно пыталась обратиться и поговорить с этой неведомой и непонятной для нее силой. И что из всего этого получилось? Результат был совершенно противоположный, от того, на который она рассчитывала! И она прокляла, прокляла все: бога и его идею, мир и мироздание, жизнь и окружающую ее действительность. Она прокляла даже себя за то, что в трудную минуту смалодушничала и словно темная и тупая крестьянка поплелась в этот храм ставить свечки Ему, этому неведомому Богу. Как она могла опуститься до такой безрассудной глупости, на которую может быть способна только темная и необразованная чернь?! Теперь она испытывала даже некоторую злобу на себя, которая позднее переросла в злобу в отношении Бога и вообще любой религии, да и любого проявления религиозности в принципе.

- Как так?! Как и почему это могло случиться и случилось именно со мной и с моим ребенком?! Никакого бога нет! не может и не должно быть! – думала она наедине с собой.

Ведь она, Ольга Владимировна, не тупая и необразованная крестьянка, у которой и разума почти нет, а высокообразованная и просвещенная дама, с которой так глупо, жестоко и несправедливо, а главное нагло – поступать просто нельзя! А потому ни то чтобы Бога, но даже его идеи в природе просто быть не может в принципе, - потому как это немыслимо, нелогично и несправедливо! Если бы Бог существовал, то Он прежде чем что-то сделать обратился к ней и, конечно же, не посмел поступать с ней по-своему произволению, как Ему заблагорассудиться! Ведь с таким умным и хорошим человеком, как Ольга Владимировна, прежде чем что-то сделать, нужно посоветоваться, прийти к компромиссу, в конце концов, мы же все люди образованные?!! Примерно так думала или скорее чувствовала Ольга Владимировна, своим возмущенным и уязвленным сердцем.

А в это время, даже не посоветовавшись с женой, Сергей Владимирович написал заявление об уходе и совсем как Всевышний поставил ее перед фактом: они уезжают жить на его малую родину. Потому как Саши там будет лучше, а им пора отдохнуть от городской сутолоки и пожить в свое удовольствие, на свежем воздухе, среди деревенской тиши и благодати. Делать уже было нечего, в конце концов, она и сама об этом говорила, и она не без тревоги, но согласилась.

В деревне они уже прожили более десяти лет и за это время, в каком-то смысле свыклись и сжились, и с новым местом, и с новой жизнью. Ольга Владимировна даже успела немного поработать в школе, но с наступлением пенсии решила не продолжать более свой трудовой стаж и посвятить себя и все свое свободное время семье и огороду. Тем более что к последнему она открыла у себя даже некий талант и с удовольствием готова была часами ковыряться в грядках, вполне отвлекаясь этим и забывая о жизненных проблемах и заботах.

Еще подходя к дому, Митька услышал крики – это опять скандалили между собой его родители. Он намеревался тихо и незаметно проскочить к себе в комнатушку, но навстречу к нему выскочила из хаты мать.

- Сын я к тетке… Пойдешь со мной? Этот опять где-то нажрался и проходу не дает…

- Не-е мам, я чуть что, позднее приду.

- Ну, как знаешь. – И мать скрылась за воротами, хлопнув на прощание дверью калитки.

Митька зашел в хату почти крадучись и уже хотел побыстрее проскочить в свою комнату, как услышал с кухни голос отца:

- Мить!..

«Только не это!» - пронеслось у него в голове, ну делать было нечего, и он вошел в кухню. Отец сидел, облокотившись локтем, на стол; пред ним стояла начатая трехлитровая банка самогона, а в большой железной миске лежали бочковые огурцы.

- Садись, - кивнул отец на стул, стоявший за столом напротив него.

- Мать опять к брату убежала.., - то ли спрашивая, то ли утверждая, процедил он сквозь зубы.

- Сказала, что да, - ответил ему Митя.

Отец наполнил до половины граненый стакан и, громко выдохнув, сморщив в отвращении лицо, выпил: - Ох, и гадкий самогон нынче пошел,- заключил он, содрогаясь всем телом. – Хоть сам гнать начинай. Ты не будешь? – улыбаясь, спросил он у сына, то ли в шутку, то ли в серьез и посмотрел в него испытующим взглядом.

- Нет, - поспешно завертел головой Митя.

- Правильно! Рано еще, - одобрил его отец. И спросил: - А что учительница прибегала? Я сквозь сон что-то слышал, да не разобрал…

- Да так, - вздохнул Митя. – сына мы ее обидели, Сашку-дурачка.

«Дух-хух!» - раздался стук кулака по столу, посуда на столе подпрыгнула и зазвенела, а пару бочковых огурцов выскочили из миски. Митька аж зажмурился. – Вы что отморозки, вообще по охренели?! Он же больной!.. – лицо Митькиного отца выразило возмущение и недоумение. – Может мне тебя кнутом отходить?! – разгорячился он. – Это как же нужно совесть потерять, чтобы больного человека обижать?!

Митька не на шутку перепугался. Он не ожидал от своего отца такой реакции. Надо сказать, что Митька толком то и не знал своего родителя, - ни его убеждений, ни его ценностей, ни его мировоззрения. Сколько Митька себя помнил, отец всегда пил и скандалил, а больше что-то ничего и не запомнилось из жизни отца, - маты, ругань и бутылка, вот все что ассоциировалось в голове у Мити с его отцом. Словно внутри мальчика образ отца давно слился с пьянством настолько, что второе уже почти полностью заместило и вытеснило собой первое. Единственное поучение которой помнил и слышал иногда от отца Митя, это необходимость учиться, дабы не махать всю жизнь кувалдой, как отец. А здесь такое?!..

- Впрочем, я сам виноват, - сказал неожиданно Виктор, внимательно вглядываясь в сына.- Нужно было воспитывать тебя, а я в водке захлебнулся, и жизнь свою в ней утопил. – И немного подумав, добавил: - Запомни! Никогда не обижай слабых и не рой никому ям. Ты вот с дядькой со своим Евдокимом якшаешься порой. Он мужик конечно чудной, но неплохой. Неужели он тебя в своей колокольне, так ничему и не научил? Ведь у них там в религии тоже нельзя слабых обижать?.. Ну да ладно, я в этом деле не силен, только вот послушай мой жизненный опыт. Никакое зло просто так не пропадает! Будешь людям ямы рыть, рано или поздно сам в такую яму и попадешь. Обижая тех, кто слабее тебя, ты показываешь не силу, а слабость и трусость. Какое же здесь геройство, если ты обижаешь тех, кто слабее тебя? Ты обидь того кто сильнее тебя и тогда действительно покажешь и силу и смелость. Обидеть мышь любой может! А ты схлестнись силой с медведем, вот тогда и посмотрим кто ты на самом деле и что там у тебя внутри! Будь всегда человеком Мить – слабых не обижай, а перед сильными шею не гни. Это-то и будет настоящей силой, а не та паскудная слабость, которая только на первый взгляд силой кажется, а на самом деле склизкая и изворотливая слабость и шакалье приспособленчество. Как в мультике помнишь – а мы пойдем на север, а мы пойдем на север… - и Виктор презрительно сплюнул на пол сквозь зубы.

Здесь Митя не выдержал и вставил, невольно защищаясь: - А дядь Сережа сказал, что так этому дебилу и нужно. – Сказав это, он и сам почувствовал в своем сердце, в глубине своей души, всю несправедливость, глупость и жестокость такого утверждения, но не смог удержаться от защиты самого себя. Его задетое и защищающееся внутреннее «Я» не могло поступить иначе и он, чувствуя, что подличает, все же продолжал отпираться и, защищаясь, добавил: «Да он и сам в нас камни первый стал швырять!».

