ПРОЗА, ПОЭЗИЯ. Римма Полуянова


ПРОЗА, ПОЭЗИЯ. Римма Полуянова
Полуянова Римма Павловна родилась на севере России. В Керчи работала в филармонии и в детских учреждениях музработником. Публиковалась в альманахе «Лира Боспора».

ЛЮДВИГ И ЧЁРНЫЙ КОТЁНОК

По деревне прогромыхали подводы немецкого обоза, и сразу нависла тягостная тишина, прерываемая время от времени автоматными очередями и треском мотоциклов.
Деревня словно вымерла, люди затаились в домах и подвалах, боялись выйти на улицу. Фашисты установили так называемый новый порядок.
Без стеснения заходили они в дома, сараи и курятники, и тогда раздавались женские крики, мычание коров, визг поросят, сумасшедшее кудахтанье кур, за которыми гонялись солдаты. Над дворами и улицами снежными хлопьями кружились белые перья.
А потом жителей стали выгонять из домов в сараи, а в домах по-хозяйски располагались гитлеровцы.
Мы с мамой жили тогда у бабушки Марии. Дом её был новый, добротный, и его облюбовал немецкий офицер, выселив нас всех в коровник.
По утрам офицер выходил во двор в одних трусах и делал зарядку под аккомпанемент губной гармошки, на которой играл толсторожий денщик. У офицера было худое узкое лицо со щёточкой усов, как у Гитлера. Маленькая голова на длинной шее придавала его фигуре змеиный облик.
Из приоткрытой двери сарая я наблюдала, как после зарядки офицер умывался, довольно пофыркивая, тщательно вытирался мохнатым белым полотенцем и садился на раздвижной походный стульчик. Он подставлял лицо денщику, и тот начинал брить его, осторожно водя бритвой по щекам и подбородку. Иногда денщик делал порез на лице, и тогда офицер свирепел и с ожесточением хлестал его по пухлым щекам. От этих ударов у денщика долго не сходили с лица багровые пятна.
Когда немцы были дома, мне не разрешалось выходить во двор. Конечно, шестилетней девчонке трудно было усидеть в сарае, и я соорудила себе маленькую «халабуду» за брёвнами, сложенными у стены сарая. Вот там я любила играть с любимой тряпичной куклой Катькой. А ещё в старом ящике у меня было целое богатство: бутылочки из-под одеколона, душистая коробочка от пудры, осколки разбитых тарелок и чашек, фантики от конфет.
Здесь жил и мой маленький чёрный котёнок Мурик, с пушистым хвостиком и с белыми носочками на чёрных лапках. Он всегда радовался моему приходу, прыгал на колени и тыкался мордочкой в мой живот, а потом засыпал, блаженно мурлыча. Я гладила Мурика по пушистой шёрстке, чесала за ушками, и мне было с ним тепло и уютно.
Однажды, когда офицер с денщиком куда-то ушли, я вылезла из халабуды, пошла во двор, и в страхе остановилась. Возле конюшни с вилами в руках стоял белобрысый немец лет девятнадцати. Он с интересом уставился на меня своими голубыми глазами, опушенными длинными ресницами, а потом улыбнулся и поманил меня рукой. Я нерешительно подошла к нему.
— Как твой имя, девотчка? — спросил он и погладил меня по голове.
— Люда, — тихо ответила я.
— О-о-о, мы, как это по-русски, тёзки. Ты — Люда, я — Людвиг, — воскликнул он и, весело рассмеявшись, подразнил, взяв меня за подбородок. — У-у-у, Милька-пупилька!
К моим ногам подбежал котёнок, начал тереться бочком. Людвиг взял его, стал ласково гладить и говорить:
— О, кляйне катце, катце шварц.
И котёнок, почувствовав добрые руки, доверчиво прижался к груди немца и замурлыкал, зажмурив глазки.
С тех пор мы часто встречались с Людвигом во дворе, когда офицер уходил на службу. Людвиг выполнял работы по дому, ухаживал за лошадьми, чистил конюшню. Офицер обращался с ним грубо. Мне было жаль этого добродушного парня, я почему-то совсем не боялась его, ведь он вовсе не походил на фашиста.
Иногда в свободное время он приходил ко мне в халабуду и на ломаном русском языке, путая слова, рассказывал о своей семье, по которой очень тосковал. Людвиг показывал мне фотокарточку, на которой был снят вместе с матерью, сестрой и бабушкой. Этой карточкой он очень дорожил, аккуратно заворачивал её в газетку и прятал в потайной кармашек.
Иногда Людвиг приносил мне гостинец — кусочек сахара или белого хлеба, припрятанный от жадных глаз офицерского денщика. Я грызла сахар и молча слушала его. А ему и не нужны были мои слова, главное, что в моём лице он нашёл внимательную слушательницу. Потом уходил, тяжело вздыхая.
Как-то я вышла во двор и увидела сгорбленную фигуру сидящего на крыльце Людвига. Меня поразил его вид — жалкий, растерянный. Он плакал, совсем по-детски размазывая слёзы по щекам. Взглянув на меня, Людвиг сжал кулаки и стал стучать ими по коленям, всё время повторяя:
— Никс война, война плёхо, плёхо, — потом достал бумажку, показал её мне и сказал. — Нет больше мой дом, мой муттер, бабушка, гешвистер. Я их больше никогда не буду видеть, никогда! Бомба убила их.
