МНОГОГРАННИКИ. Анна Чудновская


МНОГОГРАННИКИ. Анна Чудновская
ЛИЦО

Его танк был подбит и загорелся. Павел открыл люк. Как командир, пропустил вперёд свой экипаж и, уже весь охваченный пламенем, выбрался сам. Что было дальше, – он не помнил.
Очнулся Павел в госпитале, весь в белом коконе бинтов. Лечился долго, мужественно перенося перевязки и процедуры, стараясь не кричать от боли. Когда же бинты, наконец, сняли, он попросил зеркальце у симпатичной медсестры Танечки. Таня зеркальце долго не давала, то говорила, что оставила в раздевалке, то, что ей срочно нужно делать уколы или отнести грелку в соседнюю палату. Но Павел настаивал. И Таня, протянув ему зеркало, быстро выбежала из палаты.
То, что Павел увидел в зеркале, вызвало у него шок: лица не было. Оно всё состояло из рубцов и шрамов. О человеческом лице напоминали только глаза. Он положил зеркальце на край тумбочки, отвернулся к стенке и больше не поворачивался. Ни, когда пришли делать уколы, ни, когда принесли ужин.
Немножко легче стало, когда в палате потушили свет. Он не спал, и представлял себе, как люди будут в ужасе отводить глаза от его лица, а сердобольные старушки
креститься и шептать вслед: «Жалко, такой молоденький…» Ему ведь всего двадцать лет.
Жить не хотелось…
Утром ничего не изменилось. А ближе к обеду медсестра привела в палату врача – хирурга Ивана Андреевича, немолодого, с усталыми глазами. Он сел у кровати Павла на придвинутый кем-то табурет и махнул рукой медсестре: «Оставь нас, дочка». Помолчал, достал из кармана пачку папирос, вынул одну, размял её в пальцах, но, вспомнив, что находится в палате, положил обратно. Потом глубоко вздохнул и тихо произнёс: «Слышь, солдат, ты должен жить». (Врач всех военных называл солдатами, ибо это звание считал высшим). «За всех, кому не довелось, назло проклятым фашистам. У меня сын погиб в сорок третьем, пусть бы обожжённый, без руки или ноги, но вернулся. Жена умерла от голода в Ленинграде, в блокаду. В соседней палате вчера солдатик умер, совсем пацан, девятнадцать только было. Он перед смертью звал маму. Не спасли мы его, а тебя спасли, хоть это и нелегко было. И потом, медицина не стоит на месте, глядишь, через несколько лет врачи научатся и такое исправлять».
Он помолчал ещё пару минут, поднялся и направился к выходу. Но, уже взявшись за ручку двери, обернулся, повторил: «Живи, солдат». И тихо прикрыл за собой дверь.
Павел не шелохнулся, но глубоко задумался. Он вспоминал маму и сестрёнку Катюшку. Они погибли в начале войны. В их дом попала бомба. Об этом сообщил ему отец, который воевал на другом фронте. А потом и письма от отца перестали приходить. Его боевые друзья написали Павлу, где и когда он погиб.
Как живого, увидел Павел Юрку, с которым вместе учился в танковом училище, вместе воевали и, как мальчишки, постоянно спорили, чей танк лучше. Юрка сгорел в танке. Сёма – хохмач из Одессы, выбрался из горящей стальной машины, но тут же был смертельно ранен. На опушке леса похоронили санинструктора Машу Сивкову, которую за курносый нос и смешные косички бойцы звали
Манюней. «Да, врач прав, надо жить. Стиснуть зубы, но жить за них за всех, – погибших, умерших, замученных фашистами».
Поглощённый своими мыслями, Павел не заметил, как пролетел день. Когда он повернулся от стены, в палате уже зажгли свет. «Покурить бы, мужики», – сказал он хриплым от долгого молчания голосом. К нему быстро подлетел сорокалетний старшина, единственный ходячий в палате, которого все раненые, молодые ребята, звали «дядя Вася», ловко одной рукой (вторая была на перевязи) свернул самокрутку, прикурил её и, отдав Павлу, подмигнул: «Покури-ка моего, ядрёного. Из дому прислали. Против него любые папиросы «тьфу». Медсестра, было, сунулась в дверь палаты, но дядя Вася замахал на неё здоровой рукой, и она, быстро всё смекнув, тихонько удалилась.
Пока Павел долечивался, война окончилась. Его выписали из госпиталя, демобилизовали. После некоторых раздумий, Павел решил всё-таки ехать в родной город, хотя там его некому было ждать, как, впрочем, и в других местах.
