НЕНАПИСАННЫЕ РАССКАЗЫ МОПАССАНА - 2


НЕНАПИСАНЫЕ РАССКАЗЫ МОПАССАНА – 2


ВОЗВРАЩАЮ ВАМ ЖЕНУ

/ политика и секс /


1.


Матильда Руге, проворная маленькая блондинка двадцати пяти лет, уже три года вдова и четыре любовница, некоего Фредерика Леру, бездельника, жившего, подобно многим своим собратьям, на дивиденды со своей смазливой физиономии, чью роковую роль в женских судьбах можно проследить по протоколам, торопливо составленными полицейскими следователями.


Познакомились они на одном из благотворительных базаров, где заправляла госпожа Сюльплиз, бывшая кокотка, а ныне супруга мэра, до такой степени набожного, что несколько монахинь из ближайшего монастыря понесли от него двух девочек и трёх мальчиков, и Господь, обычно ревностно относящийся к моральным постулатам собственных заповедей, на сей раз ограничился тем, что поманил указательным пальцем нечестивца, но, вместо ожидаемой твёрдости, проявил толику милосердия, столь же необходимого в религии, как и в обыденной жизни.


Если это был намёк / господину мэру, всякий раз перед очередными выборами, во всём мерещились намёки /, понял его правильно, и теперь, даже на супругу, глядел, как на возможный источник опасности, о чём догадывались внимательные наблюдатели, весьма скоро пришедшие к выводу, что, обычно рассеянный взгляд её, стал сосредотачиваться на одном персонаже, каковому, по мнению наблюдателей, страстно желала доверить хотя бы частичное, за невозможностью полного, исполнение супружеских обязанностей. Легко представить возмущение Матильды Руге, обнаружившей соперницу в той, кого, всего меньше опасалась.


Без всяких на то оснований, причисленный Матильдой, к своей собственности, любовник, словно недавно купленный трельяж, в котором, по словам восхищённого Фредерика, Матильда предстала перед ним в разных ипостасях, где, вместо одной, красовались три Матильды, словно ожившие персонажи из сказок известной ночи. Радостно ощутив себя обладателем гарема, и почти поверив в его реальность, не сумев сдержать крики радости, бросился к зеркалу и поцеловал матильдино в нём отражение. Откровенная радость сладкоежки, узревшего, вместо пустой тарелки, в некотором смысле, комплексный сексуальный обед, была столь выразительна, что Матильдой овладело беспокойное убеждение: коль скоро, он с такой лёгкостью, превращает зеркальное изображение в реальность, то для него не составит труда поступить наоборот. Как в воду глядела.


Как она догадалась о сопернице? В небольших городках тайны такого рода висят гроздьями, и сорвать любую из них, для лица, крайне в этом заинтересованного, не составляет труда. А тут и вовсе облегчалась существованием женского тщеславия, проявившегося у супруги мэра с особенной наглядностью, когда взяла за правило, прежде не известного, а после, ставшего признаком хорошего тона, не только не скрывать свою связь на стороне, а делать её составной частью семейного быта.


Были и другие способы, правда, слишком мелкие, чтобы обращать внимание на их аморальность, не отрицаемую, но и не осуждаемую. Например, из-за неискоренимой породы стукачей, и множества других, изобретаемых злоязычием, но доискиваться до причин, значило бы понапрасну терять время, только задерживающего плавное течение нашего повествования. Добавим лишь, так отблагодарил её тот, кому отдала тело и душу, разумеется, тоже не бескорыстно, а в желании насолить супружнице мэра, взятой им прямо из котла публичного дома, но скоро забывшей своё прошлое, и вознесшейся, таким образом, на непозволительную высоту, хотя на самом деле не стоила её, Матильды Руге, пятки.


Впервые обе женщины обратили серьёзное внимание на Фредерика именно на одной из ярмарок, устраиваемых супругой мэра, где, где Фредерик поначалу являлся не один, а каждый раз с новой пассией, снисходительно награждаемой дешёвенькими бусами, и вскорости исчезая вместе с нею. Но через какое-то время стал появляться один, и Матильда, ходя по торговым рядам, встречала его прогуливающимся, но больше не видела покупающим. Как и всякая одинокая женщина, много занятая по хозяйству, и долгое время остающаяся без любовника, Матильда Руге пришла к выводу, что с таким мужчиной, время никогда не покажется потраченным впустую, а потому, с нетерпением ожидая нового благотворительного мероприятия сноровистой супруги мэра, решила сделать всё возможное, а понадобиться, и невозможное, дабы удостовериться в верности своей догадки, что тот ищет именно её.


