ПРОЗА. Беба Цигельман


ПРОЗА. Беба Цигельман
История портрета
                                          «Вы просили мой портрет
                                          В верной подлинной натуре?
                                          Он готов. В нем фальши нет.
                                          Вот я весь в миниатюре»
                                          (кажется, так написано у Пушкина)

Переступив порог, я замерла, уставившись на портрет, висевший на стене. Непонятное волнение овладело мной ещё до того, как я его рассмотрела: на темном фоне крупным планом лицо в профиль, взгляд широко распахнутых глаз устремлён вдаль, нос с горбинкой, чуть вздернута верхняя губа, завиток волос… В правом нижнем углу подпись: «М. Бузина. 11 сентября 1941 г. Саки».
Так это же я! Это мой портрет! И тут я почувствовала, именно ощутила на себе прикосновение Митиного взгляда, как будто тёплый лучик коснулся моей щеки. Так смотреть мог только он: его серые глаза в светлой опушке ресниц, как бы вопрошали и успокаивали. Но, увы, в те далекие годы я не сразу разобралась в характере его взгляда, да, не сразу…
Учебный 1939 год в разгаре. Я чувствую себя крайне неуютно, как все новички: незнакомые лица с любопытством без конца заглядывают в класс на переменах. Они мелькают как в калейдоскопе, и ощущаю я себя, как на диковинных смотринах. Ещё бы: ведь в маленькой сакской школе не так уж часто появлялись «новенькие». Папу опять перевели на новую работу – в Саки (тогда ещё поселок) директором грязевого госкурорта. Приехал он вначале один и, естественно,
скучая, поделился со своей секретаршей, у которой была дочь моего возраста, что у него дочь очень похожа на него. А нужно сказать, что у папы был довольно крупный нос с горбинкой, вот девчонки (дочь секретарши и её подружки) заранее почувствовали ко мне антипатию – «вот, наверное, страшила с таким носом! Да вдобавок обязательно гордячка и задавака – дочь директора ведь!» Естественно, девчонки предвзято меня встретили, но отношение ко мне мальчишек компенсировало это с лихвой. Действительно, судя по фотографиям, я страшилой не была. А недавно один из моих внуков, Коленька, глядя на моё фото 1941 года, сказал, что я похожа на куклу Барби (?!). Ну, я думаю, что это он по своей внуковой необъективности перегнул палку. А если послушать внука Максимушку, то мне хоть сейчас на конкурс красоты. Так вот, сзади за партой сидели Зяма Рытов и Костя Сенченко – вечные друзья-соперники (оба погибли, причём Зямка – в День Победы. Бедные мои!) Они, по-моему, всегда увлекались одним объектом – это я сразу почувствовала на себе. Один томно напевал: «Ты к нам пришла с далеких гор» – модный в то время шлягер, а другой с печалью во взоре декламировал, перефразировав Пушкина: «Зачем ты посетила нас в глуши забытого селенья» и т.д. Меня это смешило и не очень трогало, так как ко всем мальчишкам я испытывала лишь товарищеские чувства, ведь с детства у меня были мальчишеские наклонности: читала, забравшись на вершину эвкалипта, не вылезала из конюшни, обихаживая лошадей, играла в футбол. Уже в более старшем возрасте изучала бокс по книжке и затем практиковалась на мальчишках, великодушно позволявших на них отрабатывать удары. Я до сих пор помню не только названия некоторых ударов, но и могу показать их – хук, апперкот, джеб и т.д. (Это ж надо, сколько всякой ерунды хранится в памяти!) И была страшно сконфужена, когда кто-то из девчонок застал меня отжимающей утюги (гантелей не было). Ну и это событие было соответственным образом освещено в школе – реакция была тоже соответствующая. Это я всё к тому, что мальчишек я как объект для воздыханий ещё не
воспринимала, хотя была уже в восьмом классе. Видно, всему своё время.
Девчонки продолжали подозрительно присматриваться ко мне, и не знаю, сколько бы продолжался мой «испытательный срок» – но тут вмешался случай.
