Апрель


Апрель
Апрель

Апрель уже отшагал свою первую декаду, и свой переход во вторую отпраздновал тихим вечером в микрорайоне, где в сумерках набухшие почки вербы раскачивал легкий ветерок, а желтый свет ночных фонарей уже зажегся, не касаясь своим участием почек, сохранявших серый бархатный отлив, с которым, кажется, объединялась и вода, капли которой падали мерно и одиноко – одна за одной… Чудилось, что они сочиняют ведомую только им музыку, ведь ливень уже прошел, и лампочки в домах вспыхивали все чаще и чаще, быть может даже в такт ветру и каплям дождя, кропящих с веток.

А в тумане, словно подоспевшем, заклубившемся, словно в каком-то сне, эти капли так заблестели, что казалось, - слетели с огромной кисти огромного доброго великана, который кропит откуда-то с верхней черной бездонной глубины, все живое на Земле.

И в домах, казалось, живут совсем не люди, а волшебные особи, которых мать – земля наплодила великое множество; и никто ей не мог помешать в этом. Она была так самостоятельна и неподвержена никаким внешним воздействиям, что эти особи сохранили первоначальную красоту Планеты, и уже ничто не могло изменить её облик.

Вероника лежала на диване в наушниках, она слушала ту мелодию, которую любила уже целую неделю, а о погоде за окном она не задумывалась, так как уже знала, что будет ливень, и он никак не коснется её любимой мелодии.

Быть может, она ошибалась, но – это не важно. Ей важно было выйти на работу завтра, ведь она славилась хорошей репутацией участкового врача.
Вероника была еще слишком молода, и работа ее не напрягала, а разговаривать со старушками и давать всяческие советы она считала своим долгом, совсем не обременительным долгом. Да и детей она лечила с удовольствием, и огорчалась, если ребенка нужно было госпитализировать, а выписывать направление ей уж было совсем тягостно, так как, казалось, что она терпит фиаско.

---------

Вероника очнулась, и поняла, что незаметно заснула; музыка закончилась. Ей не хотелось идти чистить зубы, телом одолела усталость, и она выключила бра над головой, а потом натянула одеяло, спрятав его конец в своем небольшом кулачке.
Веронике совсем немного лет. Недавно она посмотрела фильм «Криминальное чтиво», и, удивившись немаленькому сходству с главной героиней, отпустила себе такое же каре, ибо волосы, черный блеск которых не уступал блеску американской актрисы, позволяли уподобиться ей целиком.

А глаза, омут которых она обнаружила, посмотревшись в зеркало после просмотра фильма, выдали ей женщину, после знакомства с которой перехватило дыхание, и Вероника почувствовала, что сильно превосходит по воздействию своего кумира.
Она спала, а одеяло покрывало идеальной пропорции тело. Сейчас вздохнет во сне, ей что-то приснится такое, что позволит сбросить это одеяло, и тогда мы увидим в лунном свете не только ночную улыбку, но и все то великолепие женского тела - материи человеческого торжества вместе с материей природы, той равнодушной природы, от которой-то и толку мало, которая, по словам Пушкина, остается, когда мы уходим в мир иной, лишь успев насладиться её прелестью.

Вероника была прекрасна, и спутник её жизни, с которым она оформила брак, все это разделял с ней, всю ту благость жизни, - жена дарила мужу вместе с тем самым пространством, где они проживали; и оно, это пространство, было не лишено суровой красоты.

В неё-то и прекрасно вписывалась Вероника с характером преданным, и умом – здравомыслящим; создавая мужу тот самый эдем, где стоило бы жить и наслаждаться жизнью без всяких посторонних мыслей, которые разъединяют и не дают сосредоточиться друг на друге всерьез и надолго.

Нет, они не ругались и не разводились. Вероника оказалась без спутника жизни внезапно, потеряв его, ощутив свое прошлое как лучезарный сон, который ей был кем-то подарен.

Подлодку «Курск» не удалось спасти, муж остался на ней. Она не могла представить, что он уже больше никогда не вернется. А однажды он во сне ей сказал, чтобы она надела его форму и улыбнулся. И Вероника надевала тельняшку, подходила к зеркалу и тяжело произносила: - Ну, что, морячка, опять ты здесь… Слезы катились из глаз; ей хотелось туда, к нему, на «Курск».

Может и сейчас Веронике снится ее возлюбленный. Да, она так и не ощутила его нового статуса после свадьбы. Он так и остался для неё возлюбленным.

Кто знает, зачем моряки уходят в море, зачем они целыми месяцами сидят под водой? Мыслями такого рода новая жена иногда забавляла своего нового мужа. Забавляла; а может и не забавляла. Ну, да это теперь дело прошлого.

