СМЕРТЬ МАРТЫ АНДРЕЕВНЫ



Утром Марта Андреевна стала вновь ощущать покалывание в левой руке. «Артрит», - думала она и успокаивалась. Времени сходить к врачу катастрофически не хватало. Времени или желания? Теперь и такая желанная награда казалась совершенно неважной и по большому счету ненужной. А желанная ли? Может, еще лет двадцать назад, и хотелось. Тогда деревья казались если не большими, то во всяком случае, средними. А теперь всё казалось каким-то маленьким, почти карликовым. Деревья, животные, дома и главное люди. «Зато уже никто не скажет, что заработала не тем местом», - утешала себя Марта Андреевна. Утешение, конечно, слабое, но лучше, чем ничего. Экзистенциальный тупик или как там. Еще одно умное, красивое и ничего не значащие слово. Тут уже и на кризис среднего возраста не спишешь. Какой средний возраст, когда тебе 60?!
Андреевна не обольщалась на свой счет. Эта церемония больше напоминала почетные проводы на пенсию. Уж лучше так, чем по состоянию здоровья. Обычная формулировка, которая на практике означала «дай и другому порулить». В советские времена еще могли пространно намекнуть на потерю «чуйки», то есть, пардон, политической бдительности. Какая там бдительность? Рулите, если хотите. Было бы чем и, главное, за что. Один умник пару лет назад пытался неудачно пошутить о том, что легко управлять тем, чего, в принципе, нет. Даже тут был не в состоянии ничего придумать, выдернул фразу из какого-то старого фильма. Из какого, Марта Андреевна, так и не смогла вспомнить. Память, действительно, стала подводить. Вот это настоящая проблема. Еще один повод сходить к врачу. Сфера культуры – последний рубеж идеологического фронта. Самая замшелая, неповоротливая, косная и неудобная сфера. И, как следствие, самая нищая. Но проблемы самые настоящие: текущая крыша в центральном дворце культуры, осыпающиеся фрески на здании краеведческого музея, грибок в районных клубах. Все как у всех, но денег нет. Категорически, катастрофически. Кадров тоже. Нормальная молодежь, из тех, которые еще не уехали, открыто смеялись над предложениями что-то там организовать и возглавить. А так… повальное пьянство, но уже почти без …лядства, потому что по причине этого самого пьянства, изношенности организмов большинства оставшихся функционеров до этого самого дела уже, как правило, не доходили. Ее первый зам грустно шутил: «Всё хиреет, пухнет и дохнет». Да, действительно, все мельчает даже в таких интимных сферах. Марта Андреевна много об этом думала, и ей становилось по-настоящему страшно.
Обычно женщины ищут утешение в детях. Доктора, инженеры, поэтессы и даже заядлые ученые-атеистки. Но и с этим у Марты Андреевны складывалось плохо. Сначала она это инстинктивно чувствовала, а потом, то есть последние лет пять, начала четко понимать. Сын и дочь…Уже взрослые, большие, не очень молодые, но бездетные. Дочь подходила к критическому рубежу в 30 лет. Марта Андреевна изо всех сил пыталась гнать так называемые деревенские мысли о том, что ее Катерина - перестарок и из-за своего паскудного характера и патологического нежелания научиться готовить что-то более серьезное, чем жаренная картошка, ей ничего не светит. Катерине вообще было плевать на всё и на всех. Так было с самого детства. Марта Андреевна списывала это на тяжелые роды и грипп с осложнениями, из-за которых она чуть не потеряла свою младшенькую, но понимала, что причина совсем не в этом. Да и когда это было!
Катерина умудрилась испортить отношения с половиной города. Обычно строить из себя «Гамлета» - это прерогатива мужчин, но Катька в этой роли перещеголяла всех. Кроме того, она довольно успешно работала под «суперстерву», правда, без особой, то есть матримониальной выгоды для себя. Марта Андреевна искренне не понимала, что это за профессия такая – «общественный деятель». Впрочем, внятно ответить на этот вопрос Катерина тоже не могла. Дочура «действовала» еще со школы. Сначала, как это водится, защищала каких-то животных, потом переключилась на представителей хомо сапиенс: бомжи, ромы, гастарбайтеры, наркозависимые. По мере взросления и опыта в дело пошли ЛГБТ-сообщество и прочие узники совести. Она успела засветится в нескольких партиях, побыть преследуемой, поочередно возглавлять несколько общественных организаций, «заработать» себе на «однушку» в новом спальном районе и приличную машину. Она довольно часто мелькала на местном телевиденье, не говоря уже об интернет-ресурсах, переругалась, помирилась и снова переругалась со своими единомышленниками, заимела статус человека, с которым в принципе нельзя договариваться. Эмпатия была в ней атрофирована на корню. Однако это не мешало Катерине более-менее успешно реализовывать свои новые проекты, попутно считая 90% населения матушки-Земли конченными мудаками. Ей всегда было мало: мало денег, мало внимания со стороны противоположного пола и представителей СМИ, мало усердия у ее подчиненных, мало креатива у коллег и соратников, мало понимания ее грандиозных замыслов и проектов со стороны начальства, мало наград… Правда, в последние годы Катька немного сбавила обороты (начались наследственные проблемы с сердцем).