Шёл урок литературы. Ваня Дидковский, широкоплечий веснушчатый скромный парень, отвечал монолог Фамусова: «Вот то-то все вы гордецы…» и дальше рассказывается о дядюшке на приёме у императрицы: «на куртаге ему случилось оступиться, упал, да так, что чуть затылка не прошиб» – и т.д., но Иван вместо «на куртаге» сказал «на куртале» – класс начал хихикать, учительница пыталась исправить, но Ваня еще больше запутался. Класс хохотал. У учительницы сдали нервишки и она, пунцовая, выскочила из класса. В результате Иван был объявлен от имени директора врагом №1, и рекомендовано было срочно собрать общее собрание старших классов. Это было на второй или третий день моего пребывания в школе. Собрание было сумбурным, народец своенравным, а учителя вообще… И тут вдруг решили, что я как новенькая могу бесстрастней всех судить о Ванином «проступке». Я вообще более или менее уравновешенная особь и редко выхожу из себя (по крайней мере, живя в студенческом общежитии, я себе это позволила только один раз, да и в дальнейшем, в своей семье, это случалась крайне редко). А тут меня понесло. Я негодовала и возмущалась: как могли вину (если это можно назвать виной) всего класса взвалить на одного и т.д. и т.п. – короче, моё выступление было поворотным и определило ход собрания, но я это вспомнила к тому, что в момент ораторствования почувствовала упорный такой взгляд, как мне показалось тогда, то ли осуждающий, то ли вопрошающий, то ли оценивающий, короче, в характере взгляда разбираться не хотелось, но взгляд мне определенно не понравился. В дальнейшем я непрерывно наталкивалась на взгляд этих серых пристальных глаз, и даже как-то, не выдержав, подошла и надерзила – страшно и незаслуженно обидев Митю. Позже он мне рассказал, с какой радостью он
наблюдал за мной, за тем, как я двигаюсь, говорю, смеюсь, и как буквально оторопел, когда я «вылила на него ушат холодной воды». Да, это был Митя Бузина из параллельного класса.
Прошло совсем немного времени, и я очень органично вписалась в школьную жизнь. Как-то постепенно образовалась группа из двенадцати человек – пять девочек и семь мальчиков. Митя тоже вошел в эту группу. Мы даже купили одинаковые значки с изображением самолётика, а затем буква «Л» трансформировалась в «Р» (не помню, почему), и мы стали называть себя «общество Саморёт». Господи, какой ветер ещё гулял в наших беззаботных головах! Мой папа называл нас «дикая компания», а работающие мальчики – Бебина шайка. Вообще, стоило кому-нибудь заявиться ко мне домой, как папка всегда пытался накормить гостя. «Лилечка, по-моему ты похудела», – заявлял он очередной жертве своего гостеприимства. Вот от кого у меня такая черта и даже потребность.
Нас всё время тянуло в школу. Школа была маленькая, одноэтажная. Большой вестибюль, в конце которого была небольшая сцена, превращался в зрительный зал, в зал для проведения всех собраний, был ещё и приспособленный спортзал. Каждый находил себе занятия по вкусу: ансамбль (хор и инструменты), драмкружок. Тир мы построили сами. Я была бессменным редактором газеты нашего класса и председателем учкома. Почерк у меня всегда был безобразнейшим, рисовать я не умела, но слагала кошмарные стишата (зато актуальные), да ещё беззастенчиво командовала своим одноклассником Милей Поюровским, который хорошо рисовал и вообще полностью оформлял газету. Он безропотно сносил мои руководящие выверты и робко посматривал на меня сверху – был он очень высоким и носил черную длинную толстовку. Кто-то из мальчиков, кажется Саша Валихов, тайно влюбленный в старосту класса Лизу Пономарёву (об этой тайне догадывались все), так вот, он о Мильке придумал: «Ходит Миля в чёрной блузе, жизнь монашеску ведёт. В танцах баб прекрасно водит, в хоровом кружке поёт». Ну чем не шедевр! Зато ёмко и доступно. О
дальнейшей судьбе Саши и Лизы, об их любви и её превратностях можно было бы написать целый роман, но, во-первых, не дано, а во-вторых, я совсем отклонилась от темы.
Не могу не привести потрясающих моих стенгазетских опусов, которые школьники с интересом читали ещё и потому, что они сопровождались очень выразительными рисунками, например: бушующее море, плывущие парты и верхом на одной из них изготовившаяся к прыжку маленькая вихрастая фигурка, а дальше –

Новый Магеллан

Вот Коля Таранец пред вами
Его, наверно, вы узнали сами.
И знаете, чем славен он?
Он путешественник теперешних времен.
На алгебре – на первой парте,
На физике – уж на другой,
На перемене он на старте –
За третью держится рукой.
Дальше не помню – прошло 60 с лишним лет. И финал:
Когда же ты завяжешь,
Скажи нам, Таранец.
Когда на место сядешь?
На место, наконец.