----------

Вероника проснулась рано и обнаружила, что не сняла наушники, удивившись тому, что они ей не помешали вчера уснуть. Она потянулась, утро было солнечным, в воздухе за окном чувствовалась полноценная весна: птиц было много, их многоголосье нравилось Веронике, и, встретившись глазами с синицей – её глазами, она вдруг посчитала это мгновение чудесным, потому что синица очутилась чуть ли не собеседницей, к которой хотелось обратиться, но в самый неподходящий момент, птица покинула ветку за окном.

-----------

Проходя в ванную комнату, Вероника увидела приоткрытую дверь комнаты сына.
Перед зеркалом в ванной, она долго не могла поднять глаза вверх и долго втягивала воздух пазухами носа, стесняясь этого своего действия. Наконец, она медленно подняла голову и взглянула на себя. Повернув голову, Вероника увидела пунцовую щеку не вдовствующей женщины с сыном, а той самой девчонки, совсем недавней еще девчонки, которую её будущий муж, с которым сидела за одной партой одно время, отбил у другого одноклассника, когда почувствовал, что может потерять её.

Почувствовав задор, она резко открыла дверцу ванной и высунувшись наружу еще раз резко начала втягивать воздух. Она снова хлопнула дверью ванной и – как-будто бы, оказавшись на мгновение в беде, вновь почувствовала, что снова - в безопасности.
Вероника приблизила глаза к отражению и посмотрела на кончик носа: « - Он трогает Его. Зачем?..» - пронеслось где-то внутри.

Во всех своих движениях она ощущала некую театральность, - будто на неё кто-то смотрит со стороны. Показалось забавным то, что она вот это - так сильно почувствовала, почувствовала то, что мужское семя может так сильно пахнуть. Она раньше этого не замечала, не ощущала. Вероника насильно убрала удивление со своего лица и улыбнулась так, как – будто её посетило внезапное счастье. Надев махровый халат, она вышла из ванной комнаты и направилась к сыну.

Вероника думала увидеть своего отпрыска- подростка, но, очутившись в его пространстве, поняла, что уже «в гостях».
Мать не заметила, что имеет дело с юношей, с которым разговаривать нужно уже по другому.

А впрочем: как вошла в его комнату, не помнила, как села рядом с кроватью – тоже не помнила.

Хотя, когда вошла, сын мгновенно набросил одеяло на ноги и прикрыл низ живота. Краешком глаза, Вероника встретила его несколько испуганный взгляд; Андрей смотрел встревоженно, и – казалось – был готов на немедленное отчаянное действие.
Именно это его состояние выдавало еще подростка. Но, однако, мать чувствовала, что уже не может говорить, поступать, так, как прежде: что-то перехватило в гортани, и её тон мог быть теперь совершенно иным – спокойным и лирическим.
А еще, - она поймала себя на мысли, что рука ее желает сейчас пройтись по внутренней стороне бедра сына и нежно коснуться мошонки.

Но, она сдержала себя, свой пыл к сыну, показавшийся ей несколько аномальным.
- Ты, что, там… без трусов?.. – улыбнувшись, Вероника нарочно попыталась умалить его подлинное состояние. - Что ты делал сейчас?.. – она лукаво улыбнулась, а он закрыл лоб рукой и с силой сорвал одеяло, представ перед матерью обнаженным.

Сейчас ладонь была в его волосах, а на неё – мать, смотрели заплаканные глаза юноши, облик которого она втайне чтила и хранила, потому что знала, что – её сын – часть прошлой жизни, часть времени, когда она была счастлива, потому что был жив Он.

А сейчас это время продолжается, и она благодарна им обоим: тому, которого нет, и тому, от кого не желает принимать этих слез, потому что они являют удар и по ней, его матери, которая отчасти знает причину этих расстройств.

- Андрей, ты расскажи все; она оставила тебя, я догадываюсь. – Вероника начинала гладить его шевелюру, и тем самым вызывала приступ расстройства.
Сын вскочил с кровати и начал громко рыдать. Бросившись к окну, Андрей закрыл лицо руками:

- Я не знаю что мне делать, я не могу без неё! Господи, гос-по-ди!!!...
После этих слов он, вдруг, успокоился и взглянул на Веронику.
- Послушай, сядь, давай поговорим. - Матери хотелось, чтобы сын пришел в себя.
Он сел на кровать в позе лотоса и опустил глаза вниз.

------------

Она влюбила его в себя, быть может сама того не желая. Да и звали её тем именем, которое сводит с ума, и - дает жить всему сущему.

Любовь. Её тело было длинным и резким, она всегда что-то предлагала, и они куда-то шли, что-то делали, она занимала его, ему было с ней интересно. Естественный цвет своих волос Люба почему-то не любила, она их перекрашивала, и он однажды сказал: «зачем; зачем ты красишься под блондинку?». После этих слов, Андрей вдруг испугался самого себя, но, по какому-то казалось бы внешнему толчку, снова вошел в свое прежнее состояние, поняв, что должен сейчас исполнять свое действие – то есть – продолжать диалог в прежнем русле.