Марта Андреевна как-то невзначай услышала ёмкую фразу о своей Кате: «А что из этой комсомольской …изды разве могло что-то другое вылезти?» Андреевне стало почему-то очень обидно, и даже не за дочь и не за грубое слово (нашли чем литератора удивить). Стало просто по-детски обидно – можно подумать у них из других мест дети появлялись, напрягал эпитет. Да, сейчас модно ругать комсомол и его функционеров, но время расставило всё на свои места – без комсомола оказалось намного хуже. А ругать тяжелое наследие режима - много ума не надо. Бывало, конечно по-разному, но во времена ее юности уж точно, никто голым по сугробам в пьяном виде не скакал и на многотомниках Ленина не сношался. Но в глубине души цинизм дочери и ее соратников вызывал почти эсхатологический ужас. Как бывшая атеистка Марта Андреевна усердно посещала церковь, пытаясь замолить предыдущие да и будущие грехи.
Катерина посещала маму нечасто. И, откровенно говоря, последней было от этого только легче. Ко всем прочим недостаткам, добавился еще и невыносимый менторский тон, которым дорогая дочь принималась поучать Марту Андреевну.
- Мама, ты обязательно должна быть хоть где-то! Ты же в некотором роде публичный человек.
- А где-то, это где? - вопрошала Марта Андреевна, хотя и догадывалась.
- Ну, в «Фейсбуке», например. Запомни, отсутствие регулярной информации – это путь в неизвестность.
Марта Андреевна отмахивалась, а самой было стыдно за дочь. Даже посторонние замечали, что еще немного - и Катерина начнет выкладывать фото собственных фекалий крупным планом. Бывшая университетская преподавательница Андреевны, ударившаяся после тяжелого климакса в веру, а теперь исполняющая роль некоего духовного наставника, пространно намекала, что вокруг Катьки роем вьются бесы, коих она еще и тешит, разрушая энергетическое поле излишней демонстрацией своей личной жизни. Марта Андреевна, конечно, помнила времена молодости своей нынешней «духовной сестры», о которых в университете ходили легенды, но она понимала и другое – так, как живет ее дочь, жить нельзя. Просто нельзя и всё. Время здесь совершенно ни при, интернет тоже.
Катька словно в насмешку оцифровала несколько ее книг и сама создала страничку своей прославленной мамы. С указанием ее биографии и регалий, безбожно привирая при этом. Марта Андреевна пробовала затеять скандал, но из этого ничего не вышло. Дело закончилось ничем, если, конечно, не брать в расчет гипертонический криз, с которым она свалилась во время проведения очень важного международного фестиваля под патронатом самого губернатора. Когда она немного очухалась, то в голове тысячами колокольных голосочков вербализировалась мысль: «Вампир! Как есть вампир!» После этого Марта Андреевна решила уйти в глухую оборону, а Катерина, почуяв слабину, регулярно устраивала «цыганочку с выходом». Андреевна, как правило, отмалчивалась, но когда пространные монологи дочери достигали некоего критического пика, она тихо и отчетливо произносила: «Тут тебе не заправочная станция». Катерина делала круглые глаза, но хотя бы на время успокаивалась и, как правило, сокращала время визита. Но потом всё начиналось опять. Катерина, напрочь лишенная каких-либо художественных талантов, пыталась компенсировать их отсутствие эпатажем. Выходило грубо, пошло и неумело, но дочура по-другому уже не могла.
- Вот ты говоришь замужество, мама. Но наши мужчины уже выродились как некий биологический вид, как мамонты. А то что ходит в штанах и с бородой – это так… декорация.
- Выходи за иностранца, - пробовала парировать Марта Андреевна.
- Это нужно было делать раньше, я там не приживусь. А если и приживусь, то от слова приживалка. Человек второго сорта. Навсегда. Как клеймо. Это нужно было делать, когда было двадцать. Но я хотела жить самостоятельно, отдельно. Никого не напрягать, сама зарабатывать. Пока решала свои бытовые проблемы, время ушло.
