АЛЕВТИНА



         Она жила на самом краю деревни, которую деревней-то и не назовёшь. Потому как осталось пять живых домов всего, а в них – пожилые да старики. Молодые все уехали, ещё когда Алевтина девчушкой была. А она подросла – и осталась. Добрая, хозяйственная, трудилась с ранних пташек до вечерней зари, ни у кого ничего не просила и никому не отказывала в помощи. Люди пользовались. Только вот особенная была: разговаривала мало и редко, зато как-то умнó, как взрослая, и не по-деревенски, часто молчала, задумавшись, и окликать приходилось по нескольку раз. И дар был: чувствовала людей, могла сказать о том, что заботило кого-нибудь. А то вдруг появлялась в ней какая-то строгость и сила, и нередко она заступалась за несправедливо обиженных и добивалась правды. Семнадцать лет всего, но уважали и звали уважительно, полным именем.
     – Алевтина!..
     …Сон был глубокий и никак не отпускал…
     Она не скучала и не чувствовала себя одиноко. Потому что всё вокруг было родное; она это любила и другого не хотела. В лесу, когда собирать устанет грибы да ягоды, на дерево поваленное садилась или пенёк, улыбаясь и подперев кулачком голову. Или в саду под яблоней на табуретку рядом с ведром яблок присаживалась, положив руки на колени, на яблоню смотрела и тоже улыбалась. В поле и луга любила ходить, на траву ложилась и в небо глядела, пока сон не склонит. Речку любила, хоть та зарастать уже стала, но в заводи летом купалась и потом на воду смотрела, как бежит потихоньку. А ещё на дальнюю горку забиралась: там, внизу пролегала одноколейка, огибая нижний лесок слева-направо, так, что получалась широкая выгнутая дуга. Поезда ходили редко, и она сидела на старом пне, смотрела вниз и ждала. Сама не зная, почему и зачем. И вот, когда сначала раздавался сильный гудок и шум нарастающий, потом слева из ниоткуда появлялся тепловоз, пыхтя и волоча за собой дымный шлейф с вагонами, и по дуге этой проезжал и скрывался в никуда, – она замирала, провожая его глазами, и сердце билось чаще. От восторга перед тем, что видела, как это всё ладно и здорово придумано, и красиво. Но куда едет, и что там, за поворотом?.. В детстве она решила для себя, что он так и ездит, – по кругу. Большому такому кругу. Потом-то знала уже, зачем поезда ходят. Но всё равно нравилось смотреть. И она долго ещё сидела, ожидая чего-то и слушая внутри себя эхо стука колёс, хотя следующий товарник приходил не скоро. Наконец вставала и шла обратно домой.
     Дом был маленький, рядом с горкой, где церквушка разбитая стояла, бедный и просевший от старости, в нём - сени и комната с отделённой занавеской кроватью, а в хозяйстве курка да козочка. Во дворе колодец. За водой к нему все жители ходили, хорошая вода была. Алевтина огород растила и за яблоней ухаживала. Дрова для печи дед Алёха, сосед и крёстный отец ей, помогал рубить – лес-то рядом! Мясо Алевтина не ела, а только то, что земля даёт. Травы разные сушила, знала, какие и для чего. Где-то пасеку нашла, оттуда медок приносила. Хлеб сама пекла: муку да крупу и что надо ещё покупала, когда в деревню лавка на колёсах приезжала, раз в месяц. Пенсию почтальон на велосипеде привозил всем, и Алевтине – по сиротству. Ей хватало, лишнего не тратила. В доме всегда был порядок, чисто и прибрано: печка вычищена, полы вымыты, все вещи до самой мелочи по своим местам. Телевизора и радио не было. Да и не любила она этого. Новости разные ей соседи пересказывали: «Ой, что творится-то, там – это, там – то!» И удивлялись, как она отвечала: «Да ничего и не творится: люди чудят, а земля сердится!» В горнице в красном углу на полочке – иконы две старые и лампадка маленькая, от тётки ещё. Одежду и сапоги тоже тёткины носила, но и шить сама умела, из белья старого и вещей, что давали соседи. И ничто Алевтину не портило, потому что испортить ничем было невозможно: молоденькая, глаза карие, живые, да коса цвета каштана, стан прямой, гибкий, руки ловкие, красивые. Славно тётка её вырастила, хоть и не родная вовсе, правильно, несмотря на свой суровый и нелюдимый нрав, – в строгости, но и в любви, и в здоровье – ворожея и травница была известная, и племяннице приёмной свои рецепты передала. Возила свои сборы на рынок: на пенсию-то не проживёшь с дитём! И выучила, как могла. Но в школу в городской посёлок не пустила, сколько ни бились с ней. Говорила, что там научат всему плохому, что теперь у молодёжи модно, а Альке – тётка её звала так, – нельзя. А почему нельзя – никто не знал. Из книг в доме библия только, азбука да арифметика старые, а ещё тётка выпросила у соседей старые рваные географию с историей. Газеты какие-то почтальон приносил. Но девочка была умница, читать и считать выучилась, и трудную библию читала понемногу и учебники тоже. Правда, ветхий завет было тяжело, да и новый тоже – переживала, и нередко глаза слезами полнились, спрашивала: «За что их так, и его?». Тогда тётка забирала книгу со словами: «Не читай больше, потом как-нибудь…» А про родителей никогда не говорили. Аля их не помнила и спрашивала, но без толку: тётка махала рукой, поджимала губы и отворачивалась, поглядев украдкой в красный уголок и перекрестившись. Это значило, что всё, конец разговору. И Алька в детстве думала, что те, на иконах, наверное, и есть её родители. Тётка хоть и малограмотная была, да с умом, к вере не приучала, говорила: «Вырастит – Бог сам деву найдёт!» Но крестик маленький оловянный всегда на шее был, сколько Аля себя помнила. А когда тётка состарилась, сказала как-то, чтоб, мол, смотрела племянница за иконами. Позже, когда Алевтина одна осталась, спросила про это – про своих «родителей» то есть, у соседки. Та, конечно, смеялась очень, а потом испугалась: «Ну, ты сдурела совсем!» Сказала, что ничего, мол, не знает, и объяснила, что на иконах бог и мать его, и что надо, чтоб они всегда были в порядке, и было красиво. Аля и следила за этой красотой с тех пор, пыль вытирала и маслица простого в лампадку подливала, из подсолнуховых семян жала и процеживала, чтоб почище, и не коптило. Лампадка горела красиво и лица на иконах освещала. Фитильки тоже сама крутила. Крестик не снимала, привыкла. Но молиться не знала как. После тёткиной смерти только «господи, помилуй!» и помнила. А от чего помилуй-то?.. Покойная молилась редко и тихо, шёпотом, а последнее вот это, – вслух. И не видел никто, чтоб Аля крестилась. Ей говорили: «Что это ты, не постишься, не молишься и прочее?» Она только голову набок склонит и скажет: «Да и так хорошо ведь!» Все и привыкли. И про себя думали, может и вправду блаженная, зла-то никому от неё не было? Хотя сами жители в новый храм в село городское не ездили: далеко уж больно, ленились, и по старости. А церковка их, что на горе, стояла битая и без «головы» - разорили в известные времена...
     – …Алевтина-а!! Выдь скорее!..
     Кричали откуда-то, откуда она не понимала, потому что спала ещё.  Трудно было выйти из сна, и глаза еле открывались. «Алевтина-а!!» Села на кровати, тряхнула головой: косица расплелась. Трёхцветная чёрно-бело-серая кошка в ногах даже не шевельнулась, только жёлтый глаз один приоткрыла. Ходики на стене 8 утра тикали. «Ой, проспала-то как!!»
     – Алевтина! Да выдь же, что ты там оглохла, что ль?!