Приехал он под вечер. Где похоронены мать и сестра – не знал. С непокрытой головой постоял возле развалин своего дома, потом пошёл в военкомат. Несмотря на поздний час, военком был на месте. Он бегло проверил документы. «Завтра в соседнем кабинете получишь продуктовые карточки». Всего на несколько секунд задержал взгляд на лице Павла, потом глянул на его вещмешок. «Как я понимаю, жить тебе негде?» – «Так точно!» – по военной привычке ответил Павел. «С жильём в городе трудно, половина домов в развалинах». Военком пошарил в ящике стола и протянул Павлу ключ. «Это от одной избушки на окраине города. Она, конечно, «на курьих ножках», в том смысле, что в плохом состоянии. Ну, да ты мужик, починишь. До тебя там жил лейтенант, но у него семья отыскалась. В эвакуации были. Он поехал за ними, сюда уже не вернётся, – поедут к родным жены. Так что, там и мебель кой-какая есть».
До избушки Павел добрался уже в темноте. Из мебели в комнате оказались госпитальная койка, застеленная серым
«больничным» одеялом, тумбочка и невесть как сюда попавший мягкий стул.
Павел поужинал сухим пайком, выданным в госпитале на дорогу, и лёг спать, чтобы ни о чём не думать и не вспоминать. Утром он по привычке проснулся рано. Выходить из дома не хотелось. Чтобы оттянуть этот момент, Павел решил сделать в домике уборку. Веник, тряпку и старое погнутое ведро нашёл в сенях. Воду принёс из речки, а на опушке леса обнаружил ручей с прозрачной чистой водой. Напился и набрал во фляжку. Когда избушка засверкала чистотой, Павел присел и задумался, что бы ещё такое сделать. Но решительно одёрнул сам себя: «Не хитри! Решил жить – так живи. Всё равно рано или поздно нужно будет выйти из дома: продовольственные карточки получить, отоварить их. Сухой паёк-то закончился».
Получив карточки, он заспешил к нужному магазину, чтобы отоварить их, но по дороге остановился на тихой пустынной улочке покурить. Пока закуривал, случайно увидел своё отражение в окне. Шрамов на лице не было. Он удивился и не поверил. Но, на всякий случай, завернул на толкучку рядом с рынком и купил маленькое круглое зеркальце в клеёнчатом футлярчике. Шрамов не было!
Так вот почему встречные женщины не смотрели на него с жалостью, как он ожидал, а молодые даже с интересом поглядывали. Павел ничего не мог понять, но раздумывать было некогда, надо было спешить в магазин.
К двери магазина вилась длинная очередь. Последней стояла тоненькая коротко остриженная черноволосая девушка. Павел осторожно тронул её за плечо и спросил: «Я за вами буду?» Девушка обернулась и он вздрогнул: с худенького бледного личика на него смотрели огромные чёрные глаза. В них плескалась невысказанная и невыплаканная боль. Такие глаза он видел у женщин в освобождённых от немцев деревнях и у своих смертельно раненых боевых товарищей.
«Да, за мной», – сказала девушка и быстро отвернулась. Павел отоварил карточки, сделал ещё кое-какие необходимые дела и домой вернулся, когда было уже темно. Ему захотелось ещё раз увидеть своё лицо. Он поколебался и достал зеркальце. Шрамы и рубцы были на месте. «Увы, чудес не бывает», – подумал Павел даже с каким-то облегчением. Он положил зеркальце в тумбочку, чтобы больше его никогда не доставать.
На следующий день снова бродил по городу. Нужно было найти работу, купить кое-что по хозяйству. На одной из улиц его внимание привлекла полустёршаяся вывеска: «Мужские и дамские головные уборы» и, чуть ниже, мельче: «Михельсон и сыновья». Павел вспомнил, что до войны все в городе знали этого говорливого и весёлого еврея, Абрама Михельсона. Даже беззлобно подшучивали над его вывеской, потому что сыновей у Михельсона не было. Когда ему говорили об этом, он хитро прищуривался: «Зато у меня есть пять дочерей, а значит, и пять зятьёв. Так я вам скажу: они мне таки как родные сыновья». И весело смеялся. Тем не менее, женщины за счастье почитали носить шляпки «от Михельсона». Увы! Старика расстреляли фашисты вместе со всей его большой семьёй. В мастерской работали другие люди, но вывеску оставили, как памятник старому мастеру.
Павел решил купить себе кепку, как символ перехода к гражданской жизни. Выбрав подходящую, он машинально подошёл к зеркалу. Шрамов и рубцов на лице не было! Он даже постоял несколько минут, ошарашено глядя в зеркало. «Вам очень идёт!» – подскочила к нему продавщица, медово улыбаясь. И тут Павел увидел за окном девушку, ту, черноглазую. Он положил кепку на прилавок и выбежал с такой быстротой, что удивлённая продавщица даже не стёрла с лица сладкую улыбку.