Марта Андреевна понимала, что это плохо скрываемый упрек, но продолжала упорно отмалчиваться. Катерина меж тем набирала обороты:
- И кроме того, у наших мужчин какое-то особое отношение к сексу – смесь брезгливости с какой-то детскостью. Они его одновременно и хотят, и бояться. Они не могут понять, что секс – это также естественно, как еда. Да любая женщина так проведет языком по клитору, что мужика хоть десять лет учи, а толку не будет.
После таких высказываний Марта Андреевна начинала нарочито громко греметь посудой. Слышала она и другое. Публичный человек, никуда не денешься. У них хоть и областной центр, но по сути – село-селом. Ни спрятаться, ни скрыться. Многие в кулуарах называли Катьку пресловутым бревном и колодой, прямо намекая на ее фригидность. Была ли она на самом деле лесбиянкой или бисексуалом Марта Андреевна не знала, но догадывалась, что из-за неуемной и на самом деле черной энергетики дочери, секс для нее мало значил в жизни. Андреевне становилось до слез обидно: ведь женщина должна оставаться женщиной:
- В наши годы шуры-муры тоже бывали, но хоть с какой-то минимальной симпатией к партнеру. А тут…
Информация из периодики тоже не радовала: вот опять пишут, что миллениалы вообще отказываются от секса, мотивируя тем, что делают это по-другому. И хотя Катька явно не принадлежала к новому поколению, но Андреевна чутьем старого бюрократа понимала, что процесс того самого распада начался именно с поколения ее дочери. А дальше только логическое развитие, ну или, вернее сказать, завершение.
Любимый сын Костя был другим. Любимый? Может потому и любимый, что любить по-настоящему было некого. Сам Костя – был когда-то воистину вместилищем любви ко всем сразу, и ни к кому конкретно. Он абстрактно любил всё живое. Еще в детстве вытаскивал из домашней аптечки зеленку, йод, бинты и бежал перематывать лапы кошкам и собакам. Притаскивал домой каких-то птиц с перебитыми крыльями, был в кружке «Юных натуралистов». Но на долго Кости не хватало. Птица на следующий день безжалостно выносилась на улицу, ее место занимала другая. Попытки приучить Костика к порядку и определенности заканчивались ничем – подаренная морская свинка или хомячок были интересны ровно на один день. Уже на следующее утро бедное животное могло визжать от голода, а Костик в это время, высунув язык, носился по двору с лейкопластырем в поисках очередной «тварючки», которой срочно требовалась медицинская помощь. Уже во времена расцвета перестройки про него втихаря шептались: «Во, истинный коммунист подрастает, - хочет осчастливить всех и сразу».
Повзрослев, он стал душей компании, но пока Костик с помощью связей своей матери, помогал устраивать дела очередному лучшему другу, его прежние друзья потихоньку налаживали свой быт, делали карьеру, обзаводились семьями. На Костика всё больше поглядывали снисходительно, трепали по плечу, изредка приглашали на юбилеи или новоселья, чтобы продемонстрировать, как они теперь живут.
Этот своеобразный бег по кругу прекратился, когда Косте стукнуло тридцать пять. Он в одночасье оглянулся и понял, что сзади и впереди перед ним маячит одна бесконечная пустота. На смену абстрактному гуманизму пришло не менее абстрактное отрицание. Поскольку отрицать всё человечество Константин не мог, в силу некоторых знаний, добытых на историческом факультете, куда его воткнула Марта Андреевна, по старой, еще партийной привычке, то объектом его нападок стали восточные славяне. Костик заделался пангерманистом, и свои личные неуспехи объяснял исключительно наличиями какого-то особого гена, который мешает ему быть как все: то есть воровать, лизать задницу начальству, унижать низших и преклоняться перед высшими. То есть делать то, чем занимаются его уже бывшие друзья и занимались их поганые предки.
Подвыпив, Костя иногда пускался в пространные объяснения своей очередной подруге:
- Бывает же так, что там наверху перепутают и вставят то, что называется душей не тому человеку. И отправят его потом, не в то время и не в то место.
На предложение уехать в то место, Костик всегда начинал мычать что-то невразумительное, в последнее время ссылаясь на слабое здоровье матери.
- Ну как я ее здесь одну оставлю? На кого? На эту стервозу-сестренку?
Удивительно, но женщин у него всегда было много. Правда, как и в ситуациях с животными, Константина на долго не хватало. А о том, чтобы завести семью, речь вообще не шла. Слишком много было недолюбленных милых дурнушек, разведенок, вдов и прочих, страдающих генофобией. И в этом случае Костик оставался верен себе, стараясь осчастливить всех и сразу. Удивительно, но ему почти всегда удавалось выйти сухим из воды, - никто не подавал на алименты, никто не пытался его женить. Во всяком случае, Марта Андреевна ни разу об этом не слышала.