     Сон, в котором её окрики застали, держал, но о чём он, – не помнила. Кто-то был там, хороший или плохой, не поняла пока…
     – Иду, сейчас! – крикнула она в окно и, накинув платок, вышла на крыльцо. Утро было солнечное, но по осеннему прохладное, и сон сразу ушёл. Курка Дася кудахтала видно уже давно, аж надрывалась. Несла мало и редко, а потому сообщала о событии на всю деревню. Подбежал Рыжик, виляя хвостом, лизнул в руку. Коза Валя подошла, рогами потёрлась, заблеяла: «есть хочу». За забором в сбившейся набок косынке причитала соседка:
     – Дед мой помирает, приходи!
     – Щас!
     Вернулась в дом, надела поверх рубашки толстую юбку и кофту, платок завязала, влезла в сапоги в сенях и побежала в соседский дом.
     …На кровати, в спальне, лежал дед Алёха. Из-под одеяла торчал только узкий сизый нос и клок жёлтых волос.
     – Вот, гляди. Целую ночь с ним сидела!
     Дед Алёха был мастер на все руки, но болел уже давно, а лечиться не хотел. Своим «лечением» пользовался – самогоном.
     – …кричал «помираю» да «прости», а потом говорит: «Не помру, пока причастие не приму от грехов своих! Собор нужен!» Заладил, как ошалелый, одно и тоже. Травку твою не пил неделю как уже… говорит, поздно! Своё-то зелье не поздно ему было?! Дурень!.. И где ж я ему священника теперь найду, да быстро чтоб! А он говорит: «К Алевтине иди, крестнице моей, она всё сделает!» И молчит с тех пор. Вот, я тебя и позвала!
     – Баба Наташа, а что ж я могу? И не знаю, что это – «при-счастие»… Чтобы он счастливый умер?
     – Ну да, вроде того… Да и не надо тебе! Ты в посёлок, в новый храм езжай. Старый-то сгорел. А потом там тиятр сделали и кино показывали, весёлое... Теперь нет кина, службы только. Храм Воскресения называется. Ох ты, и сегодня – воскресенье… (Перекрестилась.) А в храме батюшка Володимир, священник. Только его проси, он там самый главный теперь, настоятель храма, – тараторила шёпотом Наталья. – Он же твою тётку-то и отпевал на похоронах! Мой за ним ездил! Да ты не помнишь ничего, что ль?!.. Лёша и могилку ей копал, а потом за батюшкой тем ездил второй раз, когда ты в беспамятство впала… Ой, Господи… Вот как оно… – Наталья губы сжала, посмотрела исподволь на Алевтину. Спохватилась: – В воскресенье позднюю литýргию служат, должна успеть. И скажи – срочно, а то помрёт ведь!.. – Тут баба Наталья наконец разрыдалась в голос. С мужем хоть и жила как все: от выпивки до выпивки, от скалки до ухвата, но вдовья доля кому мила? Да и любовь у них молодых была, говорили, большая…
     Алевтина задумалась.
     – Ну чего ты опять застыла?! Езжай, говорю, и привезёшь его сюда. Литýргию служат долго, может успеешь. Я тебе денег на автобус дам. И отплачу, ты не сомневайся… и свечи мне купи! – суетилась Наталья, вытирая слёзы фартуком. Но вдруг перестала и сказала тихо: «Очень буду тебе благодарна!» Взяла листок бумажки, написала: «На автобусе в посёлок до храма. Спросить отца Володимира. Соборавание нужно». Объяснила: «Это тоже, что причастие!» И перекрестилась.
     …До автобуса далеко. Хозяин единственной деревенской лошади с телегой спал после «субботы» как мёртвый. Рыжик увязался за Алевтиной и лаял; она велела ему домой идти, сторожить. Он потрусил обратно и всё оглядывался на неё. А она побежала через лес. Сумка с вещами для храма цеплялась за ветки. Вещи дала Наталья, свои и мужнины, которые он давно не носил, отощал, когда заболел: отдай, сказала, на церковные нужды, для бедных. Тропинки все знала, бежала напрямик, да так, что сердце выскакивало. Хорошо, осень сухая: листья жухлые да сучки под ногами хрустят, а то по грязи долго бы мучилась. С косогора вниз на дорогу, к столбу. У него остановка. А автобуса нет. И часов нет. Хоть плачь! Тогда платок с головы сорвала и давай крутить и кричать «а-а-а!». Из-за поворота машина выехала, грузовичок, остановилась. «Куда тебе?» «Да в посёлок, в храм, дело у меня!» Шофёр в усы ухмыльнулся, но подсадил. Через полчаса добрались.
                                                             ***
     …Посёлок большой, будто город, и народу много. Года три назад её сюда возили – документы оформлять, но кроме конторы с чиновниками ничего и не видела. Так что, считай, первый раз. Солнце расщедрилось к полудню, потеплело. Машины ездят туда-сюда, люди в разные стороны идут, не работают, что ли? Вот женщина в жёлтой шляпке, накрашенная, строгая, – зырк глазами; мужчина на велосипеде чуть с ног не сбил, ругался; две цыганки пристали, но она посмотрела так, что отошли быстро. На площади магазины разные, рынок, толкотня, говорят что-то, а с кем – непонятно, и провода из ушей тянутся…
     … Храм был виден издали, поэтому дорогу не спрашивала. Небольшой, но красивый, белый весь, с золотыми куполами и крестами. Алевтина стояла и не решалась никак войти. Вдруг перед ней возник мальчик со стриженой головой и синими глазами. «Что же вы в храм не идёте, служба кончается!» – спросил он, глядя ей прямо в лицо. Потом пропал на минуту и возник опять: «Нет, не кончилась, идите!» «Да у меня дело… и вещи вот принесла, не знаю, кому отдать». Подошла молодая женщина, а с ней ещё двое детей – близнецы мальчик и девочка, тоже с такими абсолютно синими глазами. Улыбнулась: «Вы в храм после службы матушке Любе отдайте. Или просто на ступеньку положите, если хотите», – добавила она. «Говорят, здесь раньше тиятр был, и кино показывали, весёлое…» «Да и сейчас показывают, вон там!» Мальчик показал рукой на одноэтажное беленькое здание с маковкой над входом и золотым крестиком… Женщина смотрела, не понимая. «Да и сейчас показывают! – повторила она вслед за сыном. – На прошлой неделе про Сергия Радонежского было». Алевтина не поняла, но кивнула. «Мне надо Володимира найти, священника!» «Отца Владимира? Это наш батюшка, настоятель храма. Очень хороший, службу никогда раньше не заканчивает и всех исповедует, на вопросы отвечает, если надо… Вы идите, успеете, в храме он!»