- Послушай сын, - вздохнул Виктор. – Послушай, что я тебе скажу. Твой дядь Сережа баба настоящая. Я тоже кстати баба и нытик, потому и заливаю внутреннею тоску этой дрянью. – и он кивнул в сторону банки с самогоном. – Но я знаю о своем бабстве. Многое вижу и понимаю, даже несмотря на вечно залитые сливы. А твой дядь Сережа?... Я его с детства знаю – мы погодки. Так вот у него понтов много, а внутри пусто. Он Мишки фермеру все детство подзатыльники отвешивал и ни во что не ставил, а теперь перед ним шею гнет, как баба последняя. Тьфу! Не люблю двуличность и лицемерие. – И он, выдохнув, налил себе еще пол стакана, и опять сморщившись и скривившись, выпил. Взяв со стола вывалившийся огурец и откусив кусок, бросил его в миску. Немного помолчав и подумав, сказал: - Ладно, все. На сегодня воспитание окончилось. Иди к себе, но помни… Помни этот разговор даже тогда, когда меня уже не будет. Всегда держи себя в руках и не превращайся в стадное животное. Не вой в кучу, никому не подвывай и никогда не обижай слабых! Всегда держи себя достойно и в руках. Иди ко мне…

Митя встал со стула и подошел к отцу. Виктор неожиданно и как-то даже стесняясь поцеловал сына в лоб и похлопав по плечу повторил: - Помни, даже когда меня уже не будет… Иди…

Митя шел к себе в комнату и думал: «Странный какой-то отец сегодня… Да и странные вещи он мне сегодня говорил, словно они с Евдокимом одну книжку прочли, а теперь каждый по-своему ее пересказывают».

- Эх, жестянка! – выдохнул Виктор, когда остался один. – Кто бы еще меня жизни научил?.. – и он, чему-то улыбнувшись, налил себе полный стакан и уже не морщась, выпил его целиком. – Его и так пьяный и затуманенный взгляд подернулся еще большей пеленой, а за ним зияла холодная тоска и безнадежная пустота. Он, взглянув в небо через занавеску окна и закурил. А вместе с дымом в него вползало безразличие ко всему, - к себе, к жизни, к сыну... И почувствовав пьянящую слабость и усталость, он, уронив голову на руки сложенные на столе и, провалился в забытье.

Часть пятая

Борьба

На следующий день Митька отправился в монастырь. Идя по дороге он еще издалека заметил какую-то фигуру, она шла в направлении его, прихрамывая – это был Сашка. Митька смутился: он знал, что сильно виноват перед Сашкой и, ему нужно попросить прощения, как-то искупить свою вину. Увидев Сашку, он изо всех сил напрягся, пытаясь подобрать подобающие слова для извинения: «Саш, я виноват… Нет! Саш я очень сильно виноват, перед тобой… Прости Саш, глупо получилось… Саш, я не знаю, как это могло случиться», - проносились в его мыслях слова сожаления, сочувствия и извинений. Вот он стал уже различать Сашкино лицо, которое Саша опустил, немного наклонив голову, словно прятал его от кого-то, - он тоже заметил Митю, и ему стало как-то неловко. Нет, он не испытывал к Мити, никаких отрицательных чувств и эмоций. Он, конечно, еще ничего не забыл, но в глубине своей души давно уже все и всем простил. Тем более что Евдоким сказал, что хорошо знает Митю и просто уверен, что он уже сильно раскаялся в содеянном и сам, наверное, переживает не меньше и даже намного больше о случившемся, чем сам Саша. Да и этот юноша, с умом ребенка, давно уже привык к несправедливости окружающих, которые его, конечно, не понимают, а потому и не принимают. Хотя Евдоким говорит, что это они все не нарочно, а просто, будучи сами очень больны, страдая и капризничая как малые дети, они по своей глупости и духовной слепоте, часто даже и не понимая, что они творят, причиняют боль и себе и окружающим, в том числе и бедному Саше. И Сашка понимал о чем говорит Евдоким, ведь он сам бывал несправедлив к родителям и особенно к маме; особенно когда простудиться и заболеет, тогда он становился очень капризным и раздражительным, и ничего с этим не мог поделать. Сейчас идя навстречу к Мите, Сашка даже чувствовал какую-то непонятную и плохо сознаваемую вину перед ним; он даже толком не смог бы и объяснить, с чем это связано, но он боялся посмотреть ему в глаза. Он как совсем маленький ребенок, который получил нагоняй от родителей, сам не зная за что, испытывал стыд и страх за содеянное, но не мог не объяснить, не сказать, чем он все-таки провинился: может он не должен был подсматривать? Может он не имел на это права? Может он, вообще, виноват уже тем, что он существует?!

В любом случае он чувствовал некую неловкость перед Митей, словно сам Саша был виноват уже тем, что поставил Митю в некое положение должника, вынуждая его оправдываться и извиняться перед ним. Поэтому когда они подошли друг к другу почти вплотную, то Саша, опустив лицо, так нагнул свою шею вперед, что со стороны могло показаться, будто он что-то ищет или разглядывает в траве или на дороге.

- Здравствуй Саш!.. – сказал Митя несмело.

- Здравствуй, - не глядя пробурчал Сашка и попытался, обогнув его скрыться.

- Постой Саш, - теряясь и краснея от стыда, начал Митя. – Я хотел сказать… То есть попросить…

Сашка остановился в небольшом отдалении от дороги и лишь на одно мгновение, кинув свой затравленный взгляд на Митьку, тут же уткнул его в землю, мысленно пряча от Мити там и свое лицо, словно дети, которые играют в прятки, закрывая свое лицо ладонями.

- Я хотел сказать.., - собравшись с силами начал, Митя более бодро и бегая глазами, подыскивая нужные слова, он увидел боковым зрением, что кто-то шел по направлению к ним, он оглянулся и увидел Наташу с ее мамой; они уже были не так далеко, и он отчетливо разглядел лицо Наташи – она улыбалась.
Митя, окончательно сконфузившись, потерял всякий дар речи и в ужасе подумал: «Что она подумает? и что она скажет?» Он так сразу разволновался, что начисто забыл о стоявшем напротив его Сашке, который усиленно прятал свой взгляд в траву и чего-то ждал.

- Ладно, потом поговорим.., - бросил ему Митя и, оставив его стоять одного посреди выгона, круто развернулся и поспешил в сторону монастыря, даже не дождавшись, Наташи с мамой, а наоборот, будто убегая от них.

Он все спешил вперед и его мучали стыд и совесть, ему казалось, что его поймали на месте какого-то преступления. Причем стыд перед Сашей ушел на второй план, а может быть и еще далее; теперь ему было стыдно и неудобно, прежде всего, перед Наташей: «Что она подумала? Как отреагировала когда увидела меня общающегося с Сашкой дурачком? Она наверно будет надо мной смеяться?». Думая так он и сам не заметил, как добрался до монастыря и, войдя в храм, забился в самый дальний угол, недалеко от клироса. Всю дорогу пока он сюда шел, ему казалось, что он чувствует на своей спине насмешливый и укоризненный взгляд Наташи и теперь не без некоторого страха и волнения, он стал дожидаться ее появления.