Костик тоже изводил ее, конечно не так, как дочка, но и с ним Марта Андреевна чувствовала себя не в своей тарелке. Хотя именно на сына возлагались определенные надежды, именно ему с детских лет доставался лучший кусок в виде иностранных шмоток, путевок в элитные лагеря, а потом и квартиры. Катька знала об этом и ненавидела брата лютой ненавистью, хотя потом эта ненависть переросла в открытое презрение. По молодости Костик старался отшучиваться, но в последние годы уже откровенно огрызался.
Дома с матерью он старался быть другим, мягким, веселым и покладистым, но сейчас у него это выходило все хуже и хуже. Вместо незлобивого юмора - едкий сарказм. Он пробовал спорить с матерью, но не получалось, каждый оставался при своем мнении. И так до следующего раза. Костик, как правило, начинал издалека. Он активно отслеживал новости из Германии и всегда делился ими, невзирая на то, интересно это собеседнику или нет. Новости были всегда сплошь позитивные – как из передовицы мехлисовской «Правды». Костику было все равно: будь то новое лекарство от «Байер», новый концепт-кар от «Мерседеса» или очередная победа «Боруссии». Такие новости – катализатор, который запускал своеобразную реакцию, необходимую для словесного потока. В конце – вербальная эякуляция, Костик удовлетворенно посматривал вокруг как после хорошего полового акта. Он довольно хитро жонглировал историческими фактами, проводил нужные параллели. Но смысл всех его монологов сводился к одному – германцы – соль земли. Когда они помогали нам строить государство, тогда мы и развивались. Вишенка на тортике – цитата из какого-то старого фильма о белогвардейцах: «Хочешь порядка на своей земле - пусти на нее немца». И так до бесконечности. Марта Андреевна, подкладывая Костику его любимые сырники, украдкой вздыхала: «Хорошо хоть еще про «Баварское» не говорит». И куда подевался тот мальчик в аккуратных синих шортиках с букетами первых нарциссов? Тогда, в той, казалось, предыдущей жизни на 9 мая они обязательно отправлялись в парк, просто так, без всякого нажима. Марта Андреевна покупала первые нарциссы, и Костик со всей серьезностью раздавал их ветеранам – мужчинам по одному, а женщинам – по три цветка, поздравлял, смешно при этом картавя. Старики умилялись, носились с ним, сажали на колени, у Марты Андреевны возникало чувство настоящей большой семьи. Семьи из нескольких поколений, которые не сговариваясь, собрались за одним столом. Так уж получилось, что ни у нее, ни у ее мужа родители до внуков не дожили. Приходилось всё делать самим. Марта Андреевна вспоминала это и становилось еще обиднее. Правда, иногда она по своему же выражению «упражнялась в мазохизме», думая со злорадством, что там, наверху виднее: от таких детей внуки будут соответствующие. Зачем пополнять галерею безнадежных? Такие мысли укрепляли ее веру в некий Божий промысел, а потом просыпалось что-то давно затертое, чисто бабское, и тогда хотелось реветь и кататься по полу от отчаяния.
Марта Андреевна все чаще стала ловить себя на страшной мысли: ей стало бы намного легче, если б Костик умер, ну или на худой конец заболел чем-то очень страшным и серьезным. Тогда многое можно было бы объяснить окружающим и, в первую очередь, самой себе. Она представляла, как ходила бы на одинокую могилку, тихонько и беззвучно плакала, а потом, раздавая калачи за помин души, рассказывала какой у нее был в сущности замечательный и добрый сын. Но Костик даже в детстве очень редко болел, и наследственная предрасположенность к сердечно-сосудистым заболеваниям тоже обошла его стороной. Глядя на его розоватые щечки, округлый животик и каштановые волосы без единой сединки, она понимала, что жить Костик будет очень долго и очень бестолково.
Марта Андреевна искренне пыталась пристроить его к делу, чтоб он реализовался хоть в какой-то сфере, - для мужика это важно. Но Костик был также абсолютно бездарен, как и его сестра. А его бездарность отягчалась еще и полным отсутствием целеустремленности и намека на методизм и усердие, в отличие от той же Катьки. Дальше пресловутого менеджера среднего звена сынуля так и не продвинулся. Он поменял с десяток работ по блату и без оного, а на все вопросы матери, чем он занимается, в последнее время отшучивался: «Развожу людей на деньги».