     …Ступени полукруглыми дугами, уменьшаясь кверху, с двух сторон вели на крыльцо ко входу в церковь. Они были немного скользкие, из голубоватого мрамора в белую и чёрную крапинку, и идущему казалось, что под ногами небо... Алевтина осторожно поднялась, придержав подол юбки; что-то промелькнуло, картинка какая-то, вроде она идёт, а вроде не она… Над крыльцом колоколенка. Вошла через высокие двери. Внутри светло и просторно и видно, что всё новое: белые стены и белый купол с узкими высокими окошками, иконостас и киоты из светлого дерева. Из окошек сверху лился свет, но светло было не от него – от стен, белого цвета, чистоты и опрятности, а свечи, горевшие у образов, света не прибавляли, просто огоньками светились. С купола свисала красивая люстра на металлических резных цепях, на металлических же обручах в три яруса – лампочки в виде свечек, но днём их не зажигали. Откуда-то сзади и сверху пел хор. Алевтина повернула голову: с деревянного балкончика виднелись головы певчих; на балкон вела лестница, тоже такого светлого дерева и резная. Красиво. Людей в храме было немного. «Тёть, а где бог?» – Маленькая девочка с большими карими глазами дёргала за подол платья пожилую женщину. Девочка – это была она, это Аля сейчас вспомнила. И как тётка на неё зашикала, а вокруг люди обернулись, но Аля ничего не видела, кроме спин. В церкви было людно, темно и душно. Тётка крепко держала её за руку, а потом прошептала горячо в ухо: «Молчи, Бог везде!» – и встала на колени. Наверное это было в старом храме, который сгорел. Значит, не первый раз она здесь, вот как, а забыла…
     …Голос у батюшки густой и низкий – бас. Звуки разносились и наполняли всё пространство, но слов не разобрать. Ещё служащие и диакон, с голосом тонким, высоким. Люди крестились и кланялись. Когда батюшка кадил, все головы опустили и расступились. Алевтина тоже отступила, но смотрела прямо, на то, что батюшка делает, и какой он. И он, поравнявшись с ней, тоже посмотрел и на неё покадил отдельно. Потом все вместе пели «господи помилуй», а после те, кто на исповедь, сели на лавочку, в очередь. Женщина в бордовом застиранном платье крутила прядь волос, выбившихся из-под серого платка. Спросила: «Пойдёшь исповедоваться?» Алевтина только пожала плечами: «Дело у меня». «Дело… Вот и у меня дел накопилось… я от них всё болею… мочи больше нет, вот пришла…» Замолчала. «У каждого свой путь и свои вопросы, – вдруг добавила она и заговорила, будто сама с собой. – Вроде и ответы все знаешь, что плохо, что хорошо: они ведь у нас внутри уже есть. А ходим, чтобы облегчиться от грехов. Они накапливаются, тяжело носить. Батюшка отпустит – и место как бы освобождается, легче становится. Потом опять. Исповедоваться надо всё время, а то тяжело жить… И ты обязательно иди!» Алевтина сидела и думала, какие у меня «грехи»? Не придумала и сказала опять: «У меня дело. Важное. Я перед вами пойду». Встала и пошла к священнику.
     …Отец Владимир только что закончил с мужчиной, который всё не уходил, кланялся, пятясь задом, и Алевтина никак не могла его обойти. Когда подошла, батюшка казалось улыбнулся и спросил: «Здорова?» «Что?.. Да, здорова! Но я не на исповедáние. У меня дело важное, Наталья послала», – сказала Алевтина и протянула бумажку. Священник читал, поглаживая чёрную с сединой бороду. «Муж её помирает. Дед Алёха, крёстный мой. Сказала, вы его знаете. Он хочет перед смертью про грехи рассказать, и ещё, всё, что надо, чтоб сделали. Вот, видите, написано: соборавание!» Отец Владимир стал серьёзным и спросил: «Где живёт?» «Да там же, где и я! В деревне Большая». «Да, помню… Это которая маленькая теперь стала?» – улыбнулся опять. Потом замолчал и всё теребил бороду, видно, думал. «Да что думать-то? Ехать надо! А то умрёт без собора, Наталья будет плакать! Она очень просила, и другие мне про вас говорили, что не отказываете!» «Да я и не отказываю. Просто не могу сегодня: тут венчание будет. Без меня нельзя!» «Ох, что же делать?..» Алевтина была в смятении. Потом придумала: «А Натальин муж без присчастия несчастливый умрёт, тоже нельзя!» – сказала она решительно. «Да, права ты! Но далеко это… И машина у меня в ремонте…» «Зачем машина? Я пешком пришла, а потом на грузовике доехала. А можно на автобусе!» – Девушка была непреклонна. «Пешком?!.. Ишь ты!.. Вот что. Не я поеду. С Божьей милостью другой иерей». «Какой другой?! Наталья велела, чтоб только вы!» «Я – не могу, – сказал отец Владимир теперь строго. – Поедет отец Илья, младший священник, сделает всё, как надо. Пусть твоя Наталья не беспокоится. Я его по делам отпустил в город, если не уехал ещё, – попрошу. А ты иди, посиди пока». Алевтина села на скамейку, где ждали своей очереди уже трое: та женщина в бордовом, бабушка в беленькой косынке и девушка в узких брюках и чёрных сапогах: положив ногу на ногу, она от нетерпения крутила высоким каблуком. Алевтина видела, как отец Владимир говорил что-то в трубку телефона, потом сам подошёл к ней. «Иди на улицу. Жди. С Богом!» – сказал он и перекрестил её.
     …На лавочке было удобно. Села отдохнуть, не заметила, как задремала, будто опять в тот свой сон окунулась и качалась там, как на облаке... Сколько дремала, - не знала, но дремота вдруг заколыхалась, и сквозь облако мягко проникли слова: «Вы меня ждёте?..» Подняла голову. Перед ней стоял молодой высокий мужчина, и он тоже ей показался будто в облаке светлом и ярком. И весь горит – это прямо позади него солнце горело, а волосы золотятся, и бородка светлая, и глаза. И будто видела его уже где-то… Алевтина рукой от солнца прикрылась, зажмурилась, платок сполз на плечи, открыв волнистые пряди на пробор зачёсанные и в косу заплетённые, лицо милое. Потом встала девушка и сразу стала другая: глаза ясные и живые, сама прямая и смелая. «Наверное, вас. Мне отец Володимир сказал ждать отца Илью. Только вы на отца не похожи, он и сказал, что вы младший!..» Потом спохватилась: «Ой, простите, если вы сделаете то, что отец Володимир должен был, то хорошо!» Мужчина улыбнулся. «Тебя как звать?» «Алевтиной». «Иди к воротам, Алевтина, я скоро подъеду туда».
     Она побежала, потом вернулась: сумку-то с вещами забыла на скамейке! А тут звон – конец службе, – да какой! Такого и не слыхала никогда. Посмотрела вверх: на колокольне мужчина звонит, за верёвки дёргает. Радостный звон, сильный! Заслушалась, засмотрелась… Потом схватила сумку и к воротам, постояла – нет никого. Побежала обратно. Взлетела по ступенькам: в храме людей уже мало, но кто-то опоздал, свечи зажигает, молится. Стала кричать матушку Любу, на неё зашикали. Потом женщина откуда-то вышла в светлом переднике и косынке. «Я – Люба. Чего кричишь?» «Вещи вот, вам!» – Алевтина сунула ей в руку пакет и побежала обратно. У ворот теперь стояла машина, небольшая и видно не новая, недорогая. Дверца открылась, а там тот мужчина, отец Илья, только в чёрном одет. «Садись», – говорит. Села и поехали.
     Как из посёлка выехали, она стала дорогу показывать, а он её расспрашивал про деревню, про церковь их старую и забытую, про неё саму, про соседку с больным мужем. И поразился, как она говорит: ни слова лишнего, ни ухмылки, ни прибаутки, ни кокетства, ни смущения, всё ясно так и по-взрослому. А она и на дорогу успевала смотреть, чтоб не проехать, и не боялась совсем, что едут они быстро. Илья и про веру спросил, потому что не видел её раньше в храме на службе. Алевтина ответила серьёзно: «Верю ли? А вот это всё (она рукой повела вокруг), кто сотворил? Не само же появилось! Значит везде он, бог. Так думаю. И тётя так говорила. Я благодарить его могу и дома, и в поле, и всюду. В деревне работы много, и надо всё хорошо делать. В храм люди ходят – это мне сегодня сказали, – чтоб легче жизнь была, у кого тяжёлая, вот и просят помиловать. А у меня – лёгкая. Поэтому не хожу и не прошу».