Вспомнив, что он находится в храме, Митя стал усиленно креститься и кланяться, словно его маленькая душа кричала во весь свой еще слабенький голосок. Но этот крик души внешне пестрый и раскрашенный, как праздничное облачение священников, внутри был еще очень слаб и не сосредоточен, в нем не было целостности и полноты, - это была еще душа ребенка. Митя в молитве буквально кричал всем своим маленьким сердцем, всей душой, но он был действительно еще слишком мал и не понимал, что мыслям и чувствам для выражения необходимы форма и направление, иначе они, вылетая, неорганизованные человеческой волей, просто рассеиваются и исчезают, как белый дым. Ну, наверное, всему свое время?! Да и не оттого ли, не стоит и сильно переживать за посмертную участь ребенка, потому что его «Я» еще толком не сформировалось и не обособилось, а следовательно ребенок еще и не имеет той свободы, используя которую человек способен делать сознательный выбор и этим отдалять или приближать себя к Богу. А значит, душа ребенка подобна парусу, куда подуют окружающие ее ветры, туда она и плывет, а ветры, это все мы, и конечно же Сам Господь Бог. Сформированное и созревшее «Я», это руль корабля и когда оно сформируется окончательно, то человек становится взрослым, и способен в той или иной степени принимать независимые и самостоятельные решения и направлять свой корабль сам, туда, куда зовет его, его душа, порой вопреки всем ветрам. Наверное, похожего состояния, - детской души, - ищут и монахи, да и вообще все те, кто решил посвятить себя Богу и вручить в Его руки свою душу и жизнь: «Господи, да будет во всем воля не моя, но Твоя!» Отказываясь от своей воли, от своего «Я», человек предоставляет себя, свою душу-парус, в руки дыхания Святого Духа.

Митька стоял, забившись в угол и сгорая от стыда, даже боялся посмотреть по сторонам. И вдруг среди молитв и песнопений, он услышал нежный девичий голос:

- Не помешаю?

- Нет!.. Конечно, нет! – растерялся он, увидев перед собою Наташу.

Она стала рядом с ним и стала разглядывать высокий, большой иконостас. Какое-то время она молчала, молчал и Митя. Несмотря на пение и молитвы, в его голове звенела пустота. Он думал и знал, что что-то нужно сказать, хотя бы несколько простых слов, ради приличия, но окончательно растерявшись и оробев, молчал будто рыба. Он вообще очень быстро робел перед девчонками и особенно перед теми, кто ему нравился, и это был именно этот случай. Он пытался найти в своей голове хоть какие-то мысли, но они словно рой мух разлетались в голове кто куда, и кружили там бессмысленно и бессвязно. Иногда улавливая из пространства восклицания: «Во имя Отца…» или «Слава Отцу…» или «Господи помилуй», Митя начинал рассеяно кланяться и креститься, но далее этих слов, он уже ни в силах был ничего ни понять, ни разобрать. Наташа же наоборот, поглядывая на его искоса и тоже иногда крестясь и кланяясь головой, но она в отличие от Мити не испытывала никакой робости и неудобства, которые так смущали душу Мити. Благодаря своей внешности и достаточно общительному характеру, она с самого раннего детства никогда не была обделена вниманием окружающих и прежде всего среди своих сверстников и тем более станичных мальчишек, которые чуть ли не поголовно были в нее влюблены. В ней уже достаточно давно проснулась женщина и поэтому она хорошо чувствовала и понимала, то влияние, которое она даже невольно оказывает на мальчишек и в данном случае на Митю. Ей было весело видеть его рассеяность и нерешительность. Видя, как Митя размашисто крестится и отвешивает поклоны, она ухмыльнулась и подумала, что он достаточно забавен и даже немного мил. А вспомнив как на днях он, испугавшись Сашки с палкой, буквально заголосил, она не сдержалась и прыснула захихикав. Митя обернулся на нее и увидев, как она с трудом сдерживает свой смех, тоже заулыбался и спросил:

- Что случилось?..

- Да нет, ничего… Просто вспомнилось кое-что, - уклонилась она от ответа. – Я тебе не мешаю?

- Нет! что ты?! – испугался он даже от одной ее такой мысли о том, что она может думать, что она ему мешает. – Мне самому немного скучно… Скорее бы уже служба закончилась! Надоело! – сказал он и сам не поверил тому, что услышал это от себя. Он сказал так, потому что боялся и стеснялся, что Наташа может подумать и посчитать его каким-то сумасшедшим верующим монашком. А ему хотелось, чтобы она видела в нем мужественного, взрослого и крутого парня, такого как Женька, как все и даже лучше всех; такого брутального мачо, который не нуждается ни в чьей помощи и тем более в помощи какой-то невидимой силы, даже если эта сила Сам Господь Бог.

- Да?... - поглядела она на него удивленно и недоверчиво. – А я думала, тебе нравится это?..

- Мне нравится, иногда, - вынужден был он признаться, поглядев, на как ему показалось сожалеющий, обращенный на него лик Христа, на иконостасе. – Но настроение бывает разное.

«Прости Господи!» - обратился Митя к Господу и со стыдом опустил взгляд не в силах стерпеть Его укоризненного взора, который неумолимо смотрел ему прямо в душу.

- Ну и, слава богу!.. – засмеялась она, - а то я думала, ты скоро в монахи подашься! – и она хихикнула, а Митя почувствовал, как у него от жара вспыхнуло и покраснело лицо.

- А о чем ты с Сашкой Дура.., - осеклась она, взглянув на иконостас. – О чем с Сашкой на дороге разговаривал?

Митька не знал, что и сказать и поэтому и поспешил отвесить низкий медленный поклон, как бы собираясь с силами и судорожно отыскивая ответа в своей голове. Выпрямившись, он неожиданно даже для самого себя выпалил:

- А ты не видела, что ли как он от меня шарахнулся? Это я ему сказал, что поймаю и убью!

Опять соврал! Но он уже не мог остановиться, раз сделав подлость, она словно пропасть начинает затягивать человека в свою бездну, в глубину, на самое дно. И чем больше человек врет, тем больше ему хочется продолжать это делать. Мити было очень стыдно обманывать; ему было стыдно вспоминать свой испуг и крик перед Сашей с палкой в руке, свои мольбы о пощаде на глазах у Наташи.

Он всегда мечтал побыть с ней наедине, и ведь побыл?! Но теперь ему казалось дико несправедливым, что именно в этот раз он повел себя так трусливо и гнусно, и опозорился перед Наташей, как визгливая и испуганная девчонка. Он вспоминал слова Евдокима о том, что ни что не происходит без воли Всемогущего Бога, а если так, то это Он поставил его, Митю, в такую, мягко говоря, неприглядную ситуацию?! Митя никак не мог или не хотел, связать все в своей голове и на его вере пока еще совсем незаметно для него самого, но уже появилась маленькая трещинка сомнения и недовольства.

Объявив о том, что он тогда на дороге остановился, чтобы припугнуть Сашку, он сделал важный вид и посмотрел на Наташу и их глаза встретились, Мити показалось, что он прочел в них недоверие, и сразу смутившись еще пуще прежнего, опустил глаза.

- А мне его жаль, - услышал вдруг Митя Наташин голос.

И Мити стало еще противнее от самого себя, он растерялся. Мало того, что ему и так было очень неприятно постоянно притворяться тем, кем на самом деле он не являлся, так теперь еще оказалось, что он избрал совершенно неправильную тактику для охмурения понравившейся ему девчонки. Это совершенно выбило его из колеи, и он приглушенным голосом впервые, наверное, за весь сегодняшний день, пока общался с Наташей, сказал ей правду:

- Мне тоже…

Служба подходила к своему окончанию и к чаше с Кровью и Телом Христа выстроилась немногочисленная вереница людей: несколько монахов и трутников, за ними немногочисленные паломники и в конце несколько станичных старушек и ни одного станичника. Все, как обычно! Евдоким окинул недовольным взглядом эту картину и глубоко вздохнув, перекрестился. Он заметил Митю еще в начале Литургии, и ему странным показалось то, что Митя как вроде избегает встречаться с ним взглядом, но потом, увидев их уже с Наташей, решил, что дело именно в ней – племянник просто его стесняется и боится, что он начнет над ним подтрунивать, увидев его с девочкой.