Марта Андреевна до последнего пыталась ему помогать – дала деньги на машину (Костик пробовал «подтаксовывать»), узнай об этом Катька – скандал был бы до небес, под видом подарков на дни рождения покупала ему компьютеры и ноутбуки, которые непостижимым образом через полгода ломались да так, что сдать по гарантии или починить было невозможно. На тридцатилетие купила турпутевку в его обожаемую Германию, чтоб Костик развеялся и наконец-то собрался с мыслями. Но вместо этого Костик вернулся мрачнее тучи и на вопросы о поездке выдавал целые тирады:
- Боже, какое там спокойствие! Умиротворение, порядок. Конечно, там детей рожать можно и после сорока, а жить до ста лет. У нас рожать – это, в принципе, преступление. Преступление перед будущим… Немцы что… Немцы – монолит. Они сами шутят, что их народ делится на две части: одни предпочитают пиво, другие – вино. Ну, этих конечно меньше. А так все у них хорошо, всё свое… и вино, кстати, тоже замечательное.
На едкие вопросы, а почему мы все-таки победили Костик отвечал двусмысленно, мямлил что-то о головокружении от успехов, о победе эмоций над разумом и о том, что им, то есть немцам, нужно было вести себя немного по-другому, но как именно, не уточнял. Потом продолжал:
- Во всяком случае они уже за все заплатили и даже переплатили. А все вокруг: давай, давай, еще давай. Так и хочется сказать: ребята, не терроризируйте их, такое уже было… после Первой Мировой. Они терпят-терпят, но потом… И не жадные они ни фига, это миф. Еще один вредный миф. Просто они тратят деньги на то, что по-настоящему нужно. А понты, как же они ненавидят понты. Преклоняюсь!
И картинно поднимал бокал с пивом. На людях Костик предпочитал пить пиво, хотя в узкой, так сказать проверенной компании ничего не имел против водочки. После поездки он первое время искренне пытался хоть как-то упорядочить свою жизнь, внести в нее хоть какой-нибудь лад, но Марта Андреевна изредка бывая у сына дома, видела не очень свежие носки, которые предательски выглядывали из-под дивана, кресла и стола. Костик смущался, выносил их ванну и начинал ссылаться на восточнославянский менталитет, который невидимыми радиоактивными лучами пронизывает всё вокруг и его сознание тоже.
Но это было тогда, еще лет пять назад. В последнее время сынуля тоже невзначай начинал высказывать своеобразные претензии. Марте Андреевне было вдвойне обидней, если с некоторыми претензиями Катьки она могла согласится, то Костику следовало бы молчать. Он под видом семейного ужина выпрашивал у матери «соточку», грустно икал, тер щетину и начинал своеобразно жаловаться:
- А кто я такой? По сути, «полумажор». Ни туда, ни сюда. Надо было или продолжать дальше в том же духе или не начинать вовсе.
- Костенька, куда ж еще продолжать? Я без пяти минут пенсионер. Сколько можно? – мягко отвечала Марта Андреевна.
Но Костика уже несло. В этот момент он никого не слышал:
- Вот, пока смотрели вперед – так и делали всех: спутники, Гагарин, Леонов и так далее. А потом… Распутины, Солоухины, Шукшины…лять. Святая деревня, святой мужичок, город – вечный враг. И стали отставать. Фольклор, березки, посконная правда. Возвращение к истокам. Вот скажи мне, литератор, скажи, зачем всё это было нужно? И что в итоге? Тапочки теперь и те китайские покупаем. Быдла в городе больше чем кирпичей в домах. За угол не зайдешь – всё обосрано-обоссано.
Костик при этом забывал, что он – городской житель только в первом поколении. И Марта Андреевна, и ее муж приехали поступать из той самой пресловутой деревни.
Она заводилась:
- Я, прежде всего, твоя мать!
Он на минуту успокаивался, но потом продолжал:
- Вот как-то на досуге анализировал свою жизнь. Учился я как бы в элитной школе, а потом уже гимназии. И что? Разница только в том, что у нас можно было свободно ЛСД достать, когда в других школах народ еще от «Момента» и травки тащился. Вот и вся разница, понимаешь?
Марта Андреевна сдерживалась из последних сил, пыталась отвечать с юмором:
- Ты бы лучше на досуге на рыбалку сходил, что ли.
Он не понимал такого «юмора» и отмахивался. Марта Андреевна чувствовала, что Костика попросту перелюбили. Вспоминались слова бывшей соседки Захаровны, мудрой старой бабы, которая часто повторяла, что детей нельзя сильно любить. Любить, конечно, надо, но не сильно. На вопли собственных внуков по поводу порезанной ноги или ожога, Захаровна всегда реагировала очень спокойно. Она демонстративно доставала лист подорожника и смачно на него плюнув, прикладывала к ране и отправляла дальше гулять во двор. Нужно было так и делать, нужно…
Все чаще она вспоминала своего мужа. Нет, он не являлся ей в снах, и к нему на могилу Марту Андреевну тоже не тянуло. Ходила как все – несколько раз в году по большим церковным праздникам. Миша, Михаил, Мишаня… Он когда-то казался ей недосягаемой вершиной, еще бы – студент медицинского, будущий врач. Она – пресловутая швея-мотористка, которая только-только зацепилась в месткоме. Скромная попытка даже не сделать карьеру, - вырваться. Первые публикации в районных многотиражках, поступление на вечернее отделение филфака. Почему он ее выбрал, - для Марты Андреевны это до сих пор было загадкой.