     В дом Натальи первая побежала: та сидела у постели мужа, качалась из стороны в сторону и тихо пела что-то. Услышала, как дверь стукнула, обернулась. Увидев на пороге Алевтину, а за ней батюшку, встрепенулась, вскочила и в ноги ему кинулась. Илья поднял её; дверь в спальню открыта, прошёл к постели. «Тёзка мой, значит…» Женщины переглянулись. Объяснил: «Матушка меня Алексеем назвала, а сан принял как Илья уже». Дед Лёха лежал вытянувшись, глаза закрыты, а нос по-прежнему торчал, только побелел теперь. Отец Илья взял из сумки, что ему надо было, и посмотрел на Наталью. Та сообразила и зашептала: «Ты иди, Аля, спасибо тебе потом скажу, а пока иди к себе, тут одни мы должны быть». Алевтина постояла, потом подошла к кровати и сказала: «Жалко, дед, что умираешь... Ты добрый и помогал всегда. Я тебя вспоминать буду. И пусть тебе будет счастие!»
     …Дома присела на стул и тут поняла, как устала. Во рту сухо. Зачерпнула ковшом из ведра, выпила студёную колодезную залпом и ещё лицо умыла. Посмотрела в окошко: тихо у Натальи, и окна занавешены. Вышла, курке пшена насыпала и яичко взяла. Козу Валю погладила, дала морковку в рот, выпустила в калитку: «Иди сама, да приходи сразу, потом погуляем». Рыжику воды подлила, хлеба с кашей накрошила. Он всё ел. Вернулась в дом. Есть не хотела, только молока себе Валиного налила полкружки. Села на кровать незаправленную, потом на подушку приложилась, и всё, провалилась в сон…
     Проснулась, когда уж темнеть стало. Посмотрела за окно: там огонёк маленький. Значит, не спит Наталья. А на столе пятьсот рублей и кочанчик капусты. Деньги, что баба Наташа дала, в кармане остались. Взяла все и пошла к Наталье.
     ...В комнате две свечки горят у образов, в спаленке дед лежит покрытый белой простынкой до макушки, Наталья рядом, сгорбилась вся, но строгая, глаза закрыты. «Баба Наташа, я деньги вернуть пришла... За капусту спасибо. А свечи забыла купить…» Наталья оглянулась, потом повернулась обратно к кровати: «Батюшка свечи дал, много, слава тебе господи, а денег не взял ни за что…» «Я ваши на стол положу, мне тоже не надо». В доме тихо, только свечки потрескивают. Наталья заговорила: «Мой-то, как батюшка читать стал, глаза открыл и всё моргал, вместо слов-то… А после собора… и закрыл. Успели, значит. Потом батюшка пошёл церковь нашу смотреть на горку, да и к тебе заходил со мной, но ты спала... Сказал,  послезавтра на похороны приедет, отпевать». «А ко мне зачем? И что дед… умер?.. В счастии?..» «Да, как батюшка всё сделал, так и скончался. Отошёл, значит, с миром. Одна я теперь… А к тебе зачем – не знаю». Помолчала. «Спасибо, Аля!» – и расплакалась.
                                                        ***
     Церковь разрушена, а кладбище при ней осталось, на нём и хоронили. Все, кто в деревне жил, пришли, и отец Илья приехал. Гроб заказывать не пришлось: в сарае у Натальи стоял ящик большой и длинный, в него и положили, крест простой из двух палок сбитый поставили. Мыла и одевала мужа в последний путь Наталья сама. И пока шли до кладбища, да гроб на телеге везли, она не слезинки не проронила. А у могилы, что выкопали жители, как сумели, разрыдалась и причитать стала: «Это ж надо, мой-то, всё стучал в сарае, да стучал, я его ругаю, да ругаю, что ничего не делает, только стучит, а он во как, себе дом строил да крест мастерил, мне, мол, чтоб легче хоронить… дурак этакой! И всё соломой, соломой прикрывал, чтоб не смотрела!.. А что ж легче-то?!.. Смерть свою торопил, когда стучал, вот и помер!.. Ой, Лёшенька!!..»
     Машина отца Ильи стояла на дороге за забором Натальи. Он на поминки не остался. Только когда Алевтина проходила, окликнул её: «Хотел спросить ваше мнение. Церковь восстановить надо, она у вас особенная. Как восстановится, так и деревня будет опять… большая», – сказал он и улыбнулся. Алевтина удивилась, что на «вы» назвал. Подумала. «Я не знаю. Да и что моё мнение? Если так всем лучше, то пусть. Наверное, будет такая же красивая, как ваша. И звонить будет…» «Конечно! Вам понравится, и на службу ходить станете!» «Не знаю, – опять сказала. – Вы ж не для меня её строить собираетесь!» «Может, и для вас… Я приеду скоро, как выясню всё. До свиданья, спасибо вам!» И уехал.
     Девять дней помянули и своими делами занялись. Наталья постарела быстро, из дома почти не выходила и молилась всё: «Господи, помилуй меня грешную и Алёшеньку прости моего, чтоб в царствии твоём небесном был!» Алевтина к ней захаживала, помогала, а когда мимо кладбища ходила, - цветы поздние осенние на могилку клала, и тётке своей тоже. За её могилой всегда ухаживала, и за соседней тоже, «ничьей»... Через две недели вдруг машина красивая приехала, из неё люди вышли хорошо одетые и отец Илья в обычной одежде – в брюках и рубашке под курткой. К церкви пошли, на горку. Там всё смотрели, вокруг ходили, фотографировали и записывали что-то. Потом сели в машину и уехали. Илья не подошёл, а только помахал Алевтине рукой…
     На сороковой день у Натальи уже не было сил на стол собирать, и Алевтина всё сделала сама. Только без выпивки. Наталья запретила, памятуя, что мужа эта горькая сгубила. Люди поворчали, но потом успокоились: вкусные были у Алевтины пироги, а запивали квасом. Когда заканчивали, вдруг мотор послышался – в деревню отец Илья приехал, в рясе одетый. В дом зашёл, помянул и Алевтину вызвал. Пошли по дороге к церкви. На улице октябрь на исходе, а бабье лето только началось. Алевтине в одном платье, новом, что сама сшила к поминкам, жарко. Даже платок сняла. И весёлая такая идёт, платочком в руке машет, улыбается. «Хорошо, – говорит, – проводили деда Алёху, и ему там хорошо. И природа вон какая стоит: в тепле, красоте и в счастии!» Деревья вокруг раскрашены по-осеннему, разноцветной листвой радуют... «Я приехал сообщить про церковь вашу, что решили. И спросить вас хотел... – Отец Илья был серьёзный и задумчивый. – В общем, спонсоры денег на восстановление дают». «А кто это?» «Люди такие богатые, кто помочь хочет». «А-а.. хорошие люди, значит». Отец Илья усмехнулся. «Может быть… Но я вдруг подумал, что вся ваша жизнь здесь изменится, и я этого хотел, но теперь не знаю… Стройка будет, шум, рабочие, я правда, тоже буду помогать… Я реставратором работал до принятия сана». – Алевтина не поняла, но переспросить не успела. – «Да и потом всё изменится… Они ведь землю просят им отдать и деревню вашу». «Как это?.. Отдать… А нам куда?» «Что-то обещают, переселить вас в посёлок, а тут коттеджи построят… дома такие, дорогие, в 2-3 этажа». Алевтина смотрела на него широко раскрытыми глазами и не могла ничего сказать. Он тоже молчал, опустив голову, они остановились. «Землю нельзя отдать, она для всех одна, матушка наша», – тихо вдруг произнесла Алевтина. Отец Илья посмотрел на неё долго, потом сказал: «Вы простите меня, я что-нибудь придумаю. Прощайте!» И быстро пошёл вниз к машине. Алевтина проводила его взглядом и смотрела, как машина развернулась и поехала, подрагивая на кочках и заваливаясь в ямы, будто всё равно ей было, как ехать, будто сердилась или расстроилась… Наконец, скрылась вдалеке, а пыль деревенской дороги ещё оседала, взбитая колёсами…
                                                         ***
     Осень с поздним бабьим летом, а потом с дождями и непогодой, как водится, то радовала, то ворчала, тоску нагоняя и забот прибавляя. Но тосковать в деревне некогда. Чтоб к холодам подготовиться, надо много чего сделать. Вот и Алевтина – хлопотала, заготавливала, заботилась, а теперь и на два дома: баба Наташа её к себе звала жить, но Аля не захотела. Так и бегала туда-сюда. А про то, что отец Илья рассказал, – думала, и соседке пересказала. Та поохала, а потом махнула рукой: «Да пусть! Мне-то уж всё равно. Время не остановишь – новые люди, новые порядки. Они теперь кругом, спонсеры эти. А я не доживу, слава Богу!»