У женщин много способов дать понять мужчине то, чего он хочет, и Матильда Руге воспользовалась одним из них, не ею придуманным, а как бы переходящим, от женщины к женщине, по наследству. Обмен взглядами и улыбками, казавшимися ничего не значившими, а, на самом деле, значившим очень многое, мгновенно состряпал дельце, на которое, в другой обстановке, ушло бы много времени, притом, не всегда с пользой для дела. Поэтому не удивилась, когда к концу базара, нагруженная покупками, дожидалась кучера, замешкавшегося в потоке карет, кабриолетов и тарантасов, Фредерик, словно невзначай, подошёл к ней с предложением помощи, с благодарностью принятой.


Он помог Матильде взобраться в подъехавшую бричку, предварительно сложив в неё покупки, а когда протянула ему на прощанье руку, в белой кружевной перчатке, с тёмными пятнами на пальчиках, тихо, дабы не быть услышанным кучером, вежливо испросил разрешения нанести ей нынче же / когда стемнеет, добавив при этом / визит вежливости, и будет весьма признателен, если застанет её в беседке, увитой жимолостью, одну или, в крайнем случае, с книгой.


То, что Фредерику были известны подробности об её доме и саде, огороженных весьма высоким забором, окончательно доказало госпоже Руге, что она на правильном пути, а потому в голосе, каким приказала кучеру, «трогай», легко мог быть расслышать ответ, куда менее опытному сердцееду, чем Фредерик. В тот же вечер, весьма, между прочим, холодный, она очутилась в объятиях Фредерика, доставивших ей столько блаженной радости, что позабыла обо всём на свете, в том числе и о покойном муже, память о котором, по её утверждению, была священна.


Узнав такую, воистину благородную подробность, Фредерик, соболезнуя, , привлёк её к себе любимым им способом, расставив колени таким образом, что она могла полностью уместиться между ними, и поцеловав, в колышущуюся, как воздушная подушка грудь, сообщил тем безапелляционным тоном, к какому был приучён прежними подругами, и, даже при желании, не смог бы с ним расстаться: «Теперь мы с тобой заживём по-другому»! Что именно он имел в виду, Матильда уточнять не пожелала, ибо ничто так ни раздражает и утомляет счастливую женщину, как необходимость разбираться со всякого рода мелочами, этому счастью препятствующими.


2.


И, тем не менее, когда, по прошествии траура, Фредерик вскользь завёл разговор о возможности брака, Матильда пропустила / или притворилась непонимающей / его намёки мимо ушей. Понятно. Это была всего лишь игра и ничего больше, хотя бы для того, чтобы показать сопернице «кузю», но для этого, научила её гадалка, следует проявить терпение и выдержку.


– Значит, – разозлилась Матильда Руге, если карты…


– Карты, во всяком случае, мои, не соврут, – перебила её гадалка, – но задача их не помочь, а направить на правильный путь. Будь это не так, я бы взяла с тебя втрое. Возможно поэтому, Фредерик услышал от неё то, что услышал:

– А как же твоя благодетельница, мадам Сюльплиз?


Не потому, что ревновала, ибо всегда считала, что лишняя женщина настоящему мужчине не нагрузка, а необходимость. Всё, что свидетельствует о мужской силе, не может быть во вред женщине. Но так было положено, а «положенное» исполнялось ею неуклонно.


И удивляться здесь нечему. После стольких лет сожительства с импотентом мужем, она, в полном смысле слова, упивалась, исходящей от Фредерика мужской силой, и могла поклясться, что никогда и никто не сможет заменить его, кроме случаев, скажем так, не предусмотренных, от которых не гарантирована даже самая преданная и любящая женщина.


Однако, едва появилась возможность приковать к себе любовника цепями более надёжными, чем даже, не ведающая удержу страсть, не только не ухватилась за неё, но проявила поразительное хладнокровие. Видя в нём, кроме всего прочего, особую месть своей сопернице, этим живым мощам, этому ходячему скелету. Развращённая мечтами, ещё при живом муже, о любовнике, а затем и самим любовником, дала ему понять, что ей кажется унизительной связь его с женщиной, не только её, но и его недостойной. О каком же, в таком случае, замужестве, может идти речь?