Потом уже по-другому: Мише стало неудобно. Неудобно быть мужем известной поэтессы, писательницы, активистки. Неудобно жить в их общей квартире улучшенной планировки, полученной понятно кем и понятно за что. Неудобно быть просто врачом-окулистом районной поликлиники. Неудобно что-то просить, а тем более – что-то требовать. На все заманчивые предложения Марты он отвечал отказом. По молодости, по глупости она считала это позой неудачника, но сейчас понимала – это была позиция обыкновенного и, в сущности, нормального мужчины.
Поначалу детьми занимался он, но Костик с Катькой быстро сообразили, кто является главным донором, так сказать, поставщиком удовольствий и мелких радостей. В пресловутых и дурацких спорах а-ля «кто в доме хозяин?» дети почти всегда стали брать сторону матери. Несмотря на ее частые командировки, бесконечные заседания, встречи и собрания.
Михаил грустно шутил по этому поводу:
- У меня растут очень рациональные дети. Ничего страшного, им будет проще в этой жизни.
После он стал потихоньку попивать. Сначала как все (пресловутый «средний градус по больнице»), потом всё больше. Марта Андреевна пыталась с этим бороться, даже умудрилась выбить ему зам зава. На удивление муж тогда согласился. Но долго на этой номенклатурной должности Мишаня не продержался. Он все больше задерживался на работе и долгими осенними вечерами любил спуститься в бойлерную, где травил байки из своего босоногого детства санитаркам и медсестрам. Там он чувствовал себя в своей тарелке. Там было всё свое, почти как во времена юности. Марте Андреевне было понятно, что для мужа было бы лучше остаться фельдшером в каком-нибудь сельском пункте, где все бы его все знали и уважали. Возможно, это был его единственный шанс прожить долгую и по-своему счастливую жизнь. Но тогда было не до этого. Нужно было что-то делать. Его лечили, он пробовал лечиться, но воли к нормальной жизни у Мишани уже не было. Марта Андреевна поняла уже намного позже, что он действительно ее любил. Но тогда, даже близкие люди украдкой перешептывались: «То ли Миша пьет, потому что Марта гуляет, то ли Марта гуляет, потому что Миша пьет».
Умер он тоже как-то незаметно, словно невзначай. Даже в тот момент на его лице застыла какая-то странная гримаса, словно ему было неловко, что он своей смертью доставил столько неудобств.
Теперь родственники и немногочисленные друзья собирались только по большим праздникам. Марте Андреевне до боли хотелось видеть за одним столом три поколения, а еще очень хотелось, чтобы рядом стоял еще и маленький столик для внуков и их сверстников. Иногда она даже инстинктивно поворачивала голову, но взгляд натыкался на кривую пальму в кадке, подаренную ее бывшими студентами. Поначалу Катька и Костик стеснялись гостей, аккумулирую желчь на потом. Но в последние годы первые выстрелы, словно артподготовка звучали уже при всем честном народе. Марте Андреевне приходилось натягивать на лицо дежурную улыбку и произносить свою коронную фразу:
- Ша. Брек, ребятки. Не так часто видимся. Давайте о чем-то веселом.
Хотя она прекрасно знала, что будет дальше. Когда гости разойдутся, начнется обязательная «битва титанов», которая как всегда закончится боевой ничьей. И так до следующих посиделок. Брат с сестрой начинали издалека, словно примеряясь друг к другу, как это делают опытные спортсмены, изучая противника.
Традиционно «покусывать» начинала Катька. Она не могла долго молчать, - было видно, что к брату она испытывает почти физическое отвращение:
- Вот мам, ты меня все замуж пихаешь. Помню-помню, как ты говорила, почему Костику нужна квартира. Он же мужчина, ему нужно жену в дом приводить. А я умница-красавица и так устроюсь. Вот я и устроилась, а Костик всё почему-то нет.
Костя тоже долго не молчал:
- С помощью западной сиськи. А я думал, что только презервативы так растягиваются, ан нет – гляди и гранты какие резиновые.
- Ну я то с помощью западной, а ты до сих пор с помощью мамкиной.
Марта Андреевна при этом сильно напрягалась, - чувствовала, что Катька догадывается о ее регулярных вливаниях в скудный бюджет сына.