     Зима пришла тихо, незаметно как-то, белая и мягкая. Всю грязь осеннюю покрыла снежком да ледком. Лес обновила, сосны, ели в серебряные шубки оделись. Так и застыли. Коза Валя и курка Дася жили теперь в сенях. Аля для них там место обустраивала на зиму каждый год. Рыжик, когда замерзал в конуре, что ему дед Алёха покойный сделал, тоже прибегал у печки погреться, с кошкой рядышком. Пёс ладил со всеми, охранял всех и был предан хозяйке до кончика хвоста, потому как она жизнь ему спасла. Алевтина тогда девочкой была, шесть лет всего. Щенок рыжий по деревне бегал: хвост бубликом, весёлый такой и ничей. Они и подружились. Проезжали как-то мужики на грузовике собак ловить. Увидали и звать стали. Он к ним пушистым комочком скатился, бубликом своим крутит. Но потом почуял что-то и отбегать стал. Мужики за ружьё, он залаял, Аля услышала, побежала. И вовремя. Встала между ними, Рыжику кричит «убегай, убегай!», а он вертится, не понимает, тявкает, прыгает. Мужики орут по матери: «Уходи, девка, пристрелим!» А она не боится, кричит: «Уезжайте, не отдам, собака моя!» Они плюнули, слово крепкое сказали и уехали. Тётка как узнала, что Аля сделала, ругалась очень, потому что испугалась. Могли ж стрельнуть, и попали бы, только в кого… Аля сидела на кровати, слушала, как тётка бранит, и тресло её всю, так переволновалась. Тётка поняла, что накричала лишку, травкой стала отпаивать, потом молочком тёплым. Полдня пролежала Алевтина, а Рыжик с ней, около постели: тётка не посмела выгнать. С тех пор не расставались.
     …Алевтина зиму любила. В лес ходила шишки собирать для растопки, валежник и прочее, и Рыжик с ней всегда бегал, белок гонял. Красота сказочная в лесу! Аля любовалась, снежок с веток стряхивала и вверх подбрасывала, смотрела, как он на солнце серебряными искрами вспыхивает. Чýдно! Домой приходила румяная, бодрая. На новый год у забора бабу снежную слепила, чтоб Наталье веселей. Еловых веток принесла, себе и соседке. Украсили, как могли. Чайку попили с пирожком. Алевтина веселилась и пела, а напевы у неё особенные выходили, про то, что чувствовала. Голос чистый, ровный, высокий. Заслушаешься. А если просили какую-нибудь песню знакомую спеть, тогда отказывалась. Не знала их.
     А с утра дверь не открывается, пока снег не отгребёшь. Потом дорожку надо протаптывать и чистить, воду из колодца нести. Колодец за ночь морозную как дед старый: снеговой шапкой прикрыт, ледяные обода по краям, сосульки свисают, и ручка холодная, варежка примерзает, не отдерёшь; цепь тоже на воротке примёрзла, не раскрутишь сразу; и вокруг ледок, в галошах с валенками и то скользко. Ведро звенит звонко, а наверх с водицей чистой, прозрачной, студёной нехотя поднимается. Алевтина воду переливала и кланялась всегда колодцу, спасибо говорила, потом в руке несла – коромысло не любила.
     …Зимние вечера долгие. За окном тихо, лунный свет льётся на всю округу, лес вдалеке как в сказке блестит. Или заметёт сильно, да по нескольку дней, темно и не видно ничего, только вьюга свистит. А в печке полешки потрескивают, тепло. Алевтина ходила к соседке греться: дрова кончились, веток и хвороста нанесла, но они сгорали быстро. А у Натальи запас - дед Лёха постарался... Да и вдвоём веселей, хоть и лежала баба Наташа в постели часто, настроения совсем ни на что ни стало, оттого и ослабела. Но как-то раз заскучала совсем, Аля говорит: «Давайте я вам читать буду?» Книжки у Натальи были – разных советских писателей. Стали читать, и нередко под керосиновой лампой, потому что электричество ломалось. В некоторых книжках, что непонятно было Алевтине, – Наталья объясняла, как могла, и было видно, что ей приятно это, поучить и жизнь прежнюю вспомнить. Потом попросила вдруг библию принести. Аля принесла и тоже читать стала: сначала Ветхий завет, из разных мест, чтоб не скучно. Тут Наталья не разбиралась и слушала поначалу молча, губы сжав, а иногда засыпала под чтение, похрапывая потихоньку, и Аля уходила к себе. А когда во вкус вошла, чтение останавливать стала, переспрашивать: что, кто, зачем, с одобрением или наоборот. И чем больше Алевтина читала, тем больше та удивлялась, охала да ахала. Потом садиться стала в кровати и даже про немощь свою и печаль забыла. Из Псалтыря повторяла вслух, громко и с комментариями: «Зачем мятутся народы, и племена помышляют тщетное? Да, вот зачем?! Что неймётся-то всем?!» Или: «… исцели меня, Господи, ибо кости мои потрясены. И душа моя сильно потрясена. Каждую ночь омываю слезами моими постель мою…» Тут Наталья начинала плакать и мужа вспоминать. Тогда Аля Притчи читала. Притчи нравились. Но понимала тоже не всё: «Ибо кого любит Господь, того наказывает, и благоволит к тому, как отец к сыну своему. Это смотря как наказывать! Меня в юности вон папка крапивой-то хлестал, когда к Алёшке бегала. А Алёшку Господь забрал теперь. От большой любви, что ли, ко мне?!..» И опять плакать. После вдруг говорит: «Не могу больше это безобразие терпеть! Пишут одно, а делают другое. Всех убивают, ни с кем в мире жить не хотят. Что за люди, и что за бог такой?! Всё, говорит, моё да ваше, а другие все враги. А те тоже хороши. Войны всё время, жадность, страх, а добра мало. Не нравится мне. Наш бог лучше!..» «Баба Наташа, это же, как история! Люди всегда так жили. А бог – он один, только каждый народ его своим называет!» «Мне такая история не нужна! Будем теперь географию читать!»