Любка смутилась и неестественно хохотнула: впервые он «раздел её», заметив и выказав наружу её финт, её «вывих». Она не любила, когда кто-то – умнее, умнее – по её меркам, конечно.

И – потом; перед ней оказалось большое ясное лицо Андрея, он смотрел на неё теми глазами, после которых уже нет пути назад.

«Он напугал её?! Кого?! Её?! Любку?! Которая все знает, что хочет - делает!?»
Андрею было уже почти семнадцать, и однажды его нутро, его плоть сильно загорелась. Он схватил Любу за талию, и она подалась было в его объятия, резкие объятия.

И все было бы хорошо, и – возлюбленная поменялась в лице: её существом овладело состояние принадлежности, оно вошло в неё, она, было, стала - его.

Нельзя сказать, что это ее новое состояние не понравилось ей. Она раскраснелась, впервые почувствовав истинно мужское объятие, и – все было бы хорошо, если бы это был не Андрей, а кто-то другой – сильный и нахрапистый, не чуждый резких слов и действий, быть может иногда даже – хамских, разнузданных. И это было бы Любке по нутру, она не обращала бы внимание на то, на что её существу и не надо обращать внимание, но, это – как сказать.

А Андрей, когда схватил её, когда она вдруг стала его, понял, что себя–то он покидает; он хоронит себя, того, которого впитал с молоком матери.

Показалось, что он опускается куда-то вниз, туда, где существует она, его любовь, его Люба, и она ждет его там, где им вместе будет комфортно, а уют создадут они вдвоем, вместе. И за всем этим своим ощущением, Андрею представлялось Любино лицо, на котором была надета неестественная улыбка, которая норовила через мгновение исчезнуть и он погрузился бы во мрак начинающего проявляться равнодушия, которому все уже наскучило, потому что нужно скорее, скорее – делать что-то.

Что-то делать. Скорее. И Андрею захотелось убежать от всего этого, скрыться, зарыться. Но, он не мог. Ведь перед его внутренним взором стояла Любовь, его истинная любовь, с её мгновениями счастья, которые она дарила ему. Эти мгновения часто всплывали в сознании в эйфорическом экстазе, и юноша захлебывался от нахлынувших эмоций: ему хотелось обладать ей – тихо и нежно. « - Неужели эти её всплески подлинного чувства ко мне – лишь наваждения, лишь попадание в её несмышленую душу островков сияния истины – той самой, которая грезится всем? Всем на Земле! Только они не могут за неё ухватиться, даже не могут узреть её до конца и оставить у себя!.. Ну, хотя бы еще, ненадолго…»

Меланхолия вселялась иногда в него, и Андрей вдруг понимал, что не может опускаться туда, куда влечет его Любовь. Постепенно, сознание образовывало бездну, и она начинала забрасывать молодого человека вопросами, на которые он не мог давать ответы. Да и нужны ли они, эти вопросы?!! Ведь он любит, он просто любит…

----------------

Это все он попытался сейчас рассказать Веронике, и та все мгновенно поняла, хотя в ее годы еще многие матери не понимают того состояния пространства, которое диктует поступки и выворачивает сознание наизнанку, заставляя анализировать то, что анализировать нужно, необходимо анализировать.

Мать попыталась доказать сыну, что чувства Любы к нему ушли не от того, что он не ответил на её приказ: оставить занятия водным поло, потому что она на соревнованиях видит не самих спортсменов, а только их головы. « - И – вообще, это – глупая игра, когда над водой летает этот мячик!..»

Андрей не мог бросить поло, поскольку давно был в спорте, был мастером спорта.
Однажды в спортивную раздевалку ворвалась она, Люба; ей овладела оторопь, она не знала что делать, когда увидела удивлено-заинтересованные лица спортсменов. И вот – остановила взгляд на нем, Андрее. Потом бросилась к двери и вылетела из раздевалки, сильно хлопнув дверью.

- Они так посмотрели на меня… - сын затих, рассказывая о своих переживаниях.
- Как, сынок?.. – Вероника осеклась, почувствовав интонацию этого слова, указывающего на её родство с этим уже не подростком, а сильным любящим существом. Внутри себя она смутилась тому, что интонация опустила её на уровень обыденности, уровень престарелой мамаши.

Мать несмело понесла свою ладонь к шее сына, чтобы нежно положить пальцы и немного погладить, но, - отстранила назад, видя несмышленные глаза, слезы в которых стояли уже очень долго, и это состояние никак не являлось естественным для возраста, когда в голове еще что-то очень детское.