А был у меня ещё один шедевр, возымевший совершенно обратное действие тому, что было мной задумано. Я плохо помню последовательность, но постараюсь.

Войдёшь ли в зал, иль в класс войдёшь,
То удивишься вдруг:
Словечки вроде этих
Ваш поражают слух:
«– Карандаша я не найду,
Неужто стырили бузу?»
«– Дай, друг, скатать задачек пару,
Не то задаст учитель жару».
А вот интимный разговор
Двух пареньков. Один в ударе:
«– Вчера на Главной наколол
Я мировую харю».

Главной называли у нас центральную улицу Революции. Дальше следовало всё в таком же духе, и – финал:

Ребята, надо это бросить
И вычеркнуть сейчас и навсегда
Из нашей чистой русской речи
Такие непотребные слова!

Но увы… Ребята с восторгом прочли и с удовольствием скандировали эти самые «непотребные» слова. Вот вам и обратная сторона пропаганды…
Итак, я хорошо вписалась в коллектив, будто уже не один год училась в этой школе. Я в предыдущих своих, с позволения сказать, воспоминаниях много писала о школе, об учителях, может, и повторяюсь? Не беда.
Вспоминается смешное: у подружки Лильки был поросёнок, по прозвищу Пиня. Как-то родители уехали, оставив на хозяйстве Лильку и её брата. Прибегают они с испуганными физиономиями ко мне за советом: «Что делать? Пиня, оставленный в сарае, напился керосину». Я, конечно, их успокоила, рассудив: «Ну что, Пиня, глупый, чтоб пить керосин? Просто он опрокинул посудину с ним». Видите, я всегда, не помню с каких времен, считалась знатоком, когда дело касалось животных. И так до сих пор – столько лет прошло, как я стала детским врачом, а ко мне всё приходят и приходят, когда случается беда с братьями нашими меньшими. Считаю, что у меня большой ветеринарский стаж: мама рассказывала, что в двухлетнем возрасте я пыталась спасти мышку из пасти кошки, но мышка, не поняв моего благородного порыва, прокусила мне палец (а палец-то был крохотный!). Кого только я не лечила! Собак, кошек, поросят, обезьяну, морских свинок, кроликов, домашних крыс, птиц и т.д.
Дорогие мои дети, не сердитесь, что я отвлекаюсь – такая уж я у вас непоследовательная старушенция.
Да, так на чём же мы остановились? Вернёмся в школу, так как вся жизнь проходила в школе, и жить было чрезвычайно интересно. О нашем драмкружке я уже писала, рассказав немного, а я могла бы рассказывать до
бесконечности о наших «премьерах». Например, «Мы не актёры» (стыдно, но автора не помню). Участников было трое. У Зямки Рытова была эпизодическая роль директора театра, приехавшего на гастроли в маленький городок, но двое участников – Изька Позинов и Марка Баутская сыграли блестяще.
Содержание такое:приехавшему в провинцию театру требуются два актёра – мужчина и женщина (то ли заболели актёры, то ли ещё что-то случилось).И вот к директору театра являются девушка и юноша, Вася и Нюра, предлагая свои услуги, причем он слесарь, а она телеграфистка, но они участники самодеятельного драмколлектива. Директор, негодуя, отказывается. И тогда перед ним стремительно появляются, сменяя друг друга, яркие персонажи, претендующие на роль в театре: Снабженец, Ангина Кастальская – артистка эстрады, Фаддеич – извозчик, Татьяна Андреевна Зонтик – драматург; актёр, не любящий учить роли – Негодуй-Нерыдаев – образы настолько яркие! В финале оказывается, что это Нюра и Вася перевоплощались. Ну естественно, их берут в театр.
Надо было видеть этот фейерверк! Я много раз смотрела из-за кулис и помнила все роли наизусть. Многие помню до сих пор, и некоторые выражения бытуют в нашей семье. Когда Дагмара, то есть Марка болела, то мне на репетициях приходилось её заменять, и вот тогда я предложила некоторые изменения в трактовке её образов, и это прижилось. Мои дети хорошо знакомы с некоторыми персонажами, так как я умудрялась разыгрывать перед ними сцены из наших школьных спектаклей. А ещё наш руководитель (отец Марки Аркадий Иванович), агент по снабжению химзавода, а в прошлом участник самодеятельности, где-то откопал пьесу «Директор» – перевод с еврейского. Содержание пересказывать не буду, но до сих пор помню, и, кажется, слышу громкий заразительный хохот моего папы – это когда мы перед родителями в школе выступали. О некоторых других спектаклях я писала раньше… Да, надо же вернуться к Мите.
Я долго соображала, но наконец поняла значение Митиных взглядов, и мне это понравилось, и хотелось в ответ так же на него смотреть. Митя решился и пригласил меня в кино! Но это почему-то вызвало большой резонанс, даже в рядах моих подруг. Я не замедлила и разразилась чуть ли не поэмой, в которой было много дурацких слов, но у меня была такая привычка – на всё откликаться хоть плохими, но стихами:

В одной из школ и неком классе
Училася она,
Толста и говорлива,
К тому ж еще мала.
И были у толстухи
Три верные подруги.
Жил-был шатен на свете,
Высокий, стройный.
Художник очень ярый,
Спортсмен достойный.
Поблизости учился,
Порою заходил
И как-то ей однажды
Билет в кино купил.
Имелся у шатена
Браток родной,
Хоть парень очень видный,
Сидел он под пятой,
Не просто под ботинком
Или под сапогом –
Под маленьким изящным
Девчачьим каблуком.
Так вот, сей подкаблучник,
Как про билет узнал,
Быстрее ветра мчится,
Подругам рассказал.
Подруги шум подняли –
Как так и отчего
Он вдруг ей покупает
Билет в кино?
«Тут дело не на шутку, –
Решили те в минутку, –
Билеты купленЫ
И оба влюблены!»
И вот решенье это
Узнало вмиг полсвета.
К каким ужасным результатам
Привёл несчастный сей билет!
Так вот послушайте, ребята,
Мой чисто дружеский совет,
И если вы надумали билет купить,
Так знайте, всё равно уж вам не жить.
Торопитесь, не опоздайте,
Своё решенье измените,
Билетик купленный продайте,
Кино вы сами посмотрите.

Этот эпический шедевр претендовал, по-видимому, на остросатирический стиль… А всё-таки девчонки были правы! И мы радовались каждой минуте, проведённой вместе. Счастливое время – юность!
И вмиг всё рухнуло. 22 июня 1941года, воскресенье. Война! Мы понеслись в райком комсомола, требуя, чтобы нас отправили на фронт. Нас отправили в колхоз «Политотделец» копать картошку. И вот, после побывки дома (где-то через неделю), вернувшись в колхоз, обнаружили, что мальчишкам негде спать – преподаватель задержался, и ключей не было. Мальчишки расположились в нашей комнате на полу. Кровати были железные, а изголовье из прутьев с широкими промежутками. Митя лёг на полу у изголовья моей кровати, рядом с ним Костя Сенченко. Мы с Митькой проговорили всю ночь, и он впервые объяснился мне в любви. Луна светила мне в лицо, а мне казалось, что на меня кто-то смотрит. Оказывается, Котька Сенченко всю ночь не спал, в чём он потом признался. «И как это ты удержался и не поцеловал её?» – заявил он Мите утром на поле. Нет, по возвращении домой как-то вечером Митя спросил разрешения меня поцеловать, и я как параличная страшно затрясла отрицательно своей глупой головой. Ну а потом он всё-таки поцеловал и в письме с фронта писал:
«Помню, как впервой поцеловал тебя и сам испугался». Ему было 18, а мне 17 лет – видать, запоздали с развитием. Мои внуки, если будут читать эти строчки, то будут долго смеяться. Когда мы расставались, я присела на корточки на краю вагона, и мы поцеловались при всех. Митя плакал, по лицу катились слезы (о себе вообще молчу). Так я с мамой и братиком отправилась в тяжкий путь эвакуации. Был конец августа 1941года. Это был первый эшелон с нашими местными немцами, и с этим эшелоном нас папа и отправил. Об эвакуации надо писать отдельно.
О Мите я ничего не знала, и вдруг в 1943году, зимой, получаю письмо от Марки Баутской из Горького (это её родина, и они туда уехали в начале войны) с Митиной полевой почтой. Оказывается, Маркина соседка случайно услышала передачу, в которой Митя (наверное, солдатам давали такую возможность) называл свой довоенный адрес и просил откликнуться своих школьных друзей. Вот такие бывают чудеса! Завязалась переписка. Письма были прекрасные…
Митя демобилизовался в 1946 году. А вот почему у нас не сложились отношения? Не знаю. Виноваты оба. Что-то по молодости часто делаем не так. То ли мне показалось, что он уделяет много внимания Майе Ощекевич (очень красивая и хорошая девочка), то ли мальчики, бывшие со мной на практике, уделяли много внимания мне. В общем, что-то делали друг другу назло… Вот и всё…