     …Февраль злой, суровый, холод сильный и ветер принёс: метёт, кружит-ворожит, дороги – не проехать, не пройти. Пенсию за два месяца в начале декабря привозили, а тратить и не на что. Лавка по бездорожью не приезжает, на всём экономия пошла. И география почти дочитана. Трудно, одиноко, суровая зима выдалась… В один вечер не дождалась Наталья Алевтину, забеспокоилась, кое-как встала. В окошке напротив слабый огонёк: то потухнет, то загорится. Может, заболела, Аленька-то? Кряхтя, влезла в валенки, тулуп мужнин надела, платок пуховый, клюшку взяла, перекрестилась и во двор. Вьюга поутихла, но тропинка еле видна, заметённая. Кричать пробовала, да куда там! Хриплым-то голосом, да в закрытую избу: звуки все снег и ветер глушит. Поплелась, проваливаясь и оступаясь, молясь и ругаясь. Клюшкой в дверь постучала – не открывает, только Рыжик залаял. Прошла через сени – темно, на курку чуть не наступила, та закудахтала, за козу спряталась… В комнате тоже темно. Алевтина сидит перед лампадкой серьёзная, крутит что-то. «Аленька, не заболела ты?» Молчит Алевтина. «Может нужда какая, скажи!» Молчит. Потом говорит: «Лампадка гаснет, фитилёк хочу поменять…» «Может маслица мало?» «Не мало…» «Ну завтра загорится, а ты иди ко мне, почитаем, чего грустить-то попусту? Это от ветра наверное». «Ветер-то за окном… – Замолчала... – Знак это. Отцу Илье плохо. Беды у него, не получается что-то…» Наталья так и села. Руками водит, не знает, что сказать… Потом вскинулась, встала, клюкой трясёт: «Ты чего, девка, откуда знать можешь? Опять способность свою вспомнила?! Ну а если не получается про то, что он тебе говорил, так нам-то что? Да и что получиться-то должно?! Выкинь это всё из головы, а то не дай бог, опять сляжешь! Разберутся там сами, кто прав, кто виноват и без нас! А в посёлок переселят, так не всю жизнь же тебе здесь торчать на задворках!!» Алевтина повернула голову и так глянула, что Наталья осеклась и села. «Думаю про него, потому и знаю. Он помочь хочет… А отсюда не поеду никуда!» Сидели молча, в темноте: фитилёк вспыхивал и гас, вспыхивал и гас. Потом Наталья встала и говорит: «Вот что, раз думаешь и добра ему желаешь, то молись!» «Не знаю как…» Наталья подошла, из рук фитилёк, что Аля крутила, вынула, пальцы ей перстом сложила и её рукой и перекрестила: «Господи, помоги рабу твоему Алексею, который отец Илья теперь, сохрани его от всякого зла, дай ему помощь твою в правом деле, ну и здоров пусть будет! И ангела ещё, ангела-хранителя пошли. Аминь!.. Вот так молись!» Алевтина сидела молча, опустив руки со сложенными в перст пальцами. Потом сказала: «Ты иди, баба Наташа, я сама. Дойдёшь или помочь?» «Дойду, дойду, дочка, а ты помолись и ложись. Утром приходи. Обязательно приходи, чтоб я видела, что ты здоровая. Ну и мне кое-что поможешь. Как же я без тебя?!..» И Наталья тихонько вышла, а дома в постели всё смотрела в окно на Алино окошко, спать не могла, а в окошке огонёк горел, ровно и спокойно. Вздохнула Наталья, перекрестилась, «слава тебе, господи» сказала и заснула…
                                                                  ***
     За тёмной ночкой – утро, за бедами – радость, за холодом – тепло. Всё начало имеет и конец. И год за годом так: время круги свои разводит, будто в воде от камня брошенного… Вот и в деревню Большую весна с солнышком заглядывать стали. Небо расчистилось, ручьи побежали, а зима не уходит, нет-нет, да и запорошит, нахмурит всё. Но пора пришла другая, уступай дорогу! Алевтина из лесу подснежников принесла, себе и Наталье. Снова весёлая, хлопотливая стала. А хлопоты тоже новые: землю расчищать, готовить к посадкам, чтоб задышала она и теплом живым наполнилась. И вот он – почтальон с пенсиями и газетами на лыжах, только по липкому снежку и распутице весенней не пройдёшь. Снял у деревни – и наперевес. Все из избушек своих повыскочили: первый человек с большой земли! И каждый его «уважил», так, что обратно идти уже не мог. Заснул у кого-то в доме. А через две недели и лавка на колёсах приехала, тут вообще праздник. Все накупили добра себе, чего надо и чего не надо, впрок и от радости.
     …Земля от снега освободилась почти вся, и Пасха подходит, люди готовятся. Алевтина на горку ходит, на кладбище церковное, могилки в порядок приводит и украшает. Потом сидит там на скамейке, вниз глядит, на дорогу. Думает, ждёт. Но никто не едет. А дома дел полно: избу вымыть, одёжку стирать, на солнышке сушить, двор чистить-убирать. Так и закрутилась и уже не думала.
     …К полудню разморило, наработалась и на крылечке присела, глаза закрыла, голову на перила склонила. И опять:
     – Алевтина!
     Это баба Наташа. К весне она тоже поздоровела, бодрее стала, и уже сама ходит и хозяйничает понемногу. На крыльце своём стоит и кричит:
     – Заснула, что ль? Иди ко мне быстро, дело есть!
     Алевтина руки о передник вытерла и пошла.
     В горнице за столом сидел отец Илья. Только был он без бороды и в простой обычной одежде. Когда она вошла, он встал.
     – Вот, Аля, счастье какое, счастье тебе, дочка: Илья сватать пришёл! Рукѝ просить. – Наталья села за стол, на котором стояли чашки и самовар, в вазочках печенье и повидло грушевое, по её, натальиному рецепту сваренное. В переднике новом, что Аля сшила, сидела раскрасневшаяся и возбуждённая. – Тебе ж восемнадцать скоро?
     – Рукѝ?..
     Алевтина смотрела на отца Илью и не узнавала в нём того батюшку…
     – Замуж! Замуж зовёт! Ко мне пришёл, поскольку ты сирота, а я не чужая тебе… – Тут баба Наташа платочком глаза утёрла быстро и снова сказала:
     – Только он, видишь, не батюшка более. Опять Алексеем стал. Давай, я выйду, а вы тут поговорите…
     – Нет, баба Наташа, мы сами выйдем, а ты оставайся. Твой дом.
     Они вышли. И пошли, не сговариваясь, молча, на горку, к церкви опять. Алевтина впереди шла.
     Там наверху у могилок встали.
     – Я вам сейчас расскажу всё. Раньше приехать не мог. Было трудно дела решить. А без решения и ехать незачем было.
     – Я знаю…
     – За меня отец Владимир хлопотал. К епископу писал, ездил. Добился, сняли с меня сан, теперь жениться могу. А иначе нельзя было. – Помолчал. – Я в городе в училище на реставратора сначала учился, как говорил… ну это когда старые вещи культурного значения испорченные обновляют так, чтоб были они как новые, и здания тоже…. Потом увлёкся иконописью, иконы писал. В семинарию поступил, учился заочно, потому что работал уже в мастерской… Сначала на иконописном отделении, а потом глубже ушёл, в теологию. В религию, то есть. И как-то всё так быстро случилось, заметили меня, что ли… я очень искренне всем занимался. А в семинариях учатся разные люди и с разными намерениями… – Алевтина посмотрела на него, но спросить опять не успела. – …И уже на третьем курсе рукоположен был в иереи – священником. Потому что не хватало их здесь в области. Только жениться до этого не успел, больше наукой интересовался, да и не встретил такую, чтобы… У нас до 30-ти лет жениться можно, а когда служишь, – уже нельзя. Все и торопятся, чтобы сан получить. Потом разводы и всякое случается, если поторопились… А это грех: союз ведь перед Богом, на всю жизнь. Но по правилам служба – главнее, Господу нашему служим... – Алевтина слушала молча. Замолчал и он опять. – Я тоже раньше так думал, потому что хотел всё честно и… чисто. Особенную ждал, не нашёл. Да и прослужил я всего год один! А Бог меня к ней сам привёл. Получается, что всё верно было в моей жизни, по Его воле и милости и для блага мне. И для счастья… – Илья заволновался, отвернулся, стал креститься и молитву читать. Успокоился и продолжал. – Но в жизни для нас всё испытание. И сама жизнь – испытание. И выбор… Я думал и выбрал. Прошение подал. Отказали. С отцом Владимиром много говорили. Он тогда сам поехал к архиерею в город. Ждали всю зиму. И вот – не священник я больше. Простой мирянин. И зовут меня опять – Алексеем. – Улыбнулся, потом спохватился: – А вы можете звать, как хотите. Имя никто отнять не может, оно один раз даётся!.. Простите, я всё говорю, говорю… А вы? Вы согласны?..
     Алевтина слушала «исповедь» своего неожиданного жениха и молчала. Потом сказала:
     – Вы обещали решить вопрос с нашей церковью и деревней.