Когда Митя с Наташей и ее мамой уже выходили из храма их догнал Евдоким:

- Здравствуйте станичники! - обратился он к ним, приветливо улыбаясь.

- Здравствуй Евдоким! – сказала мама Наташи.

- Здравствуйте! – сказала сама она.

А Митька что-то вроде приветствия буркнул себе под нос и опустил глаза в землю. Евдоким заметил это и сказал посмеиваясь:

- Чтой то племянничек от меня лицо воротит? Али невесту свою от меня скрыть хочет?

И он улыбаясь, кинув взгляд на Митю, тут же перевел его на Наташу.

- А что Евдоким, может и вправду, еще породнимся? – засмеялась Наташина мама, и тоже кинув взгляд на Митю, вопросительно насмешливо взглянула на свою дочь.
Наташа тоже улыбалась, но и не думала прятать глаз, а весело и смело взглянула на Митьку. Он тоже взглянул на нее и, увидев как весело и благожелательно, Наташа реагирует на такие шутки взрослых, внутренне прямо расцвел и растянул свой рот в довольной и широкой улыбке.

- Пойдем Мить поговорить надо, - сказал Евдоким племяннику. И раскланявшись с мамой Наташи, увлек Митю за собою за угол храма. Митя на прощанье переглянулся с Наташей, и она ему игриво и подбадривающе подмигнула. Ему очень не хотелось с ней расставаться, и он с упоением думал, что еще какое-то время сможет наслаждаться ее присутствием, пока они будут добираться до станицы, а здесь Евдоким со своими разговорами!.. Но это подмигивание Наташи сразу сгладила неприятность расставания и он окрыленный ее вниманием, уже несколько бодрее поплелся вслед за дядькой. Митя пока еще недоросль и поскольку его отцу некогда заниматься своим сыном, начальство над ним взял Евдоким, но будет ли взрослее Митя слушать своего дядьку и покорно следовать за ним, - это еще большой вопрос? Они прошли по двору монастыря и скрылись в сарае, т.е. хозяйской постройке.

Евдоким стоял и молчал, облокотившись на перила и вглядываясь вдаль, там высоко-высоко в небе, где плывут величественные облака, прямо под ними, кружил, словно черный степной колдун коршун. Ему было видно и монастырь и раскинувшуюся немного в отдалении станицу и Великий Дон, исчезающий где-то за горизонтом. О чем он думал, кружа над этим раздольем? Что он там видел? Какие вещие картины он ведал из прошлого? Что предвидел в будущем? Возможно, глядя на то, как стоят против друг друга, станица, бывшая в советское время образцовым колхозом и монастырь, он думал о том, как близки и в то же время невероятно далеки друг от друга, два этих места. С одной стороны осколок Древней Святой Руси, устремленный своими проржавевшими куполами и крестами в небо; а с другой стороны остаток советского проекта, который мысленно устремлен в неведомое светлое будущее, а с другой стороны рассыпается и уходит в темную почву из мела и чернозема. Они стоят напротив, изветшавшие, но еще живые, близкие словно родственники, но далеки и непонимающие друг друга, часто конфликтующие между собой, как отцы и дети. И этот конфликт, это столкновение, своими метафизическими корнями, уходит далеко вглубь веков. Этот конфликт на Руси приобрел острые и ярко выраженные черты, еще на рубеже 17-18 веков и с той поры только нарастал и достигнул своего апогея в кровавом 20 веке, а его начало, смутно виднеется под сенью Эдемского сада.

- Двадцатый век! – заговорил вдруг Евдоким, словно обращаясь в никуда. - Это время великих свершений и столь же великих потрясений и катастроф! В начале этого века блудные дети, взбалмошные и несчастные базаровы, одержали верх и захватили власть. Они уничтожили почти всех, своих стариков и чуть было ни разрушили и ни уничтожили и весь дом своих предков, который те создавали, и созидали сотни веков до этого. Потом немного одумавшись, потихоньку, собираясь с силами и принося огромные жертвы из судеб и жизней народа, стали возводить на развалинах уцелевшего, новое здание. Чтобы потом, к концу 20 века, уже их внуки и дети, обвинив их в глупости и отсталости, вновь взяв всю власть в свои руки, принялись за новое переустройство с таким пылом и жаром, что здание опять почти разрушившись, похоронило под своими обломками несчетное количество жертв и чуть было ни рухнуло окончательно. И что теперь? Опять ждать очередных кровожадных мальчиков-идеалистов? Они уже потихоньку начинают шествовать по болотным площадям, тоскую о убиенных там атаманах и приготовляя к виселицам свои и чужие шейки-копейки. А все почему? Да потому что некому было сечь этих мальчиков-идеалистов! Вот и на Украине, почему бардак? Да потому, что во время не высекли этих самых мальчиков! В Париже, почему бардак? Потому что опять мальчиков не секут! Хорошо бить детей? Нет! Плохо! И если ты поднял руку на ребенка, значит, ты сам уже расписался в собственной глупости, значит, ты давно уже где-то недосмотрел! Ты виноват! Ну, так что же не трогать мальчиков? Пусть теперь все рушат и всех уничтожают? Нет! Так любовь не поступает! Их нужно сечь и останавливать! И ради них и ради других! Ибо последствия бездеятельности будут еще хуже, страшнее и ужаснее, чем разорванные в кровь задницы мальчиков-идеалистов. Пожалеешь такого мальчика, его задницу, он потом и тебе и всем окружающим шеи посворачивает! Истинная любовь и сострадание, это не потакание и вседозволенность! Любовь иногда, со стороны, может выглядеть страшно и жестоко, но она всегда ведет к благу. Кстати, эти идеалисты и с вами с сявками и урками тоже властью немного поделятся, дабы вы им помогли народ недовольный приструнить. Они уже так делали и когда церкви грабили и когда добро реквизировали и когда в лагерях неугодные элементы приструнивали, тогда вы им первые друзья и единомышленники были. Правда, ненадолго, но на определенный промежуток времени союзниками точно станете. – И Евдоким, посмотрев на Митю и встретившись с ним взглядом, подмигнул ему.

- Что ты дядь Евдоким говоришь? – растерянно заморгал глазами Митя. Он слушал Евдокима все это время только краем уха, у него перед глазами до сих пор стояла Наташа, а в ушах звучали ее голос и смех.

- Да, ты брат никак влюбился! – захохотал Евдоким. – Я ему про Фому, а он сидит о Ереме мечтает!

- Ты кстати что, помирился с Сашкой? Попросил у него прощения? – Евдоким сразу посерьезнел и внимательно посмотрел на племянника.

- Нет еще, я не успел… - тут же съежился и внутренне подобрался Митя.

- А ты что его не встретил, когда сюда шел?

- Встретил, - сознался Митька недовольно. – Но он.., точнее люди шли… В общем я не успел, - выдохнул он сокрушенно.

- Не успел? – недоверчиво посмотрел на него Евдоким. – Смотри, чтобы поздно не было. Такие дела нельзя откладывать на потом.., - сказал Евдоким задумчиво.

- Батя, что? Пьет?

- Бухает! - махнул Митька рукой, совсем как взрослый и этим напомнил Евдокиму отца.