И вдруг, испугавшись, собственной смелости, попыталась себя успокоить. Разве произошло что-то непоправимое? Скорее всего, ничего особенного. Намёк не начало действия, а лишь узкая тропинка, проложенная к нему. Возможно, прояви Фредерик настойчивость… Так ведь не проявил, и не исключено, сам не рад неуместной поспешности.


С тех пор, мысленно изменив его статус в качестве любовника, на официального претендента на своё тело и состояние, так свыклась с этой мыслью, что не представляла себе иного исхода, подкреплённого к тому же, воодушевляющей мыслью о страданиях соперницы, не сразу догадавшейся о проигрыше, вследствие чего и изумлённому мэру, будет отказано в том, на что право его считалось незыблемым.


Но победа мысленная ничего общего не имеет с реальной. Была ли в том вина гадалки, или неправильно понятым её наставлениям, и потому плохо разыгранным? Чувствуя, что запутывается, стала, спеша и спотыкаясь, исправлять пропущенное и упущенное, но ответом ей было полное безразличие, приправленным нахальством и намёками, он, как нарочно, разыгрывал своё безразличие с таким мастерством, что даже ей показалось невозможным прервать эту цепь недоразумений. А потому решила брать быка за рога прежде, чем боднёт.


Ведь у него могут быть совсем другие планы, и чутье подсказало ей какие именно. Матильда не исключала, что не последнее значение в этих странных отношениях мог иметь снобизм Фредерика. Как ни крути, а быть вторым в постели самого мэра престижнее, чем первым в объятиях вдовы. Несмотря на присущую ей глупость, возможно внушённую ей кем-то со стороны, не исключено, что при его, Фредерика горячем теле и воображении, этот шустряк вообразил, при удаче, подтверждённом слухами, заменить мужа не только в постели, но и в его кресле. Иначе кому, размышляла она, захочется целовать лопату только потому, что стоит в королевском сарае?

здесь
И Матильда стала думать о госпоже Сюльплиз чаще, чем ей бы хотелось, пока, наконец, не отдала ей преимущества перед всеми другими, одушевлёнными и неодушевлёнными предметами. Чем глубже проникала она в тайны соперницы, тем меньше дивилась её успехам у мужчин, , не связывающих, как она полагала, интерес к жене с положением мужа. Сколько бы ни размышляла Матильда об её наивности, непонимание, казалось бы, столь простой вещи, делалось ещё непостижимее.


Ничто так не раздражает женщин, как не подвластная им тайна. Из-за этого многое изменилось в отношениях Матильды к обожаемому ею любовнику. В его объятиях она уже не умирала, как прежде, от страсти, а как бы прислушивалась к его ласкам, стараясь понять, почему уродина, пусть даже в определённых обстоятельствах может оказаться предпочтительней красавицы.


Не однажды намеревалась она добиться разъяснения у любовника, но всякий раз интуиция удерживала её от этого шага, могущего оказаться опрометчивым, и, следовательно, не сулящим ничего хорошего. Тогда она и решилась на то, что её покойный супруг, отставной кавалерийский полковник, называл «обходным манёвром». Однажды на городском балу в честь дня республики, в перерывах между танцами, Матильда подошла к супруге мэра, воспользовавшись тем, что тот был увлечён картами, и, обмахиваясь веером не столько для того, чтобы остудить разгорячённое лицо, но и скрыть очевидное волнение, произнесла сакраментальную фразу, доказывающую то, что в доказательствах не нуждается: всё в нашем мире имеет известные границы, кроме женской мести. Равно, как ничто в нашем мире не остаётся без последствий, кроме женской суетности.


3.


Во всяком случае, госпожа Сюльплиз, будучи лицом заинтересованным, сделала для этого всё, от неё зависящее. На слова Матильды о том, что двое, пьющих из одного стакана, просто обязаны находиться в более тесных отношениях, чем обычные знакомые, с улыбкой ответила, что частенько подумывает о том же, хотя и не смогла найти столь удачную форму для выражения своих мыслей. После чего обе дамы, удалились в ту часть бального помещения, куда не доносились звуки музыки, и где в искусственной оранжерее, благоухающей всеми видами и сортами французского цветоводства, нашлась для них уютная скамеечка, наслушавшаяся на своём веку немало такого, что приучило её к спокойному восприятию самых неожиданных откровений.