     – Да, конечно, я и решил! Дал обет отцу Владимиру, и это было условием епископа. Буду сам её восстанавливать, благо умения есть. Как восстановим, то и священника может пришлют, приход будет. И если будет венчание… с вами, то в ней тоже, наказ мне такой… А работа в церкви новой найдётся: алтарником, на службе помогать, или звонарём. Это можно… - Помолчал. - Я с друзьями договорился. Они приедут скоро мне в помощь. Сильно храм пострадал, один не справлюсь. И о деревне не волнуйтесь, не тронут! Мы в мэрию, в администрацию городскую ходили. Во всяком случае, лет пять здесь будет всё по-прежнему. Нет, даже лучше: деревня ваша возродится, а не исчезнет, как другие. Люди будут селиться новые – сейчас многие хотят на природе опять жить, – дети рождаться… Всё будет хорошо, желание большое есть – и помощь Божья будет!
     – Да... Не силою крепок человек…
     – Вы Библию знаете?!.. Вы умница, Алевтина. Учиться пойти не хотите?
     Аля, будто не слыша его вопроса, продолжала:
     – …Что ж, это хорошо. А где вы жить будете? И деньги, наверное, нужны на работы эти. Где ж взять?
     – Я машину продал и квартиру в городе. А друзья на то и друзья, что помогут. Наталья Ивановна, соседка ваша, мне комнатку отдаёт. Ту, где её супруг жил… Что же вы не отвечаете?..
     – Я поняла теперь, почему не слышала, как вы приехали...
     – Я на автобусе, потом пешком. Как вы тогда…
Алевтина подошла к могилкам, стала поправлять что-то, вытирать. И у соседней, «ничьей», что без креста стояла с одной табличкой стёртой, цветы поправила.
     – Вы знаете, кто здесь похоронен?
     – Нет.
     – Я знаю теперь. И знаю, почему ухаживаете. Здесь матушка ваша. Мне Наталья Ивановна сейчас сказала. И вам расскажет…
Алевтина застыла, наклонясь, потом выпрямилась, отвернулась…
     – Я прошу вас. Не говорите больше. Мне и так трудно всё это сразу. Потом. Идите сейчас. Я приду…
     Не плакала Алевтина раньше почти никогда. А тут, как первый раз в жизни, из самого сердца. Илья не слышал, спустился вниз, как Алевтина велела…
     К Наталье в дом пришла умывшись и переодевшись. Без слёз, но и без радости. И Алексей здесь. На столе уже поболе поесть было: что Наталья поставила и что он привёз. Не ели, сидели и не двигались…
     – Баба Наташа, я при вас скажу. Потому что вы как родная. В первый раз, когда отца Илью увидала, – узнала, он снился мне. Но это я позже поняла. Сердце моё к нему тянется и заботится о нём. Как быть женой, – не знаю. Помню, читала: не хорошо быть человеку одному. Но мне всегда хорошо было. Люди вокруг хорошие. Учиться, как отец Илья предлагал, не хочу. Про всё, что вокруг меня, я понимаю. А большего не нужно. И знаю тоже, что без любви люди жить вместе не должны. Не только люди. И звери и птицы, и даже растения рядом тогда, когда они любы друг другу. Да, отец Илья всё для нас сделал, и для меня: не священник больше. Жертва немалая. Машину, квартиру продал. – Тут она поклонилась ему низко. – Но сказал, что служение богу выше семьи. Это у них в правилах так. Но я с этим не согласна. И правило церковное неправильное. Разве ж это грех, когда человек богу служит, людям помогает, но жену себе потом нашёл? А не разрешают. Он же нашёл по любви? Это разве богу грех?.. И условие ему поставили, будто он что-то нехорошее сделал. Он слушается. И правильно. Раз обещал – сделай. Ну, вот сердце своё пусть ещё послушает, а там видно будет… А в работах и я помогу, чем смогу, люди ведь приедут специально, красоту наводить!
     В горнице тишина, кот прыгнул на колени к Наталье, она его скинула. Сидела, вымолвить ничего не могла.
     – …А если так просто он службу бросил, которая не каждому даётся, а ему доверили: людям помогать и поддерживать, – я же видела в храме, зачем туда ходят! – то что это, платок разве? Надел – скинул? Что если также и со мной? Вдруг это просто хотение было?.. Вот как Валя моя, рогами потрётся и блеет: есть давай! Мечется он, найти себя не может. А передумает?.. Тяжко жить нам будет вдвоём!
     – …И у меня тоже условие. Про маму расскажѝте. Когда сможете, приходите, пожалуйста. И надо ей могилу как следует сделать. И как у всех: крест или камень какой с надписью.
     – Её не отпевали… – еле выговорила Наталья.
     – И что ж? Опять не по правилам?! Значит, надо отпеть, как тётю мою, как мужа вашего!..
     И вышла.
     Кот опять к Наталье на колени прыгнул и урчал на всю комнату, а она его гладила, как заведённая. Илья молчал, опустив голову.
     – Права она. Не верит мне.
     Сидели так, сидели…
     – …Всегда упрямая была… Но силы такой, да у молодой, чтоб на чувства свои наступать, ни у кого такой нет… И правды. Золотая девка!.. Ты отдыхай тут, поешь, в комнатке обустраивайся. И я пойду, дел много в огороде, поработаю… потом к ней… А может уговорим её? Счастье-то не каждый день в окно стучит! А теперь оно и от тебя зависит… Ну, отдыхай!..

                                                               ***
     Друзья Алексея приехали через неделю, в основном молодые все. Поставили палатки на горке. Местные сначала ходили поглазеть, потом помогать стали, покушать или поднести что. Работа началась. Каменный фундамент и алтарь к счастью сохранились, укрепить только надо было. А сверху решили отстроить заново: реставрировать деревянные стены уже было нельзя. Церковь хоть и маленькая, а восстановить непросто. Иконостас, маковку с крестом и колокол заказали в городе. И утварь разную.
Алевтина тоже стала ходить, но не сразу. После рассказа Натальи про матушку долго отойти не могла. День лежала в постели, как уже бывало с ней, потом начала вставать по хозяйству. И всё молча, говорить ни с кем не хотела. Алексей старался изо всех сил: ездил за отцом Владимиром, уговорил – отпели матушку, крест поставили. Он сам сделал, и камень красивый привёз, на нём выбил имя и даты. Да, история матери её была печальна. Красавица и певунья, шестнадцати лет убежала она в город. Три года ни слуху, ни духу. Потом, как водится, заявилась поздним осенним вечером с ребёночком на руках… Тощая, злая, голодная… Дом-то свой пуст стоит: уехала родня с горя неизвестно куда. Она – к тётке-ворожее, травнице постучала. Та принять не хотела: срам-то какой! Но сама бездетная, на личико девочки поглядела и не выгнала. Молодая мамочка про отца ребёнка молчала: где любовь свою оставила – туда дороги обратной нет. И жизни без любви нет, и дочка не в радость. Кричала по ночам, проклинала – любовь, жизнь, бога… Не ела ничего и травӹ, что ей тётка делала, не пила, выливала и хохотала, плача. Прожила не долго: от тоски и слабости заболела и отошла за неделю. Похоронили тихо, без отпевания… Если б не соседи, Алёха да Наталья – их тоже бог детьми обделил, – травница бы и не справилась ни с чем. Она пожилая уже была, но наворожила и впрямь сильно, так, что опекунство оформила и малышку-сироту оставила. Только запрет наложила про эту «историю». Все и молчали.
