Дом с разбитыми окнами...


ДОМ С РАЗБИТЫМИ ОКНАМИ

2019 год

* * *
Смотри-ка, муравейник!
Да это ж рай!.. Ну вот,
обходится без денег
сноровистый народ.
Несёт один хвоинку,
другой — козявку, но,
вон, третьему на спинку
закинули бревно.

И мне бы тоже к югу,
подняв кусок щепы,
по заданному кругу
брести из темноты,
подпитываясь грузом
сизифова труда,
покачивая усом,
любить одну тебя!

* * *
Близилась ночь. Замыкала уста
хвойная тишь муравьиного братства.
Ты говорила: — А если проста
формула счастья? Допустим, расстаться…
— С чем? — Да со всем: с чепухой, с барахлом,
да и со страхом. — Шушара, конечно!
Мы замолчали, прислушались: Он
звёзды зажёг и, казалось, так нежно,
бережно всё мироздание длит —
даже склоняет молиться и плакать
чёрное озеро, красный гранит,
Веспер, над лесом встающий из мрака…

* * *
Божья коровка — капелька крови — ан, по стволу
переползает на небо: иди и не жди дождя!
Лес просыпается, солнце взошло, и туда-сюда
у человека тени по морщинистому челу
стройно перемещаются, пошевеливает легко
лествичник-ветер зелёные, клейкие паруса.
О, всё простившие, тёплые, внимательные глаза!
А по траве туман, как выплеснутое молоко.
Ковырнёшь топориком — чага, целебный гриб,
упадёт на кочку, и малиновка высвистывает зарю.
И собиратель: — То-то же, Господи, благодарю! —
Царю Небесному кротко и коротко говорит.

* * *
Корзина горькушек — уже я другие грибы
не вижу совсем, но пока не ослабла дыхалка.
Жалею жену, а себя уже как-то не жалко —
бреду терпеливо по гребню гранитной гряды.

Как часто я думал, что много успею, а вот
всего-то стишок написал да ещё начудесил.
Но может быть, злую гордыню мою перевесил
жены восхитительный образ — пускай он живёт.

А дождик идет, и лосиная вша в бороде
щекочет лицо, и кончается терпкое лето.
Спасибо за всё тебе, Господи. Да, и за это.
И сердце болит как последняя точка в судьбе.

* * *
Душа соприродна растеньям —
из тлена родящей земли
она прорастает и к небу
доверчиво тянется жить.

Листва отшумит, забросает
зима снегопадами лес,
а душу крылатые птицы
в иные края унесут.

Далёкие звёзды мерцают
над лысой моей головой.
О, ты, моё бедное сердце,
ты — прах! Восхитительный прах!
О, бейся!

* * *
Синее-синее плещет у берега
за перекатом на белой реке.
Золото, золото, золото вереска,
чая таёжного кружка в руке.
Помню, сидели немного уставшие.
Алый цветок на сосновой нодье.
Ты говорила: — А счастье пропавшее
не отыскалось... Но я в темноте
видела звёзды! Что если вселенная —
будущий дом наш на том берегу?
— Анечка, думаешь, наше презренное
творчество кто-нибудь... — Нет, не могу,
не объяснить, но бессмертье предчувствую…
А над костром — только неба коснись —
дым уходил в необъятную, тусклую,
но просиявшую всё-таки высь.

* * *
— А смысл в чём? — Ни в чём. Послушай,
как заметает вьюга лес мой!
Так надрывается кликуша
в палате сумрачной и тесной.
Так падший ангел с подвываньем,
Рай потеряв, на небе плачет.
А смысл? Может быть, страданьем
мы оправдаемся. И значит,
недаром узенькие плечи
ты пледом кутаешь — мы ценим
такие маленькие вещи —
чаёк поставишь на колени
в пиалке глиняной, и робко
её ладонями обнимешь.
А за окном, во тьме глубокой,
вовсю лютует снежный кипиш.
— А смысл?.. — Есть чуток, как видишь!

* * *
Полосатый, что ли, тельничек
постираешь и сидишь:
слева сосны, справа ельничек,
неразгаданная тишь.