Костик, приняв на грудь для храбрости, переходил в наступление:
- Слушай, а чего делать будешь, когда лафа закончиться? Когда ваши хозяева окончательно поймут, что с вас толку нету? Или если власть поменяется? Делать то чего путное умеешь?
- Ну у меня же есть брат родной, потомственный сталевар-литейщик – фрезеровщик, - быстро парировала Катька. – Чему-нибудь путному и научит.
Марта Андреевна грустно смотрела на своих детей и начинала при этом что-то делать: вытирать со стола, мыть оставшуюся посуду, складывать остатки хлеба. Ей припоминались хлесткие слова ее бывшего сокурсника, еще одного литератора-неудачника, коих на своем веку перевидала немало. В отличие от прочих непризнанных гениев, он не был лишен самоиронии, тем и оставался интересен. Во время очередной встречи выпускников он дыша едким перегаром, чуть не силой вытянул ее на танцпол и прокричал сквозь грохот музыки:
- Мартуня, вы вот все такие умные, сидите жалуетесь теперь, а того не ведаете, что порожняк стали гнать именно вы – порожняк и получили. Умножили всех на ноль. Ладно, вы как-то доскрипите, а что нашим детям делать?
Это был удар ниже пояса. Даже у этой бездари, алкаша с зарплатой в 200 у.е., дети и уже внуки. Марта Андреевна симулировала сердечный приступ и быстренько отправилась на такси домой. Дома, вдоволь наревевшись, открыла коллекционную бутылку вина, и выпила ее. Правда, такая вольность ей дорого обошлась – под утро чуть не схватил уже настоящий приступ.
Все завидуют: книги до сих пор пусть небольшими тиражами, но издаются, а некоторые сборники даже переиздаются. Дескать, административный ресурс. А того многие не знают, что переться за подачками, или на всякие трижды ненужные форумы всевозможных книгоиздательств приходится за свои деньги. Она страшно боялась летать, да и самолеты далеко не всюду летают, приходилось тащиться поездом, но, конечно же, только СВ – иначе общественность не поймет. Обидно, ведь Марта Андреевна с детства любила езду на верхней полке, очень любила общаться со случайными попутчиками. Ничего не значащие разговоры – еще один ручеек вдохновения. Даже в этом, проглядывало что-то хуторянское: не для себя делаешь, для людей. Так поучала ее мать, а ее мать - ее мать… Эти мысли перерывались истеричными воплями ее детей. Костик и Катька входили в свою финальную, самую горячую стадию. «Порожняк», - думала Марта Андреевна, - действительно «порожняк». В этот момент ей не было жалко ни себя, ни детей.
Хотя нет, себя она иногда жалела, как женщину. От той былой Марты уже почти ничего не осталось, даже походка стала какой-то мелковатой, семенящей, почти старушечьей, хотя ей по рангу положено ходить твердо, с гордо поднятой головой. Волосы секлись, стали какими-то редкими, она сначала делала каре, а потом и вовсе стала собирать волосы в «дульку», чем и заслужила соответствующее прозвище. Местные остряки время от времени шутили, что внешность отображает сущность: «Денег нет». Хотя денег действительно не было. И все прекрасно понимали, что финансирование от собственно Марты Андреевны практически не зависит. От юбок пришлось тоже отказаться, добрые «наушницы» посоветовали брюки свободного покроя темных цветов. Это допускалось дресс-кодом и, кроме того, пусть чуть-чуть, но скрадывало явные недостатки.
Вспомнилось последнее семейное торжество, после которого Марта Андреевна вообще решила завязать c такими посиделками. Костик завелся как-то сразу. Как потом оказалось, его увольняли с очередной работы.
- Зачем, зачем это всё?! Диктатура группы лиц, представляющих интересы одной партии, сменилась диктатурой одного человека – эдакого метафизического продюсера, который везде и который знает всё обо всем!
Нет, нужно было положить пару миллионов, чтобы вылупились… сии птенцы гнезда ДжорджОва.
При этом Костик пристально смотрел на Катьку. Она, в свою очередь, насмешливо смотрела на брата и вызывающе молчала. Костик продолжал:
- Как жили в стране советов, так и живем, даже в мелочах. Вот, к примеру, хочу я поехать отдохнуть в ту же банальную Турцию. Ну не хочу я обедать, завтракать и ужинать как в пионерлагере. Нет, чтобы поехать по горящей путевке, то есть купить билет на чартер и заказать номер, который в принципе меня устраивает, мне в обязательном порядке нужно взять еще хотя бы завтрак, иначе не продают. Такая политика. Ну чем это не то же самое, как в свое время – «апельсины продаются только в наборе с вафлями «Снежинка»!