Будучи совершенно уверенным в своей безнаказанности, дамы неторопливо, хотя и не без азарта, обсудили отношения с Фредериком, в том числе и самые интимные, придя к выводу, несколько, как я предполагаю, неожиданными для Матильды Руге, но вполне отвечающему характеру госпожи Сюльплиз, развратить любовника до такой степени, чтобы утратил контроль на собой, превратившись в заводную игрушку, послушную их прихотям, которые в подобных случаях возрастают в геометрической прогрессии, порой, к сожалению, превосходя возможности растлителей. Но кто думает об этом, когда затевается, хотя и опасная, но весьма соблазнительная игра.


Правда, Матильда усомнилась в том, что их общего любовника можно хоть чем-то удивить, но госпожа Сюльплиз опровергла её сомнения просто и убедительно, сказав, что в разврате не существует потолка, если им занимаются профессионалы, а не любители. Матильда, догадавшись, что она имеет в виду свой собственный, до замужества, опыт, отдалась во власть, обещавшего много интересного, эксперимента.


Думаю, что сам Фредерик, догадавшись об этом заговоре чувств, немало бы посмеялся, разумеется, в душе, а не вслух, но смеялся бы напрасно. Как бы ни превозносили мужчины свою силу и опытность в сексе, по сравнению с женщинами, они всего лишь жалкое подспорье, как в их намерениях, так и в осуществлении. И это, несмотря на препятствия общественных узаконений, установленных мужчинами, напоминающим женщинам, что в видах их спокойствия и безопасности, не могут позволить собственному нутру проявиться в полной мере даже в тех случаях, когда свободный от террора общественного мнения, инстинкт не ведает удержу. А ведь известно, если можно с кем-то или с чем-то сравнить почувствовавшую свободу женщину, то исключительно с другой женщиной, эту свободу утратившую.


4.


Итак, бедняга Фредерик, полный наивного самомнения и менее всего подозревающий возможность подвоха, разрывался между двумя любовницами, всякий раз придумывающие такие изощрённые ласки, после которых недолгих часов отдыха хватало лишь на то, чтобы перевести дух, но не всегда отдышаться. И наш ловелас постепенно стал сдавать. Куда девались его радость и самоуверенность по поводу того, что две женщины — одна красивая, льстящая его эстетическому чувству, а другая —знатная, щекочущая его самолюбие, оказывали ему явное предпочтение перед толпой других, не менее настырных претендентов.


Как хотелось ему плюнуть на всё и удрать, куда именно, значения не имело, главное, подальше от женщин, при виде которых начинали дрожать руки и подёргиваться веко. Исхудавший до крайности, утратив недавний шик и лоск, ибо костюм висел на нём, как на огородном пугале, а улыбка, некогда столь пленительная, принесшая столько побед, тогда, как другие, добивались их немалыми и куда более серьёзными средствами, превратилась в скабрезную ухмылку трупа, наслаждающегося тем впечатлением, которое производит на живых.


– Отпусти меня! – молил он прекрасную Матильду, а ответом ему был весёлый смех, да и мог ли он рассчитывать на что-то иное, когда сам же осознавал, сколь жалки и бессмысленны его потуги на независимость. Да к тому же язычок Матильды, острый, как эпиграмма, делался вдруг чрезвычайно мягким и податливым, проворным и ласковым, шаг за шагом проходя тот путь, на котором женская ласка уподобляется из обычной услады, в сладкий яд божественного откровения. Он выпивал его капля по капле, и, в, тоже время, осознавая, что добровольно сокращает своё присутствие в общем пространстве, превращаясь в точку, на которую не обратят внимания, даже об неё споткнувшись.


Он извивался в корчах страсти , обрушиваясь в бездны её, а когда начинало казаться, что уже достиг дна, вдруг взмывал на поверхность, чтобы, возвратясь к истоку, снова заслужить надежду на новый восторг, столь похожий и столь же непохожий на прежний.


– Ну как, Фредерик, ты действительно хочешь, чтобы я тебя отпустила? – и, не дожидаясь ответа, в котором не нуждалась, предугадывая заранее, продолжала: – И тогда ты уйдёшь к этой шлюхе, жене мэра, напоминающую изношенное траурное платье, дабы в её объятиях вообразить мэром самого себя.


Он горячо отрицал возводимую на него напраслину, но ведь Матильда как раз этого и добивалась.