У меня самые нежные, щемящее-грустные воспоминания об этой первой любви. Такое не забывается.
Я хотела ещё сказать о Митиных письмах. Их было много. Часть я на каникулах отвезла маме в Саки, и вот эта пачечка сохранилась у неё. В 1950 году мама переехала к нам жить, но о письмах забыла (они лежали у неё в сундучке). Спустя несколько лет она о них вспомнила. Я как-то сразу Люсику не показала их. Когда Ларисочке было лет 15, и я случайно наткнулась на пакет с письмами, то решила с ней посоветоваться. «Я, – говорю, – не привыкла от папы что-то скрывать. Может, мне стоит показать эти письма ему?» На что моя мудрая доченька ответила, что раз я так долго ничего о письмах не рассказывала, то и не стоит. Так я и поступила.
Письма, конечно, добрые, наивные, патриотические. И когда я прочла их, частично, Антону (старший внук, вот я и разоткровенничалась), то он сказал, что думал: такое только в романах бывает. А я благодаря этим письмам знаю,
что у меня были, цитирую: «красивые длинные ресницы», «зелёненькие» глаза, а иногда эти глаза почему-то были «с голубоватым оттенком», что во мне было много «своеобразности», что я была «веселёнькая, неунывающая», и ещё часто написано про мою «чистую душу» (?!!). Вспоминал, как он любовался мной украдкой и даже кому-то бил морду. Да, влюблённым всегда их объекты кажутся необыкновенными. А ещё Митя пишет, что моя первая фотография прошла путь от Западной Украины, форсировала Вислу, оказалась в Польше.
Когда я вышла замуж и вскоре приехала в Саки, Митя, встретив меня, долго молча смотрел и сказал: « Что ты наделала!», а в глазах слёзы…
Ларисочка окончила школу, я собрала всех троих детей (а Люсику не дали отпуск), и мы отправились в поездку по Крыму. Останавливались в тех городах, где у меня были друзья: это Симферополь, Бахчисарай, Севастополь, Саки, Евпатория – об этой поездке можно писать отдельно. Вот тогда я познакомила детей с Митей и другими мальчиками и девочками.
Люсик был самый понимающий друг. В 1963 году меня послали на семинар в Симферополь, и Люсик помог мне выбрать художественный альбом в подарок Мите, которому исполнилось 40 лет, и я из Симферополя собиралась съездить в Саки, чтобы его поздравить…
Я очень разговорилась и не могу остановиться. Пора же вернуться к портрету.
Итак, 1946год. Митя демобилизовался. К этому времени мы уже, практически, не виделись. Зашла я к нему с девочками, уж не помню, по какому поводу, – и вдруг этот портрет на стене! «Нарисовал маслом по памяти, да и фотография была, это когда ты уехала в эвакуацию» – «Но этого портрета не было, когда я заходила к твоей маме?» – спросила я. Тогда Митя объяснил, что перед уходом на фронт он упаковал портрет в железную коробку и закопал его возле вокзала. Ему помогал друг – Вова Мартыненко. И там он пролежал всю войну.
Митя долго не хотел расставаться с портретом, но я его убедила в конце концов. И вот висит этот портрет в рамке из старого багета, любовно сделанной моим Люсиком. Портрету уже больше 60 лет, краски потемнели, но он навсегда останется светлым воспоминанием юности.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Мемуары
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 7
Опубликовано: 12.07.2019 в 14:51
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1