Евдоким усмехнулся и проговорил, цитируя поэта:

- Сыны отражены в отцах, коротенький обрывок рода!..

- Что смешного? – смущенно насупился Митя. Как и все подростки, он уже считал себя взрослым, но видел что люди, значительно старше его возрастом, порой относятся к нему почти как к маленькому и это ему сильно не нравилось.

- Да нет, ничего… Ты все-таки у Сашки прощения не забудь попросить, ему и так в жизни порой достается, а тут еще ты со своими дружками так его обидел. Он кстати к тебе до сих пор хорошо относится. Хотя к кому он плохо относится? Божий человек! Он на самом деле, в своем сердце, поумней всех нас вместе взятых, будет! А сердечный ум, он самый глубокий, и самый правильный – верный!

- Да! Я обязательно, это сделаю! – с жаром, поспешил уверить в этом Евдокима Митя.

- Сделаю, сделаю… Уже давно пора было сделать! Помнишь, как бабушка говаривала – кобеля завтраками кормили он взял да издох! Может, ты боишься, что кто-то узнает, что ты с больным общаешься, да еще и прощения у него просишь?!

- Да ну, мне все равно! – встрепенулся Митя.
Видно, как всегда Евдоким попал в самую точку!

- Все равно?.. – недоверчиво и догадливо повторил он. – Нет тебе не все равно. Да и не в этом дело сейчас, - посмотрел на него Евдоким внимательным, строгим взглядом. – Смотри мне, не криви душой, Бог же все видит! А Он, ох как не любит лукавства и двоедушия! Будь мужчиной и отвечай за свои поступки и дела! Не гнись под мир, и так весь мир гнутыми полон! Умей всегда сказать нет, не смотря ни на что! Если ты с Богом, то и Бог с тобой! А если Бог с тобой, то никто не сможет противопоставить что-либо тебе! Ничего не бойся! Будешь стараться жить с Богом, в Его заповедях, Он тебя никогда не оставит и в обиду не даст! Слышишь?! – позвал он Митю, которому было очень неловко сейчас вести с ними эти разговоры. Дядька словно насквозь видел и угадывал все уголки его души; видел, чего он боялся и что скрывал от него.

- Я постараюсь, - только и всего, что нашелся ответить он.

- Уж постарайся.., - улыбнулся Евдоким. – Ладно, Мить, как говорится – дорогу осилит идущий. Не унывай, но трудись над собой постоянно и все наладится.

И подойдя к Мити и немного его приобняв, похлопал его по плечу:

- Пойдем! Спускаемся?

Митька кивнул, и они стали потихоньку спускаться по крутым порожкам колокольни. Когда они выходили из храма, им попалась на пути одна женщина из станицы. Увидев Митю с Евдокимом, которые выглядели совершенно спокойными, она видимо догадалась, что они еще ничего не знают и всплеснув руками, запричитала:

- Ой, родненькие!.. Вы наверно еще ничего не слыхали?! Митька! Бедный! Сиротка ты наш! – Евдоким с Митей опешили, а она в свою очередь продолжала свои восклицания.
– Сынок! Беги скорее на переезд, мне Малашка на дороге сказала, что папку твоего поездом зарезало!

Митьку аж холодом от таких слов обдало, а внутри все сжалось от ужаса, по телу побежали мурашки, казалось, будто само небо обрушались на него огромной необъятной горой. Он словно ища хоть какой-либо помощи, поднял свое испуганное лицо на Евдокима, но увидев и там растерянность и испуг, - минуту поколебавшись, рванул что есть силы в направлении станицы. Все произошло так быстро, что растерянный Евдоким в последний момент не успел остановить Митю и его рука, махнув по воздуху, бессильно повисла вдоль тела.

Митя несся по дорожке, перепрыгивая через кочки и кучи нарытой слепышом земли; его глаза застилали слезы и он то и дело смахивал их рукой; несколько раз он падал, но перекувырнувшись пару раз через себя, мгновенно вскакивал на ноги и продолжал свой неутомимый бег. Вначале он решил бежать домой, но когда пробегал мимо заброшенного здания школы, то вспомнив, что его отца вроде бы зарезал поезд на переезде и, решив бежать туда, юркнул в кустарник и понесся туда, в сторону от станицы. Он бежал, и ему казалось, что все, что сейчас происходит это не реальность, а просто страшный сон и ему сейчас больше всего на свете хотелось просто проснуться.

Взбежав на меловую гору, он увидел возле переезда человек десять-пятнадцать, карету скорой помощи и пару милицейских уазиков, и опрометью, с замиранием сердца, ринулся вниз. Подбежав, он увидел недалеко от железнодорожного полотна белую простынь, которая была наброшена на тело человека, на ней страшно и угрожающе зияло несколько кровавых пятен. Вокруг были какие-то люди, но Митька никого не видел и не узнавал; внутри у него все сжималось, ему было страшно жутко, даже смотреть на эту перепачканную кровью простынь; он боялся даже представить и подумать, кто скрывается под ней. Но неопределенность бывает еще ужасней, чем самая страшная новость и он как загнанный, испуганный заяц, даже толком не осознавая, что он делает, сделал свой последний отчаянный прыжок, - он подбежал к простыне и сдернув ее отбросил в сторону, устремив свой переполненный ужасом взгляд на тело.

- Да, что это такое?! Уберите мальчишку! – рявкнул какой-то голос, но Митя толком ничего не слышал и не понимал.

Он в ужасе смотрел туда, где лежало тело. В том месте, где на теле были ноги и живот, находилось сплошное кроваво-черное месиво. Но Митя ничего этого не видел, потому что он смотрел на лицо трупа и не мог поверить своим глазам: там, где он ожидал увидеть искаженное от боли лицо отца, мирно спал Сашка Дурак.

- Я кому сказал, уберите пацана! – опять раздался, чей-то властный голос.
Это был начальник районной полиции. Это происшествие заставило его покинуть свой удобный кабинет; еще было не совсем понятно, что здесь произошло и поэтому грозило ему испортить и так сильно подпорченную статистику. А когда он приехал на место и увидел разрезанное тело молодого парня, ровесника его сына, то остатки настроения окончательно улетучились. Да, ко всему прочему, местные железнодорожные рабочие утверждают, что это их местный дурачок, хотя по его лицу и не скажешь, выглядит как обычный парень. «Но, в конце концов, дурачок он или нет, но герой уж наверное точно!» - думал полковник осматривая место происшествия и иногда бросая свой хмурый взгляд на исковерканное тело Сашки.

Митя почувствовал на своем плече руку и оглянувшись увидел перед собой дядь Толю, он работал вместе с его отцом. Мужчина и сейчас был одет в желтый железнодорожный жилет:

- Пойдем Мить, ему уже ничем не поможешь. Отец зовет.

Митька увидел в некотором отдалении еще три оранжевых жилета: они сидели прямо на траве и курили. Сквозь отделявшуюся от них синею табачную дымку, Митя увидел своего отца, он был жив и невредим. Минута замешательства и Митька кинулся к нему, словно не видел его целую вечность. И вот он уже всхлипывая и рыдая, прижимается к нему словно нашел ту саму жемчужину ради которой евангельский купец продал все что имел. Он обнимал шею отца и вдыхал его запах, - запах табака и еще чего-то непонятного, знакомого с детства, запах который всегда ассоциировался у Мити с мужественностью, силой и независимостью. И Митя тоже мечтал когда-то, что вырастет и будет пахнуть так же, как и его отец.

- Папка!.. – всхлипывал Митька. – Я думал, тебя убило!..