Хотя, нет, он был уже другим, и она, смотря на него, словно внушала эту мысль, - ту, что - он должен любить, но, быть может, не очень сильно…

И этот женский надлом, этот женский сомнительный стержень, который мужчина вдруг однажды начинает улавливать, Андрей вдруг поймал в ней; и Вероника увидела, как с сыном происходит на её глазах метаморфоза: глаза преображаются и становятся серьезными; они лучат на неё, в неё, - тот самый взор, который однажды уже сводил с ума: «да, это Он, Он вернулся…»

Вероника чувствовала, что мир вокруг становится неясным и она теряет сознание…

-----------

«Что это? Он перед ней. И он в ней. Он плывет в ней, она – река, река времени, где так все хорошо, так естественно все существует: и звери , и рыбы, и люди, и птицы, птицы…»

- Птицы, птицы… - Вероника открыла глаза и обозрела свое тело. Она лежит на кровати обнаженная в удивительном изгибе: рука касается груди – и далее идет по животу и направляется через лобок к бедрам.

Женщина понимала, что являлась некоторое время для кого-то объектом открытия и созерцания; понимала, что в данный момент её существо очень важный объект в пространстве. Да и во времени тоже.

Вероника изящно приподнялась на кровати и посмотрела в глубину комнаты. Обнаженный Андрей стоял и смотрел в окно. Она созерцала атлетическое тело юноши, своего сына, и почему-то гнала тривиальные мысли, лезшие сейчас в голову, что, - вот, мол, был мальчик, а сейчас – уже взрослый. Ей не хотелось всей этой людской шелухи, которой наполняются простые головы – то ли в силу страха перед обществом, то ли в силу собственного едва ощутимого чувства, но, все же - слепого, когда так хочется желаемого, но оно не достижимо, потому что – недостижимо в силу созданного веками табу, - не оправданного и противоестественного; а потому - безжизненного…

Мать тихо подошла к сыну и, обняв за плечи, заглянула в лицо. Прочитав на нем счастье, наивысший его момент (она знала, видела это состояние), ощутила что-то наподобие «паники». Но, это был не страх; скорее это было то состояние, которое бывает после страха.

- Ты что, ты сделал это?.. – задавая вопрос, она будто знала уже ответ, делая вопрос бессмысленным, стыдясь, что сейчас в ней вдруг зародился какой-то искусственный задорный скепсис.

Сын повернулся и утвердительно кивнул. Он задержал на ней тревожный взгляд, словно ожидая оценочной эмоции.

А Вероника заставила себя внутренне успокоиться, поняв, что перед ней стоит настоящий мужчина, воин, - воин, готовый и спасать и защищаться.

Её сознание диктовало еще те, старые принципы, когда насилие определяло, в какой-то степени, текущую жизнь, оно расставляло ориентиры, если угодно, и нутро Вероники еще держалось именно в этих принципах.

И – она не могла еще представить, что её сын дезориентирован в этом, так как, свойственный людям деструктивный посыл, видимо, миновал её чадо.

Она многозначительно смотрела на сына, а тот – ладонями обхватывал её за талию и высоко приподнимал в высоту, выказывая, что дух его на подъеме.

Оба они получили мгновения счастья, коим ознаменовалось уединение двух родственных душ, истинно родственных, ибо факт родства – это еще не самое главное.

А главное – истинное их соитие. Соитие душ. И может ли быть соитие тел? Тоже не основной факт. Хотя, на свете - все может случиться.

А случай этот может и не всегда зависеть и происходить из желания тех, кем он владеет. И – вряд ли стоит далее рассуждать на тему бога и человека.

----------

И никто не сможет сейчас запретить Веронике приказать сыну леч на живот. И она начнет его гладить с головы до пят. И кто знает, где будет задерживаться её рука. Быть может она и приподнимется над каким-то местом, а потом резко опустится?!..
А может и – нет. Мы этого не знаем. Можем только предположить. Да кто ж нам мешает, предполагать то?!...
- Мам, больно ведь!..
- Ну, ничего, ничего… А ведь ты женишься… Женишься?..

Андрей вдруг вскочил и выпалил:
- На ком, мам?..

На его измученном лице проступили слезы, а Вероника встрепенулась от внутреннего испуга от того, что вновь начала бередить то, что уже как-то утихло.

Мать заставила себя улыбнуться, и её взгляд с поворотом лица устремился куда-то в сторону с романтически- отрезвляющим намерением:
- Не знаю…

Она вновь коснулась его головы; пальцы пошли на затылок, и Вероника попыталась нащупать то, что в народе называют Родничком. Это её наивное желание было спровоцировано не ей самой, а, словно, кем-то еще. Это она осознала и тихо проронила, ощутив атаку возраста:
- Какой же ты у меня, все-таки, взрослый, сынок.

- А ты, - нет, мам… - и сын неожиданно рассмеялся.

Июль 2019



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 52
Опубликовано: 23.07.2019 в 14:43






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1