     …За два месяца церковка понемногу новыми стенами обрастать стала, вся в лесах, как в кружевах стояла, кверху сужалась пирамидкой, но в кровле проём ещё не закрыт – круглое окно в небо смотрит, ждёт, когда шатром покроют с маковкой и крестом. Над входом – звонница башенкой, уже покрыта, с крестом деревянным. Решили – храм-часовня будет. Кто-то из друзей Алексея сказал, что есть такие. Он поспорил, но потом согласился. Только, говорит, благословение нужно. Церковь-то небольшая, и приход невелик. Ну а приживётся, – там и видно будет, как и что назвать и что достроить. А пока люди вокруг присматривались и внутрь заходили, а внутри доски, мешки с цементом, штукатуркой, банки с краской, лопаты и прочее, но иконы две уже висели… Солнечный свет падал прямо с неба, и внутри было светло и радостно. И как-то понемногу люди на вечернюю собираться стали. Это когда иконостас привезли, и Алексей с друзьями его резьбой украсил. Свои, деревенские, и местные окрест приходили. Даже родственники бывало из посёлка приезжали. Посторонние тоже появлялись: группы туристов и журналистов. Всё снимали и спрашивали. Алексей служить не мог, но помогал, а руководила «службой» Наталья Ивановна. Её старостой по приходу выбрали. Брали Евангелие, и она громко читала что-нибудь, и по молитвослову тоже: «Отче наш» и прочее. Петь пробовали на разные голоса, но это разноголосица была хороша, потому как вместе и с настроением. Недолго самодеятельность держалась, как отец Владимир приехал поглядеть на стройку. Но люди не отступали: разве можно запретить молитву? Если от сердца да по потребности? Благословил.
     …В конце июля Алексей уехал в посёлок, потом приехал и несколько дней на работу не выходил. У Алевтины сердечко забеспокоилось, пошла проведать. А он вышел в горницу из спальни, радостный, на лице краска не смытая, улыбается. «Здоров я, – говорит, – не беспокойтесь, Аленька, скоро выйду!» И через два дня, 29-го числа утром ранним приходят они к ней с Натальей Ивановной чинные, во всё чистое одетые. В руках у Алексея что-то в полотенце завёрнуто. Раскрыл – а там иконы – одна большая, другая маленькая, а на них… Алевтина! Красивая, в белый плат окутана, в одной руке веточка зелёная, другая раскрыта, сама смотрит прямо, но как будто в даль, и вся как живая! «Это, – говорит, – икона святой Алевтины, сегодня день её поминовения! И ваш день, тоже! Батюшка Владимир благословил написать и в церковь нашу повесить. А маленькую я вам, – поставьте, куда хотите!» «Смотри, Алюшка, он для тебя старался! Будет Алевтина теперь всегда в церкви нашей, через тебя ведь она и строится! А красота-то какая, погляди, красота!.. – волновалась Наталья. – И белый платок – это от чистоты её, и ты такая же, а ветка, веточка-то, как настоящая, ты ж людям травками помогаешь и природу любишь, правильно говорю, Алексей?..» «Веточка – это символ новой жизни, нового счастливого пути…» «Ну вот и я говорю, что хорошо будет! Как мой Лёха-то помер, так и началось всё… А вышло, что новый путь он нам открыл, царствие ему небесное!..» – перекрестилась Наталья. «И рука, рука-то раскрыта, как будто… я не знаю, как сказать…» – Наталья посмотрела на Алексея… «Рука всем мир и добро открывает, и благословляет всех…» «Да, видно хорошая была девушка, невинно пострадала, наверное…» «Святая помогает жить в благочестии, в мире и любви и защищает от опасностей, заботиться о тех, у кого доброе сердце, помогает в семейных делах…» «Так у нашей-то, у ней такое, что добрее не бывает!» – воскликнула Наталья. Потом успокоилась и села на стул: «Вот, Алевтина, видишь, как ладно получается, и помощница вам в семье! Или ты всё думаешь?»
     Алевтина сидела молча. Во время их разговоров она держала в руках иконку и разглядывала, опустив голову.
     – А скоро-то, скоро, что будет?.. – Наталья встрепенулась. Алевтина подняла голову. – Да Ильин день!! Забыла, что ль? Друг за дружкой так и идут! Алексей-то у нас отец Илья был, помнишь? Это ж знак тебе, благая весть, что суженый он тебе, снился ведь, сама говорила! А после с вестью о храме нашем приехал, с жертвами и предложением руки! – не унималась Наталья. – И церковь наша – Благо-вещенская!
     – Она так всегда называлась: храм Благовещенья Богородицы. Я в архивах нашёл. Потом расскажу. Но пока храм-часовня будет, более не осилим.
     – И так хорошо, и не надо нам боле! Слыхала? И нечего думать. Всё как по писаному выходит. Решено, видно, там наверху было про вас! И ослушаться – нехорошо, грех! Да не молчи ты!
     Алевтина встала, низко поклонилась.
      – Спасибо, Алексей, за такой подарок. Я его не заслужила, потому как та девушка, имя которой ношу, страдала видно сильно, оттого и святая, а я без всякой святости такую милость получаю. А икона понравилась, красивая, добро и свет от неё. Поставлю к себе на комод.
     – Глупая! В красный угол ставь, над лампадкой!
     – Потом…
     – Тебя, годовалую, крестили в старом храме в посёлке как раз под этот день. Мой Лёха возил и крёстным записался. Была ты Аллой, а стала Алевтиной, вот! – наконец выговорила всё Наталья.
     – Вы идите, я позже подойду, как со своими делами управлюсь…
     – К полудню приходи, все там соберутся, и батюшка приедет! – крикнула Наталья уже с порога.
     Осветили и установили икону в церкви недостроенной со всеми правилами. Алевтина стояла раскрасневшаяся, глаз поднять не могла, стыдилась. Отец Владимир подвёл её, сказал: «Стыдиться нечего! У всех есть своя заступница, теперь и у тебя будет! Проси и разговаривай с ней, когда захочешь. Но все святые люди от Господа нашего силу имеют, а не от себя!» – Перекрестил и поцеловал её в лоб.
     На следующий день Марина лазоревая зарницы да всполохи принесла. А там и Ильин день: грозы и дожди. Всё хорошо земле, а то жарко, сухо было. В храме «послужили», пророку Илье дань отдали; сверху капли большие, как алмазы с неба летели, но свечи не погасли. Ну и дома потом отпраздновали, как полагается: Ильин день всегда особо на деревне уважали!
     К сентябрю колокол и маковка с крестом прибыли. Отец Владимир и с ним ещё церковные служители приехали – святить и службу первую провести. Подъёмный кран из посёлка прислали. Сколько народу сбежало поглядеть, да советы посоветовать, как поднимать! Шум и гам! Потом замолчали: батюшки всем руководили. Четверо колокол приняли, привязали как надо. А когда маковку с крестом золотым стали поднимать на барабан, – тишина наступила мёртвая. Аж дышать перестали. Только переговоры работников и слышны. Долго поднимали, долго крепили. Люди устали, на траву сели. И вот – засверкал крест над голубой маковкой, над кровлей синей да над светлым свежесрубленным храмом как солнце в небе! И всё будто вверх стремится. А потом звон – тон высокий, колокол-то небольшой, – но молодой такой, радостный! И ну все кричать и радоваться, и с колокольным звоном такая музыка пошла – симфония! – а с горки видно далеко и широко, и слышно на всю округу окрест!.. Крестным ходом обошли, потом внутри отслужили.
     …А что Алевтина? Она икону свою полюбила и молилась ей как умела, а та будто отвечала ей. У матушки на могилке долго засиживалась, разговаривала тоже. И наконец сдалась. Видела терпение Алексея и уважение к себе. И любовь. А без неё невозможно ничего и сделать. Венчали их осенью, что испокон веков на деревне принято было, как раз через год после первой встречи.
     Хочется историю эту хорошо закончить. Только у жизни конца нет, она продолжается, с нами или без нас. Но мечтаем, чтоб хорошая была у всех. И у Алевтины с Алексеем. Ну а как они свою проживут – один бог знает…
     А пока – пусть будет им счастие!..

 2020




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Повесть
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 46
Опубликовано: 05.03.2020 в 05:22
© Copyright: Марина Андриевская
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1