Это продолжалось около минуты. Но потом когда Митя вспоминал этот момент, ему казалось, что это длилось очень долго, а на сердце и душе было невероятно приятно и горячо. Казалось, что эти объятья из настоящего уходили и убегали куда-то очень далеко вглубь веков, где под сень отеческого крова возвращается блудный и нерадивый сын и получает в нем незаслуженные им – любовь, прощение и понимание.
Митька отстранился от отца, и уже раскаиваясь, и стыдясь перед мужиками за минутную слабость, утерев рукавом глаза, спросил с напускными гонором в голосе:

- Что здесь вообще произошло? Что с Сашкой? – и он обернулся в сторону Сашкиного тела, которое уже кто-то опять успел накрыть сорванным им только что покрывалом.

- Сашка мне жизнь спас! Он меня вытащил.., - сказал совершено растерянным голосом
Митин отец. Он был сильно пьян и к тому же в шоковом состоянии. Видимо если бы не происшедшее, то он не то чтобы сидеть не смог, но и разговаривать. – Ничего не помню… Помню только гул поезда, который будто наезжает на меня… А потом разрезанный Сашка и мужики подбегают… Вот тебе и дурак… - выдавил он заплетающимся языком.

Часть шестая

Подвиг

Сашка смотрел на Митю и понимал, что он собирается сказать ему что-то очень важное и хорошее, но никак не может собраться с силами. Ему нравился Митя и он давно приметил, что Митя никогда не относился к нему с той долей злобы и превосходства, как остальные станичные ребята – его друзья. А тот случай с камнем, Сашка уже выкинул из своей головы; он убедил себя в том, что Митя это сделал неумышленно, ну или на худой конец, его просто заставили это сделать; он просто заигрался и попал по Сашке совершенно случайно. И сейчас, стоя в небольшом отдалении от него, видя как Митя пытается сказать и выдавить из себя что-то, Сашке просто хотелось подойти к нему, и обняв, посмотреть ему в глаза, а потом сказать: «Давай дружить!.. Давай станем друзьями, и никогда больше не будем ссориться! Я же тебя люблю! Я же вас всех люблю! Как же вы все не поймете, что я просто такой, как и вы все?!» А потом схватить Митьку за руку и рассказать всем, что у него теперь есть настоящий, искренний друг, и они всегда будут вместе!
«Я хотел сказать…», - мямлил в это время что-то нечленораздельное Митька. А потом показались Наташа и ее мама, и тогда Митька будто чего-то, испугавшись, - Сашка так и не понял чего, вдруг замолчал и лишь буркнув еле различимое: «Потом поговорим…», - махнул рукой и ушел. Сашка тогда заулыбался, какой-то странной и непонятной даже самому себе улыбкой, словно он сейчас прикоснулся ненадолго к чему-то хорошему и теплому, но ненадолго и оно тут же исчезло. Да он и вообще, как правило, когда видел, что кто-то к нему обращается, начинал стесняться, а на его лице сразу появлялась какая-то растерянная, сокровенная улыбка. Возможно, это происходило потому, что такое случалось далеко не так уж часто, как этого хотелось Саше. И он, весь в смущении, ковыряя носком своего ботинка землю, немного постояв на месте, не зная, что ему делать дальше, вдруг сорвался и побежал куда-то вдаль… Он и сам не заметил, как оказался недалеко от железной дороги. «Зачем я сюда пришел?» - думал он. Потом Саша услышал гудок паровоза и снова заулыбался, ведь поезда такие красивые и интересные! В это время он увидел на железнодорожном полотне, в ста метрах от места на котором находился он, желтый жилет, который носят железнодорожные рабочие. «Кто-то куртку оставил?..» - подумал Саша. Но приглядевшись, понял, что это была не просто куртка, там прямо на рельсовой колее, лежал человек.

- Нужно сказать ему, что здесь нельзя лежать, а то поезд будет ехать и может задавить, - проговорил он вслух.

И Саша пошел по направлению к человеку. Из-за поворота, уходящего за большой меловой холм, послышался гудок поезда. Саша увидел в противоположной стороне еще несколько желтых жилетов, они кричали что-то еле различимое и махали руками. Машинист тепловоза, приближаясь к повороту, сделал предупреждающий сигнал. Его помощник в это время в соседнем вагоне слился в страстном поцелуе с проводницей их поезда, они так долго ждали этот момент, что никак не могли напиться друг другом, словно сладким и пьянящим напитком. Поезд, немного сбавив ход, пошёл на поворот. Сашка увидел, как показался его нос и взглянув на лежащего на путях человека, потом на поезд и на людей, потом снова на поезд и на человека все никак не мог понять, почему человек лежит, а поезд едет, он продолжает ехать, а человек продолжает лежать на его пути и тогда он все понял: «Задавит!» - пронеслось у него в голове, и он ринулся в его сторону. Машинист взял телефон, и начал что-то набирать на телефоне стуча по экрану пальцами, и уже хотел взглянуть на дорогу, как телефон неожиданно выскочил из его руки и, стукнувшись об пол, отскочил в угол кабины. Он болезненно зажмурился, когда услышал глухой стук телефона, и изрядно испугавшись, что мог его разбить, выругавшись, машинально полез его поднимать.

Сашка подбежал к человеку – это был Виктор, отец Мити.

- Дядь Вить вставай! – закричал Сашка, расталкивая его, но в ответ услышал только нечленораздельное мычание.

Он начал пытаться его стащить с путей: то переваливал на бок, то тянул за жилет или за ногу или руки, постоянно озираясь на поезд, который неумолимо приближался к ним всей своей многотонной мощью. Он уже перетащил его туловище через рельсу, но далее никак, нога Виктор застряла между полотном рельсы и бетонной шпалой.
Поезд уже был совсем близко в метрах двадцати-тридцати. Машинист поднялся и увидев разбитый экран выругался, кинул взгляд на дорогу и оторопел, увидев на дороге двух человек, он рванул к тормозу и сдернул его. Весь в слезах, Саша подбежал к ноге Виктору, и что есть силы дернул ее, она выскочила из своего плена; Сашка вытолкнул Виктора, буквально из под колес поезда. Но для Саши уже было поздно, он зажмурился: «Задавило!» пронеслось в голове, и многотонная металлическая махина поглотила его. Поезд еще немного проехав двигаясь по инерции, остановился, под ним лежало окровавленное тело Сашки Дурачка.

Часть седьмая

Выбор

На третий день состоялись похороны Сашки. Митька и его родители пришли, чтобы отдать долг памяти и поблагодарить за спасение родителей Саши. Но Сашина мама, до этого ведшая себя очень тихо и скромно, если ни сказать интеллигентно, увидев их вдруг впала в истерику и проклиная небо, землю и весь белый свет, запричитала совсем, как деревенская баба:

- Ой, Сашенька погляди, и убийцы твои пришли! Что же это происходит?! Будьте вы все прокляты! Это вы все его убили! Это вы его ненавидели, и жизни ему не давали! – и она вся, вздрагивая, уткнулась в тело своего сына и тихо зарыдала.