А наступит вечер пасмурный,
не отмеченный звездой,
на забытый путь, на тракторный,
снег посыплется густой.

Словно с неба кто-то лесенку
опускает, и поёт
кот баюн чуднУю песенку
про злосчастие твоё.

* * *
Снеговые косматые вихри
долгий день заметали тайгу,
а под вечер внезапно затихли,
улеглись. Лишь на том берегу,
где зубчатые ёлки застыли,
огонёк чуть заметный зажгли.
Ты грустишь тяжело, но не ты ли
на краю этой нищей земли
научила меня улыбаться
человеческой речи, теплу
и простому уюту?.. О, цаца,
Шуша, Анечка, видно, люблю
эту ночь непроглядную, лишь бы
не гасили на том берегу
огонёк деревенские избы.
Я за это, поверишь, могу
семь кирзовых сапог измочалить,
износить телогрейку до дыр.
Пусть заходит трепаться ночами
припозднившийся наш
бригадир!

* * *
Шелестом дождя, шорохом листвы,
горечью дымка, хвойным холодком
осень умирать выучит, лишь ты
не умрёшь, мой свет. И когда, влеком
временем, уйду, будет на земле
образ твой сиять, словно никогда
не было у нас хлеба на столе,
а была любовь, горняя звезда,
а ещё стихи. А ещё стихи.

* * *
Вчера, накануне, огромная тишь
смотрела на город тверезо,
а ночью срывало с купеческих крыш,
как пух, листовое железо.
Ломало киоски, в саду тополя
и яблони наземь валило;
и люди пугались, и окна жилья
скорей прикрывали; и было
душе неспокойно от этих забот;
и словно преступника метит,
стихия, казалось, без устали бьёт
по городу плетью; и плети
дождя непрерывно сливались в одну
гудящую стену… Такое
назвал бы Россия, да я тишину
люблю, и молчу, и вздыхаю «ну-ну»
по праву безумца и гоя.

* * *
Человек – это мусор: бутылки, пакеты, срань,
от которой должна, очевидно, спасать культура.
Но, увы, не спасает. По парку идёшь понуро,
наблюдая отходы — страны неприкрытый срам.

Но сирень зацветает — да, мы посадили! Что ж,
подбираю бумажки, протектор везу в тележке.
Как дышать хорошо на полезной такой пробежке!
Так шагаешь и вдруг понимаешь: покуда ещё живёшь...

* * *
Но истину без памяти любя,
я жил по человеческим законам.
Зашёл в «Магриб» и взял себе люля,
посматривал на девушку в зелёном.

Я пошутил: — Ну правда же, никто
сегодня не нуждается в поэтах?
А в окнах проезжавшие авто
сигналили, как черти на кларнетах.

И злые там спешили мужики,
и бабы (не сказалось бы иначе),
и дети шли, трёхцветные флажки
несли куда-то. Думал я: «Проскачет

покойный император на коне
и наведёт порядок непременно».
А девушка смеялась: — Ой, не-не,
ты лысый, как дурацкое колено!..

Царит огонь и пепел во вселенной,
а я — поэт. Ни слова обо мне!

* * *
Было так: в ресторан я попал китайский —
оплатил же приятель-юрист расходы.
Говорили: «Туда только ****и…». Сказки!
Гардеробщик с книжкой длиннобородый
улыбался, а там принесли и соус,
и поэты, что вместе со мною были,
обсуждали: — Успех — это просто фокус,
а не труд до седьмого... Но мельче пыли
раздраженье копилось в душе усталой.
Заявила подруга: — Ты знаешь, бабки
никогда не мешают, но вечно мало.
Да, налей-ка мне этот ликёрчик сладкий!
Барабанил я пальцами: «Что же делать,
если станет судьба искушать достатком?..»
Усмехнулся злорадно подруге: — Тело —
вот пирожное тампаксам
и прокладкам!