– Признайся, – настаивала она, – как эта монашка Сюльплиз ведёт себя в постели. Чем она привлекает тебя? Неужели стуком костей? Я считала тебя более изысканным, но теперь убеждаюсь, что все мужчины на один манер. Когда женщина раздвигает ноги, у них не достаёт сил поднять глаза к её лицу. Не возражай, не возражай! Я ведь не обвиняю тебя, иначе это выглядело бы требованием, отказаться от своей природы.


– Я больше не пойду к ней, – выдавливал из себя Фредерик.


Но неумолимая Матильда лишь заливалась смехом, и щекоча его усы своими перламутровыми сосками, снова уверяла, что не требует невозможного, но надеется, что доставит ей удовольствие подробным отчётом об эротических прихотях первой дамы города и окрестностей. Если у неё есть чему поучиться, отчего бы не воспользоваться представившейся возможностью?


5.


Между тем, отношения Фредерика с супругой мэра были куда более сложные, чем это можно было предположить. Бывшая кокотка, по воле случая, достигшая степеней известных, не утратила привычек молодости, ни коим образом, не находивших употребления в супружеской постели, а потому с радостью предавалась ностальгическим воспоминаниям вне её. Приходилось соблюдать осторожность, подстерегая удобный случай, как дичь из засады. В этой роли Фредерик оказался более, чем кстати.


По сравнению с жирным, коротконогим и кропотливым мэром, на три десятилетия старшим своей супруги, Фредерик показался ей молодым красавцем, каковым, впрочем, и был, если бы не губящее душу безделье, а тело — пристрастие к крепким напиткам, для которых вечно недоставало денег, при неиссякающей решимости их добывать. Этот факт оказался решающим в отношениях Фредерика и его покровительницы. Едва мадам Сюльплиз поманила его, сразу смекнул, какие преференции обещало предложение, от которого невозможно отказаться. Что же касается издержек, к каковым относилась внешность мадам, не пугающая, однако же, не располагающая к страсти, вполне компенсировались усердием, свойственным, осознающим свои возможности, женщинам.


В любви она знала нечто такое, о чём не догадывались простоватые деревенские девицы, с которыми прежде имел дело. Всё, выходящее за рамки известного в сексе, казалось им стыдным и некультурным, хотя сами ни к стыду, ни к культуре не имели ни малейшего отношения. Зато связь с известной дамой имела в глазах обывателей и тех же девиц столь большое значение, что возражения эстетические, если вообще таковые имели место быть, больше не ставились под сомнение. К тому же, появление Матильды, посчитавшей своим прямым долгом доставить беспокойство сопернице, которая, по её мнению, не имела право на большее, чем уже дала ей судьба, добавило Фредерику популярности. И он возомнил о себе нечто такое, что стал относиться к самому себе, как достойному зависти постороннему.


По этой или другой, непонятной для нас причине, он стал жалеть мадам Сюльплиз, когда издевательства над ней злоязыкой Матильды приобретали откровенно непристойный характер. Своим неразвитым умом Фредерик, скорее почувствовал, чем уразумел, что для Матильды заключалась в этом какая-то, доставляющая ей, по-видимому, особое удовольствие игра. Но не всё, проистекающее из женской прихоти, осознаётся мужской логикой. Но эта, вполне здравая мысль, так и не пришедшая ему в голову, осталась без употребления, а лишь увеличила его самонадеянность, заставляя принимать сторону обиженной, каковой являлась в его глазах супруга мэра. Разве спокойствие в доме главы города не служило во благо?


В этой сумятице чувств и чувствований протекала вся его жизнь, никогда прежде, не казавшаяся ему, столь полнокровной. Он был на виду. Его знали и уважали. И, если уж на то пошло, в чём-то боялись. И это вовсе не было выдумкой заносчивого самолюбия. Близость к мэру через посредство тела его жены, придавала ему авторитет в той мере, в которой утрачивал рогатый муж. «Наш ловелас» ласково именовали его горожане, обращаясь не к мэру, а к его заместителю в постели, со своими нуждами, отнюдь не такими простыми, как можно было предположить. Выслушивая просьбу, Фредерик участливо разводил руками, дескать, что я могу, но в тоже время старался избавить просителя от сомнения в своих возможностях.


– Вот, если бы я… — тихо произносил он, словно опасаясь острого уха шпионов, — если бы я…



И молва, послушная инстинкту самосохранения инстинкту самосохранения, впитывала в себя подброшенную мысль, постепенно выраставшую в уверенность.