Ее муж, отец Саши, подойдя к ней, прижал ее к своей груди и, роняя слезы, стал что-то нашептывать ей на ухо, успокаивая ее и поглаживая по голове. Родители Мити смутились, но понимая и сострадая ее горю, опустив головы и потупив взгляд, стараясь не смотреть никому в глаза, покинули Сашкин двор, увлекая за собою и Митю. Виктор расстроившись после происшедшего на похоронах и осознавая всю свою вину, запил еще пуще прежнего и наверное целый месяц вообще не выходил из этого запойного состояния. В конце концов он допился до такой степени, что у него случилась белая горячка, и он попал в психиатрическую больницу. Однажды утром, он лежал на больничной койке и глядел на белый потолок над собой. Там словно на холсте художника, свет солнца и колышущихся листьев деревьев рисовали чудные картины; тени играли и трепыхались, изображая собою какие-то дивные пантомимы, словно невидимый режиссер совершал свою загадочную постановку, а весь окружающий мир и природа, были его актерами. И такой живой и прекрасной показалась Виктору эта картина, что он остро почувствовал между нею и собой - состоянием своей души, и гармонией всего окружающего мироздания, огромную пропасть, пропасть своего несовершенства и внутренней поврежденности. И так больно стало Виктору, так жалко самого себя, своей жизни, его сердце наполнилось торжеством и благоговением перед красотой и великолепием всего мира, что он заплакал словно ребенок и перевернувшись уткнулся лицом в подушку, чтобы никто не увидел его слез, он оплакивал себя и всю свою жизнь.

И он переменился…. Виктор бросил, и пить и курить, сблизился с Евдокимом и стал часто бывать в монастыре. И вот что странно, чем больше он погружался в новую жизнь, чем чаще он бывал в монастыре, тем более из нее выходил его сын Митька. И Виктор понимал, что именно он был главной причиной этого, именно его не было рядом, когда в нем более всего нуждался его сын. Он уже одумался и наигрался, но Митька только вступал в эту взрослую жизнь, и ему еще только предстояло ее испытать, испытать все ее разочарования и все ее надежды. Митя все более скатывался в какую-то пропасть; он опять сблизился с плохой компанией; ему все хотелось доказать всем, что он тоже не лыком шит и не хуже других, но даже лучше других, а то и всех вместе взятых. Он стал все чаще и чаще приходить домой подвыпивший, а то и вовсе не ночевал дома; стал курить; попадать в милицию; а позднее когда уехал в город учиться в ПТУ, там познакомился и с наркотиками. В конце концов, однажды, за его стеной захлопнулись тюремные двери.

Ольга не разрешила отпеть своего сына в монастыре, слишком уж виновным казался ей Бог перед ней и ее сыном. Но братья в монастыре, поскольку Саша был крещенным, по просьбе Евдокима отпели его заочно. После похорон отец Саши Сергей тоже запил. Бабы толковали между собой, что какой бы интеллигент он не был, но горе и смерть никого не выделяют, но всех ровняют. Здоровье Сергея никогда не отличалось особой крепостью, и срыв после похорон не прошел бесследно, он все чаще и чаще стал попадать в больницу; а его госпитализации стали длиться все дольше и дольше.
Ольге казалось, что с неба на нее обрушилась уже не гора, а целый горный хребет; или там, на небе сидел какой-то чертик и бросал в нее камни, - один за другим, и чем дальше, тем камни становились все больше и больше, и все тяжелее и тяжелее. Они ложились на грудь, и давили, и давили, и давили, и казалось, что не будет конца этому камнепаду, и он, в конце концов, просто задавит ее, - и Ольга задохнется под этой тяжестью. Она жила, словно робот и совсем перестала смотреть в небо; ее взгляд всегда был устремлен куда-то в землю, под ноги, словно там, в земле, в ее глубине, притаилась и протекает, вся ее настоящая жизнь. Пришло время, и умер и ее муж, и тогда она окончательно осиротела, оставшись одна на всем белом свете. Ольга буквально на глазах у всех превратилась в маленькую сгорбленную старушку, хотя ей и было немногим более пятидесяти лет. Она часами могла сидеть на одном месте и смотреть себе под ноги, в пол, словно именно там она видела что-то действительно ей дорогое, что-то, что лежало и хранилось глубоко в ее исстрадавшемся и измученном сердце. Иногда ее видели блуждающей по станице и в ее окрестностях, она ходила, так же как и сидела у себя в доме, - не поднимая головы и смотря вниз, себе под ноги. Бродила она, словно не зная куда идет, вся погруженная внутрь себя. И станичники глядя на ее отстраненный вид, перешептывались и переговаривались между собой:

- А учительница бедная! Наверно того, двинулась, как и ее сын! Царство ему Небесное! Да наверно и она так долго не протянет – такие долго не живут!

Однажды Ольга просидела дома, не появляясь на людях и не выходя даже из дома, около недели, вдруг она почувствовала, как у нее в груди что-то заныло и заклокотало, дыхание перехватило и ей захотелось куда-то идти. Куда неважно, главное не сидеть на месте и идти хоть куда-нибудь, чтобы от сердца отлегло, и она наконец-то смогла бы вздохнуть полной грудью. Она схватила свою кофту и, накинув на голову платок, поспешно вышла из дома. Выйдя на улицу, она побрела вдоль дороги, ступая по весенней зеленеющей траве, почти не поднимая глаз, лишь изредка поглядывая на прохожих и здороваясь с ними. Она и сама не заметила как оказалась за пределами станицы, на выгоне и наткнувшись на тропинку, побрела сама не зная куда. Как? почему? когда? и какими путями это происходит с людьми, мы можем только догадываться, но в какой-то момент Ольга остановилась и огляделась – ее взгляд стал приобретать очертания осмысленности. Припоминая где оказалась, она вспомнила этот маршрут и эту дорогу: именно по ней ее сын Саша, иногда бегал в монастырь, где встречался с этим чудаковатым Евдокимом. Она припомнила, как не раз ругала Сашу за это и призывала не быть мракобесом, - ведь он сын не колхозников, а умных и интеллигентных людей, - отец ученый, мама учительница, и ей будет стыдно, если ее сын уподобиться необразованным станичным старушкам и начнет кланяться перед разрисованными досками, как делают люди темные и безграмотные. Теперь вспомнив своего сына и оказавшись на этой дорожке, ведущей в монастырь, она села на обочину, прямо на траву, и горько заплакала от одиночества. Сколько она так сидела, забывши все на свете и сколько она пролила в тот момент слез, она конечно потом не смогла бы сказать и вспомнить, но в какой-то момент слезы прекратились, они словно кончились и их источник иссяк. Она вытерла глаза и впервые за многое время, а может за многие годы или даже за всю свою жизнь – посмотрела в небеса… Странное дело, глядя в этот бездонный голубой небосвод, испещренный причудливыми узорами облаков, она в какой-то миг, впервые после гибели сына и ухода мужа, почувствовала, что не одинока. Немного посидев и переведя дух, она поднялась и, стряхнув с юбки приставший к ней сор, она быстрым шагом направилась в сторону монастыря.

Еще издали она увидела, как на солнце засверкали кресты, венчающие собой купола храма. И Ольге казалось, что она видит не кресты монастырского храма, а родные берега, показавшиеся, наконец, ей на горизонте, после долгих лет странствий, в волнующемся и бушующем море жизни. Войдя в монастырские ворота, она не стала входить внутрь храма, а обойдя его направилась в глубину монастырского двора, и увидела там того, кого казалось и ожидала там встретить. Там находился Евдоким и выполнял свое обычное послушание – рубил дрова. Она, не задумываясь направилась прямо к нему, и подойдя кивнула в знак приветствия головой, сказав:

- Здравствуйте! А я к вам…

- Здравствуйте! – кивнул Евдоким спокойно, и ничуть не удивляясь. – Я знаю… и уже давно тебя жду. – Он воткнул топор в пень, на котором рубил дрова, снял с себя пятнистую камуфляжную куртку и вытерев об ее изнанку лицо и руки, кивнув ей в сторону, сказал: - Пойдем.