Девушка не успела отойти далеко, потому что тащила большой, обшарпанный и, как видно, очень тяжёлый чемодан. Павел догнал ей. «Разрешите, я вам помогу». Она поставила чемодан на землю, он подхватил его. «Там книги, – пояснила девушка. – сегодня разбирали развалины библиотеки, и я собрала уцелевшие». Они прошли ещё немного, молчать было как-то неловко. «Меня Павел зовут, а
вас?» – «Дина. Я живу недалеко отсюда» – сказала она, как бы извиняясь.
Дина жила в большой коммунальной квартире. Пока она открывала дверь в свою комнату, по коридору мимо них прошмыгнула тётка в цветастом халате, со сковородкой в руке, и что-то недовольно пробурчала. Динина комнатка была крохотной, и мебели в ней было не больше, чем у Павла: деревянный топчан с таким же, как у Павла, байковым одеялом, стол, явно не фабричного производства, и некрашеная табуретка. Дина перехватила его взгляд. «Это дядя Гриша сделал, папин друг, он плотник. На фронте был контужен, почти ничего не слышит… – и, спохватившись: – Ой, вы посидите, я вас сейчас чаем угощу», – выбежала на кухню. Вскоре она вернулась с дымящейся алюминиевой кружкой. «Пейте».
Она села на край топчана, а кружку протянула Павлу. «А вы что же не пьёте?» – поинтересовался Павел. «У меня нет второй кружки» – смутилась Дина. Павел сделал несколько глотков. «Какой вкусный у вас чай!» – «У меня нет настоящей заварки. Этот чай из разных трав и листочков. Я их сама собираю в лесу за городом. Меня бабушка научила. Вот, завтра пойду за травами, а то уже кончаются…» – «А не боитесь одна-то? Давайте, я с вами пойду». Договорились, что завтра в три часа дня Павел будет ждать Дину возле её дома. Заходить лишний раз в коммуналку ему не хотелось.
Как, оказывается, увлекательно – собирать травы и листья! Динина бабушка преподавала ботанику в школе. Всё лето она собирала гербарии и разные лечебные травы. Дина всегда помогала бабушке, а после окончания школы собиралась поступать на биологический факультет, да война помешала. Павел помогал девушке, старался запомнить все её объяснения. Только когда упали первые редкие капли дождя, они заметили, как потемнело вокруг. Где-то вдали уже грохотал гром. Павел схватил Дину за руку: «Бежим скорее, я живу здесь совсем близко».
Когда хлынул ливень, они уже были в домике. Дина заварила чай, а Павел придвинул к ней кусочки сахара,
которые собирал для сестрёнки Катюшки. Он знал, что её уже нет в живых, но в это трудно было поверить, у него теплилась надежда, что это ошибка. Пока не увидел развалины родного дома. «А себе?» – спросила Дина, глядя на сахар, как на какое-то чудо. «Я с детства не люблю сладкое», – соврал Павел.
Близился вечер, а дождь не прекращался. Павел знал, что очень скоро на его лице должны появиться рубцы и шрамы, и оно превратится в страшную маску. Так было каждый вечер. Он схватил папиросы, отвернулся кокну, открыл форточку и стал не спеша курить, пытаясь сосредоточиться. Нельзя же Дину выгнать под дождь, но что будет, когда она увидит его лицо?
Наверное, она вскрикнет, закроет глаза руками, а, может быть, даже упадёт в обморок. И тогда… тогда снова одиночество. Беспросветное и безнадёжное. Он почувствовал, как стягивает лицо. Всё. Дина убрала после их нехитрого ужина и тихо сидела у него за спиной. Павел курил уже довольно долго. «Ну, что ж, от этого не уйти… – он глубоко вздохнул и отвернулся от окна, как будто прыгнул в ледяную воду. – Вот, сейчас…»
Но Дина не вскрикнула и не упала в обморок. Павел ведь не знал, что пришлось пережить этой хрупкой девушке.
Отец, кадровый военный, с первых дней войны отправился на фронт, даже не успев проститься с семьёй. Больше они ничего о нём не слышали. Эвакуироваться вовремя семья не успела: тяжело заболела десятилетняя Динина сестрёнка Сонечка. Когда она поправилась, – уже слышался отдалённый грохот канонады. Решили уходить из города пешком, захватив с собой только самое необходимое. Дорога за городом была запружена машинами, повозками и пешком бредущими беженцами.
А потом начались бомбёжки. Люди с криками разбегались и бросались на землю по обе стороны дороги, закрывая головы руками. Крики, стоны раненых, плач по убитым. После одного такого налёта схоронили здесь же, у дороги, бабушку. Нет, её не ранило и не убило. Просто