* * *
Дом с разбитыми
окнами и без крыши совсем,
сердце моё заселению счастьем не подлежит.
Тени встают суровые в чёрных проломах стен,
отсвет звезды лиловой на косяке дрожит
и серебрит осколки зеркала на полу.
Этот распад и тление — как я его люблю!
Этот роман без фабулы! Обаяние простоты!

Бродит в руинах ветер, падают семена
пепла на запустение — рукопись сожжена.
В тёмных провалах окон звёзды кладут кресты.

* * *
Мне, ночных вокзалов обитателю,
мусорников хмурому жильцу,
всю литературу можно падалью
называть. Подумаешь, гнильцу
все мы потребляем остроумную —
можно не такое навертеть!
«Что же остановит нас? — подумаю. —
Не любовь, конечно, и не смерть».

Храп седой бомжихи на скамеечке,
бутерброды с тухлой колбасой
в порванном пакете… или семечки?
Семечки же лучше? Нет, постой!
Это ли из жизни чиканувшейся?
Это ли из лирики? Но ты
видишь под бомжихой этой лужицу,
на лодыжке чёрные бинты.
Что ей ваше фентези, романчики
эти все любовные? Бо-бо?
Да на этом пьяненьком вокзальчике
за неё и сгинуть
не слабо…

* * *
Наша глупость убийственна.
Ускользая во тьму,
не даётся нам истина,
и когда на блесну

нашей мысли, случается,
попадет звезда,
человек не смягчается,
говорит: «Ерунда».

Будут чёрные лыбиться
черепа на распыл.
Ничего не предвидится —
только звёздная
пыль.

* * *
Люди пишут, пишут, пишут,
побеждают в конкурсАх,
издают три тыщи книжек,
а потом внезапно — вах! —

ничего… ну, скажем, нечто
возвращается земле.
Не про то, конечно, речь-то,
а про то, что наболе…

Ветер дунет, прах взовьётся!
Вот и птичка чик-чирик!
А душа болит, поётся
«Чёрный ворон» да «Ямщик»…

* * *
Отгорело. Настала зима
от Сибири до жаркой Тавриды.
Спит народ, активисты закрыты,
в ПНД отвезли колдуна.

Уж такие у нас мастера
опера, прокурор, санитары —
за житуху начнёшь тары-бары,
и пропал… В ледяные фанфары
непогода трубит до утра.

У колючки затаришь кусок
ноздреватого хлеба в сугробе…
Есть Россия и Родина — обе
ударяют, как пуля в висок.

* * *
Шито-крыто — окраина мира,
государственный стыд на виду.
Снег растаял, и в городе сыро.
Пешеходы идут, как в бреду,

и, скользя по неубранным льдинам,
наглотавшись тумана и слёз,
каменеют лицом лошадиным
за два шага до травмы всерьёз.

* * *
Осеняет себя крестами
всё загадочней, всё чудней.
Тяжко двигает челюстями,
перемалывает людей.

Отрыгнёт, облизнётся сыто,
обсосёт человечью кость.
Всё тихонечко, шито-крыто:
белых котиков перепост.

* * *
Никак не затянется память
в пробитой моей голове.
Ведь молодость глупая — та ведь
монетка в гугнивой Неве.

Волна поднимается, чтобы
врубиться в холодный гранит.
Сижу, пожилой, крутолобый,
и сердце печалью горит.

Немного тепла и заботы!
Хотя бы тельняшку стирать!
Не то захлебнуться забортной —
мы все погибать мастера.

А ты меня помни хотя бы
за то, что рассветы любил,
за то, что я около дамбы
стоял, как последний дебил.

И сад рифмовался с Кронштадтом,
и музыка сердце рвала…
Я был и остался солдатом,
а ты меня просто ждала.

* * *
На ресницах — небо, под пятой — земля,
на висках сухое серебро горит.
Скоро ль жахнет в сердце бабища-зима?
И кого за благодать ту благодарить?

Пусть меня запомнят гордым и красивым!
На венках еловых ленточки. Смотри,
осыпает небо снегом и курсивом,
а тут земля живая! Ан, с памятью внутри!



Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 11
Опубликовано: 06.11.2019 в 00:35
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1