И они направились к храму…

Потом к немалому удивлению станичников Ольгу все чаще и чаще стали видеть идущей в монастырь, а старушки, постоянно бывающие там, говорили, что со временем она стала ходить туда почти каждый день, стараясь не пропускать ни одной службы. А потом она пропала… Просто в один день, она собрав в небольшой чемоданчик свои вещи, замкнула хату, ключ отдала соседям и ни слова никому не говоря, села на проезжающий мимо автобус и отправилась восвояси.

Однажды одна станичная баба побывала в каком-то женском монастыре и не поверила своим глазам, когда узнала в одной из его сестер Ольгу. На вопрос:

- Вы ли это Ольга Владимировна?

Она скромно ответила:

- Я.., только я уже не Ольга, а сестра Александра.

Баба было хотела начать разведывать, что да как, но сестра Александра опередила ее и мягко, но тверда проговорила:

- На все воля Божья! Пути Господни неисповедимы. – И только немного замедлив, поинтересовалась у станичницы: - А что там Виктор?

Баба немного растерялась и оторопела, вначале и не поняв о каком Викторе шла речь, а потом даже смутилась и испугалась, не зная что и сказать ей про виновника смерти ее сына, словно боясь ее огорчить, неуверенно проговорила:

- Да ничего… Он за ум вроде взялся – пить бросил. Наши бабы теперь на него и не налюбуются! Правда, он теперь в монастырь зачистил, с Евдокимом своим сдружился…

- Ну и, слава Богу! – просияло лицо сестры Александры. – Значит, Бог услышал наши молитвы! – и потом добавила, поклонившись станичнице: - Простите, мне пора…

И она быстро исчезла, растворившись в толпе. Баба и слова не успела сказать в ответ, она даже расстроилась из-за этого и всю дорогу пока была в монастыре, пыталась отыскать ее своим взглядом. Ей так хотелось договорить и поведать о непутевом сыне Виктора Митьке, который уже не раз успел отсидеть в тюрьме и занял место своего отца, люди говорят, что даже видели как он, напившись, иногда поколачивал своих родителей. Но сестра Александра к ее великому сожалению, как сквозь землю провалилась и больше о ней из станичников никто ничего не слышал.

Эпилог

«Как все»

Шли годы, но станица особо не менялась, только с каждым годом прибавлялось количество пустующих хат: старики умирали, взрослые становились стариками, дети вырастали и становились взрослыми, большинство уезжало, у некоторых рождались свои дети, - время шло, ветер дул, ковыль стелился. Дон все также величаво плыл по своей дороге, проложенной им через тысячелетия, окруженный степями, холмами и оврагами, лесными урочищами и буреломом. Впитывая в себя на своем пути дожди, реки и ручейки, то разливаясь во всю неоглядную ширь, то сужаясь в своих изгибах и поворотах, сквозь города и села, станицы и деревни Дон шёл мимо людей и их жизней, куда-то вдаль, за горизонт и казалось проживающим на его берегах людям, что нет у него ни конца ни края. Но там где Дон впадает в Азовское море, люди в тех местах знают, что и у него есть свой конец, и этот конец есть начало чего-то нового, уже другого, но более могучего и величественного, - начало новой жизни, той жизни, что действительно разливается вдаль без конца и без края!

На старом кладбище, недалеко от монастыря, среди множества могильных памятников и крестов, изрядно заросшего травою, кустами и деревьями, возле потемневшего от времени креста, сидел мужчина лет сорока. На нем был затертый до дыр и измазанный мазутом желтый жилет путейца, его лицо было тёмно-бордового цвета, видно, что далеко не один года над этим цветом трудились - солнце, ветер и алкоголь. Рядом с ним стояла початая бутылка, какого-то пойла, - то ли водки, а то ли самогона. Он курил одну за одной прикуривая сигареты, друг от друга и то и дело прикладывался к выпивке. Уже изрядно опьянев, он разговаривал с могилой, поглядывая то на нее, то на возвышающийся над нею крест с табличкой, на которой были изображены годы жизни и имя усопшего.

- Ну, вот дядя Евдоким, и я… Был и на могилках у родителей и конечно не мог пройти и мимо тебя. Ты оказался прав, а я оказался просто бабой в штанах. Катюха на этот раз меня не дождалась, да и до этого особо не ждала… Зачем и почему я тебя не слушал?.. Ты меня учил какой-то правде жизни, а мне так хотелось пожить как все, как люди живут… Но твой Бог и вправду наверно не любит полутонов – «не холоден и не горяч», как ты мне говаривал про таких как я. И я упал ниже всех! Жизнь пролетела в каком-то сумасшедшем угаре!.. Надо было остановиться и прислушаться к тебе, но мне все хотелось не отставать от других и быть не хуже чем они… И вот я какой.., глазам мои на себя не смотрели бы!.. – и он в сердцах распахнул свой жилет, в сильном опьянении выпячивая свою грудь вперед. – Не осталось никого – ни родителей, ни жены, ни друзей, нет у меня и детей, и никто не наследует у меня ничего в этой жизни, когда меня не станет! Да и был ли я?.. Словно и не было! Наверно Бог окончательно и бесповоротно отвернулся от меня?.. Но так наверно и честно, так и надо, ведь я тоже постоянно всю свою жизнь только и делал, что отворачивался от Него!.. Как все!.. А есть ли эти все?.. У каждого своя жизнь, своя боль, своя радость и свой ответ…

Он бросил окурок под ноги и затоптал его, потом взял бутылку и вновь приложился к ней, - весь скорежился и искривился, содрогаясь, еле-еле проглотил содержимое.

- Прощай дядь Евдоким! - потом немного постояв, покачиваясь, задумчиво проговорил: - И до встречи…

И пошел, пошатываясь, оттуда прочь. Примерно через час, он оказался на том самом месте, где тридцать с лишним лет назад, произошел тот роковой случай, который навсегда изменил жизнь каждого из участников этих событий и даже жизни их родных и близких. Каждому из них пришлось сделать свой жизненный выбор, свой выбор тогда сделал и Митя. Впрочем, он его делал в своей жизни не раз, как и каждый из тех, кто жил, живет и будет жить на этом белом свете: мы все ежедневно делаем тот или иной выбор. Дмитрий подошел к месту гибели Саши и упав на колени громко заплакал. Потом он услышал гудок паровоза и пошел в сторону, где погиб под колесами поезда Саша, спасая жизнь его отца. Дмитрий сел на рельсу и когда увидел показавшийся из-за угла локомотив, то опрокинулся спиною назад, завалившись поперек дороги.
Дмитрий лежал на путях, и чувствовал, как в ногах и под головою вздрагивает от напряжения стальное полотно рельсы. Локомотив гудел и сигналил. Дмитрий открыл глаза и увидел перед собой бездонный, голубой небосклон, прошептал:

- Прости… Как все!

И в этот момент ему показалось, что он стал слышать голос Саши, который все нарастал и нарастал, вместе с приближающимся к нему локомотивом: «Митька, а Митька, вставай! Неужели ты так ничему и не научился?! Даже если тебе кажется, что уже давно поздно что-то менять, откинь от себя эти мысли, выкинь их из головы! Ведь никогда не поздно измениться самому, изменившись сам, ты изменишь и окружающий мир вокруг себя. А значит, изменится и твоя жизнь!»

 



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Ключевые слова: Россия, духовность, русский народ, деревня, нравственность, казаки, вырождение, возрождение,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 62
Опубликовано: 08.04.2020 в 11:21
© Copyright: Павел Чумаков-Гончаренко
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1