сердце пожилой женщины остановилось от всего увиденного и услышанного.
Их обогнали немецкие мотоциклисты. Дальше идти не имело смысла, и они вернулись в город. А потом Дина, мама и Сонечка брели по пыльной просёлочной дороге в колонне таких же несчастных, как они. Расстреливали их недалеко от какой-то деревни на опушке леса. Уже темнело, поэтому яму с расстрелянными засыпали наспех. Ночью Дина очнулась, с трудом выбралась из ямы и добрела до крайней избы деревушки. Открывшая ей старуха перевязала Дину, накормила, дала кое-какую одежду, но у себя не оставила – в соседней избе жил полицай.
Дина ушла в лес. Но как могла выжить в лесу городская девочка? Горбушка хлеба, которую ей дала с собой старуха, кончилась, хоть и отщипывала она от неё по крохотному кусочку. Голод заставил её пойти в город. Она попала в облаву и, чуть живую, её освободили из концлагеря советские солдаты. Подлечившись в госпитале, Дина, где пешком, где на попутках, добралась до родного города. Так, что ещё могло испугать эту девушку?!
Она подошла к Павлу и молча поцеловала его в изуродованную щеку.
Домой в эту ночь Дина не вернулась. Она осталась жить у Павла. С помощью верного дяди Гриши они перетащили к нему в домик нехитрые Динины пожитки, тем более, что комната в коммуналке принадлежала двоюродной тётке Дины, которая вот-вот должна была вернуться из эвакуации.
Прошло три месяца. Шрамы на лице Павла по-прежнему появлялись в сумерки и исчезали при дневном свете. Павел к этому привык, а вот Дина не смирилась. Она собирала травы и готовила какие-то отвары, примочки, мази. Павел каждый вечер терпеливо сносил все её процедуры. Он не верил в это, как он называл, «знахарство», но считал, что так Дина отвлечётся от тяжёлых воспоминаний о прошлом. Однажды Дина принесла домой небольшое зеркало. Павел помог повесить его на стену. «Ну, что ж, женщины… им без зеркала никак нельзя», – подумал он снисходительно. Сам в зеркало
никогда не смотрелся. Но однажды вечером Дина взяла его за руку и подвела к зеркалу.
Шрамов не было! Но поразило Павла не это. В зеркале рядом с собой он увидел Дину. Она улыбалась. Впервые со дня их знакомства.
Прошло несколько лет. Жизнь налаживалась. Дина работала санитаркой в больнице. Павел освоил профессию плотника. Ведь до войны он только успел окончить десять классов, а Дина перешла в десятый. Павел отремонтировал домик, сам сделал всю мебель. А самое главное – по их маленькому чистенькому дворику бегала крохотная девчушка с такими же, как у дины, огромными чёрными, но счастливыми глазами. Павел никому не рассказывал о том, что произошло с его лицом. Боялся, что обвинят во лжи или, того хуже, примут за сумасшедшего. А для себя он решил, что просто судьбе был угодно, чтобы он познакомился с Диной.
Шрамы на лице больше не появлялись. Но, в отличие от них, душевные шрамы, оставленные войной, не заживали. Иногда ночью Павел кричал: «Заряжай! Огонь!» или «Юрка, Юрка, прыгай!». А Дина тихо плакала во сне и звала маму и сестричку. Павел будил её, и она бежала к кроватке дочери, словно хотела убедиться, что с этой Сонечкой всё в порядке.
О войне они между собой не говорили. Всё было рассказано в ту, их первую ночь. И только одно они знали твёрдо: их дочери Сонечке не придётся пережить то, что довелось им. Такое не должно повториться!


КАЖДОМУ СВОЁ…


Депутаты ищут, куда бы деньги деть, народ ищет, где бы деньги взять.


В МИРЕ ПРЕКРАСНОГО


Франция. Этьен Лиортар. Картина «Шоколадница». Украина. Реклама. Картина «Молочница» почувствуйте разницу…


* * *

Любовь, не покидай меня,
Побудь со мной ещё немножко.
Ты в бочке дёгтя мёда ложка,
Осколок божьего огня.

Ты словно бакен на реке.
Мир без любви сродни пустыне.
И сердце в день весенний стынет,
Как жёлтый лист на зимнем ветерке.

Мой милый, без тебя мне не дышать.
Жизнь потеряет всякую окраску.
Я пред тобой снимаю маску,
Что дальше, – будешь сам решать…



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Разное ~ Философия
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 12
Опубликовано: 11.07.2019 в 21:36
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1