Костик при этом подхихикивал, считая свои умозаключения весьма остроумными. Как потом оказалось, он безуспешно пытался пристроится в одну политическую партию, но при этом сразу же претендовал на роль эдакого поводыря местного масштаба. Ему довольно невежливо указали на дверь, после чего Костик решил окончательно обидится на весь мир. Поленцев в его костер ненависти добавила дорогая сестричка со своими весьма едкими и недвусмысленными комментариями на предмет профессиональных качеств братца. Костик брызжа слюной, смешивал грешное с праведным:
- Нет, ну правда. Все как было, так и осталось. Те же самые комсомольские прибабахи. Почитаешь нынешних блогеров, экспертов, специалистов. Одна и та же комсомольская риторика. Они ж все знают: за кого голосовать, что есть, что пить, что читать, как правильно сексом заниматься! И откуда у сопли зеленой в двадцать пять лет такие глубинные познания о жизни. Нет, право слово, это ж реинкарнация какая-то! Хотя, всё верно, сами не жили по-людски и детям своим не дадим!
Марта Андреевна после этих слов на удивление спокойно повернулась и тихо спросила:
- Ребятушки, а я вам не мешаю?
Костик попытался как-то реабилитироваться, даже подорвался мыть посуду, что бывало с ним крайне редко. Катерина наоборот, - подлинным королевским жестом отбросила салфетку и с гордо поднятой головой, начала одеваться, обиженная в своих лучших чувствах. Марта Андреевна в тот момент четко осознала: случись что серьезное, - это будет исключительно её проблемы. Рассчитывать на детей не приходилось.
Сегодня утром она долго выбирала наряд, инстинктивно пытаясь оттянуть начало пресловутого официоза. Да и вообще утро началось с одних бесконечных воспоминаний, если не брать в расчет странный звон в ушах и покалывание в левой руке.
- Ничего, сегодня можно и порефлексировать - заслужила, - подшучивала над собой Марта Андреевна. Она зачем-то долго копалась в библиотеке, выуживая свои старые сборники. Напечатанные на желтой, как теперь выражались, совковой бумаге, в типографии университета. По сто раз вчитывалась в знакомые строки. Даже так называемые «стихи-паровозики», где всё взвейся да разлейся, казались ей сегодня до боли родными, задорными, свежими и, что самое главное, - живыми. Еще в молодости Марта Андреевна пыталась по возможности избегать острых политических тем. Извиняясь перед редакторами, этими потными жирными усачами, упирала на то, что она – лирик. Ей везло больше – она была женщиной, поэтому ей такая небольшая политическая близорукость сходила с рук из-за гендерного признака. Теперь Марте Андреевне стало смешно, до боли, до мурашек в левой руке: а за что она, в сущности, извинялась?
Вот нынешние тексты – это действительно да, «шедевр» – тяжеловесные, сибаритские, настоящие тексты мастера. И памятника никакого гранитного не надо – тексты сами по себе - как памятник нерукотворный. Именно тексты – хоть проза, хоть поэзия, а хрен один. Да, именно хрен. Марта Андреевна всем ветрам назло решила сегодня надеть платье до колен. Пускай видна пресловутая сеточка на ногах. Ей почему-то казалось, что после этого, она уже долго не наденет платье. А сегодня еще и очень тепло, грех не воспользоваться такой удачей. Погода в их пенатах и так в последнее время не радовала.
Потом вспоминались бесконечные коридоры, в которых почему-то пахло всегда пахло кошками, стрекот пишущих машинок, кислые лица вездесущих секретарш, бронзовый Ленин. Слёты, собрания, семинары, симпозиумы, которые подозрительно одинакового начинались и так же одинаково заканчивались. Между этими отрывистыми воспоминаниями предательски проглядывала какая-то бесконечная пустота.
Она просто зависла между тем и этим, почти как между небом и землей. Так и не смогла стать настоящим стопроцентным номенклатурщиком, чтобы окончательно растеряв свое я, прилепиться, но стать частью чего-то пускай злого и мрачного, но цельного и большого, как и положено в этой стране. Не смогла стать вечно гонимой, чтобы иметь право произнести коронное «мы люди бедные, но гордые».
- Пора опять становится женщиной, - вдруг подумалось Марте Андреевне. От этих мыслей стало легко и приятно. Теперь она вновь увидела своего Мишаню, который мудро пускал кольца дыма в рыжеватые усы, пританцовывающего Костика, который смешно гундосил: «Мамка, мамка, дай мене блинка». Даже злющая Катька спряталась в холодок и блаженно гладила соседскую кошку. Марта Андреевна круто повернулась и сделала шаг вперед к своим самым любимым и дорогим людям.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 15
Опубликовано: 06.09.2019 в 15:30
© Copyright: Валерий Анохин
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1