– А что, – рассуждала молва, – если в постели господина мэра, чувствует себя, как дома, то, в его кресле, и подавно.


Но в прожорливый рот молвы требуется подбрасывать как можно больше пищи, притом качественной. Это было не просто, но положение обязывало. Надо было изрядно потрудиться над телом худосочной привередницы, чтобы её состояние полной удовлетворённости, вменяло в обязанность быть полезной любовнику, одновременно смягчая неприятное ощущение от искательства требовательного любовника.


Но были и такие для кого способ Фредерика проникнуть во власть, внушал весёлые мысли, вовсе ими не скрываемые. «Кто бы мог подумать, – рассуждали они, – что там, где одни тратят сотни тысяч франков, лишь за право побороться за высокий пост, другие достигают этого, известным всем, но, почему-то, не всеми используемым, способом. А раз так, то не знаешь, в чём обвинять недотёп: в честности или глупости?


– Пусть говорят! – возмущался Фредерик. – От зависти и злости не такое придумаешь. На самом же деле, они сами хотели бы оказаться на его, Фредерика, месте. А потому, должен доказать всем, что так же легко, как обыгрывает мэра в постели, победит и на выборах.


6.
здесь

Ах, господа, если бы вы знали, что такое предвыборная кампания в свободной стране, где самое трудное сделать выбор между хорошо оплаченной глупостью и патриотическим желанием досадить счастливцам по мере того, как осознаёшь себя не в их числе. Вас влечет не судьба, а рок. Женщина нарасхват. Они здесь, они там, где их нет, они в том, что не воспринимается умом, а вожделением, они не без того, на чём можно было бы остановить взгляд, но лишь после того, как насладятся плодами победы.


Каждого претендента сопровождало две женщины: жена и любовница, но функции у них были разные, отражающие непредсказуемость момента. Если разведка доносила о «серьёзности положения на одном из избирательных участков, туда отправлялась любовница, и она, позволяя публике любоваться телом открытым всем ветрам и мужским надеждам, доказывала, в доказательствах не нуждающееся: раз Господь создал её из ребра, то ставить её можно в любое, полезное для дела, положение.


Мужчины понимали её с полуслова и полужеста, идя навстречу её желаниям, вопреки своим намерениям. А она терпеливо выжидала, когда пасть урны поглотит их беззвучные голоса, подсчётом которых займутся жёны. Затем, милая улыбка вкупе с воздушным поцелуем, и довольная посланница сообщала её пославшему, что, пойдя дальше, чем была послана, добилась большего, чем он надеялся. За что награждалась дружеским шлепком, привычно намекающим на его к ней расположение.


В обязанности жены, кроме прочего, входила разъяснительная компания, цель которой отвлекать от насущного, ибо умные люди не ищут того, чего нет, обходясь имеющимся. входило развлекать и угощать сторонников. Ничего более скучного трудно себе представить, но обязанности не выбирают. А потому улыбка на её лице казалась приклеенной, слава Богу, не ищут того, что нет, легко и радостно довольствуясь имеющимся.
Разумеется, у остальных претендентов имелось в наличии тоже оружие, и, следовательно, равные шансы на победу или поражение. Возможно, именно этот факт подвёл того, кто всего менее этого ожидал. Ибо на сей раз, обе дамы отдали предпочтение не мэру, а его оппоненту, коим оказался ни кто иной, как Альфред Леру. Предательство женщин окончательно добило мэра, после двадцатилетнего беспрерывного правления, ставшего его второй натурой, так привыкшего к своему креслу, что торжественно поклялся: не отдавать его счастливому сопернику, разве, что заберут силой. Новый мэр оказался покладистым, и приказал кому следует, преподнести искомое бывшему хозяину в вечную и неотъемлемую собственность. После чего перестал требовать выборов, закончившегося тем, что встретив однажды своего победителя, уныло произнёс:
– Если тебе потребовалась моя жена, то зачем надо было отбирать у меня должность? Я бы и так уступил.
– Понимаю твоё огорчение, – с чувством произнёс Альфред, – и, опасаясь, чтобы он не передумал, добавил скороговоркой:
– Возвращаю тебе жену.





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Эротика
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 32
Опубликовано: 08.02.2020 в 07:44
© Copyright: Борис Иоселевич
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1