И он снова заплакал горько и безутешно. Я тихонько погладила его по белым волосам, а потом ушла в нашу хату.
Однажды поднялась страшная стрельба. Оказывается, партизаны устроили налёт на продуктовые склады. Офицер с денщиком играли на веранде в шашки, и, услышав выстрелы, поспешно убежали.
Я подошла к веранде и увидела на доске много разноцветных кружочков — зелёных и красных. Не думая о том, чем это может обернуться, я собрала в стопку кружочки и убежала с ними в своё укрытие. Там разложила их на бумажки — «тарелочки» и стала кормить «блинами» Катьку. Увлёкшись игрой, я не заметила, как прошло время, а когда опомнилась, то офицер уже возвратился. Его шея была забинтована. Видно, для того, чтобы успокоиться, он позвал денщика продолжить игру, и вдруг увидел, что доска пуста.
С перекошенным от злости лицом, он бешено заорал на денщика. Тот начал ползать по веранде, думая, что шашки упали на пол.
Людвиг, услышав крики, выскочил из конюшни. Поняв, в чём дело, он тут же кинулся в моё укрытие за брёвнами. Увидев разложенные шашки, лихорадочно стал собирать их. Я сидела, ни жива, ни мертва от страха. Людвиг не успел ещё собрать все шашки, как ворвался денщик и, схватив меня за шиворот, поволок к разъярённому офицеру.
Я сопротивлялась, плакала, но мои слёзы никого не тронули. Денщик подтащил меня к офицеру. Брызгая слюной, тот закричал на меня и больно схватил за ухо. Подбежал Людвиг и торопливо начал что-то говорить офицеру, протягивая на ладони цветные кружочки. Офицер ударил его по руке, и кружки разлетелись по всему двору. Денщик кинулся их собирать, а Людвиг, опустив голову, медленно пошёл к конюшне.
Мама выскочила из сарая и кинулась к офицеру, умоляя его отпустить меня. Офицер не желал ничего слушать, и тогда мама, стараясь угодить ему, схватила висевший на стуле ремень и замахнулась на меня. Я увернулась и в одно мгновение оказалась за спиной у офицера, а удар ремня пришёлся прямо по шее фашиста, так как в тот момент он наклонился ко мне, схватив за руку.
Что тут началось! Офицер взвыл от страшной боли, рванул пистолет из кобуры. Я закричала, боясь, что он застрелит маму. Подбежала бабушка с иконой в руках. Она встала на колени и, протянув икону, сказала:
— Не убивайте их, господин офицер. Побойтесь Бога, не убивайте. Я вылечу вас!
— Гут! — сказал он. — Если завтра мне не будет легче, я расстреляю всех вас! — и распорядился поставить часовых у нашего сарая.
Не знаю, чем лечила его бабушка, известная в селе знахарка, только вскоре офицер уснул и проспал почти сутки.
Всё это время часовые не спускали с нас глаз, предвкушая скорую расправу.
Проснувшись, немец почувствовал себе значительно лучше, краснота спала и, притрагиваясь к повязке, он больше не морщился от боли. Довольный бабкиным лечением, он разрешил снять с нас надзор и даже дал бабушке за лечение буханку хлеба.
Меня офицер смерил грозным взглядом, затем схватил за шиворот котёнка, которого я держала в руках, и что-то приказал денщику. Через минуту денщик принёс из дома гофрированную противогазную коробку.
Офицер затолкал в неё котёнка, плотно завинтил крышку, размахнулся и забросил коробку на крышу дома. Противогаз с грохотом покатился по крыше. Я в ужасе закрыла лицо руками.
Фашисты громко смеялись, радуясь новому развлечению. Противогаз докатился до края крыши и остановился, наткнувшись на кусок сломанной черепицы. Котёнок жалобно мяукал, дёргался, и противогаз потихоньку двигался. Не выдержав, я стала карабкаться по лестнице, стоящей у стены дома. Мне так хотелось скорей освободить Мурика! Ноги у меня не слушались, глаза застилали слёзы. И тогда подбежал Людвиг, снял меня с лестницы и быстро залез на крышу. Его сапоги скользили по черепице, в любой момент он мог сорваться. Смех сразу оборвался, фашисты молча следили за Людвигом. А он, балансируя руками, наконец, добрался до противогаза и в полной тишине спустился вниз.
Открыв коробку, он достал едва дышавшего перепуганного котёнка, протянул его мне и, ласково погладив по голове, сказал:
— На, Милька-пупилька.
Я прижала Мурика к груди и с благодарностью посмотрела на Людвига.
Очнувшись от оцепенения, офицер подскочил к Людвигу и изо всей силы ударил его по щеке. Потом Людвига разоружили и увели под конвоем. Уходя со двора, он обернулся, посмотрел на меня печальными голубыми глазами и ободряюще кивнул головой.
Людвига я больше никогда не видела. Но в моём сердце навсегда сохранились добрые воспоминания из далёкого военного детства, где, оказывается, не все немцы были фашистами.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 6
Опубликовано: 01.08.2019 в 19:49
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1