КРАЕВЕДЕНИЕ, ПУБЛИЦИСТИКА. Ада Токарева


КРАЕВЕДЕНИЕ, ПУБЛИЦИСТИКА. Ада Токарева
ДЕТИ ВОЙНЫ. КЕРЧЬ.
(«Ребята нашего двора». продолжение)

Запыхавшись, Колька вбежал в квартиру. Фёдор уже собрал свой вещмешок и прощался с матерью, женой, целовал полугодовалого сынишку Витальку. Увидев Кольку, обрадовался, обнял его и сказал: «Ты уже большой, 12 лет. Оставляю на тебя и мать, и жену, – твою сестру, и Витальку. Слушайся их и помогай им, люби и защищай Витальку, не забывай, что ты его дядька!», – и ушёл. А Кольке эти слова врезались в память на всю войну, он много думал о семье и как им выжить в эту лихую годину.
Сестра Тамара пошла провожать мужа до военкомата, а мать стояла в растерянности – что делать… Сейчас на её плечи легла тяжёлая обязанность выстоять и сохранить семью. Ей, безграмотной, часто болеющей женщине… Она вспоминала войну с германцем и гражданскую, – сидели без хлеба, голодали, – и, посмотрев на Кольку, сказала: «Вот деньги, беги по всем магазинам и покупай хлеб, буду сушить сухари, нужно побольше насушить…»
Колька бегал по всем магазинам, какие он знал, взяв с собою свою холщовую сумку, с которой ходил в школу: портфеля у него не было, так как он считался очень дорогим. Обычно он бежал к открытию магазина и как буравчик протискивался сквозь огромную толпу к прилавку, крича: «Я здесь стоял!». Голос у него был звонкий, резкий, и женщины соглашались, что он здесь стоял, лишь бы замолчал. Говорили: «Бери, бери, только замолчи!», – и ласково смотрели на него: – «мамин помощник!». И это продолжалось до первого июля 1941 года, а там дали хлебные карточки, и уже не было таких очередей: каждый дом был прикреплён к определённому магазину, где и выкупали хлеб на текущий день. И у Кольки появилось много свободного времени.
Дети Соляной сдружились с ребятами из частных домов и вместе бегали по всему городу. Им всё надо было узнать, всё увидеть, да и было на что посмотреть. Всё чаще и чаще бомбили Керчь, многие эвакуировались, много людей самостоятельно шли на переправу, переправиться на Тамань, на Кавказский берег, колхозный скот тоже гнали к переправе. Вот и сейчас ребята бежали к порту: там стоял пароход, на который грузили раненых, детей с учителями, школы; вот и детдом погрузили на пароход, и он отчалил от пристани, стал на рейде. И тут налетели фашисты и стали бомбить пароход. Провожающие кричали, плакали, махали руками, но ничем им помочь не могли, вдруг на бреющем полёте подлетел фашистский истребитель и начал поливать свинцовой смертью стоящих на причале, люди падали, кто насмерть сражённый, кто раненый. Это Колька видел своими глазами, они с ребятами спрятались в каком-то пустующем здании. Придя домой, он молча лёг на кровать, накрывшись с головой покрывалом. Матери он ничего не рассказал: если расскажешь, что он видел, – она бы его на улицу больше не выпустила. К тому же, она уже больше не работала: больницу эвакуировали, предлагали и ей с семьёй ехать, но она отказалась: куда ехать, в неизвестность, а здесь дом, квартира, и она решила остаться: дома и стены помогут, защитят, а куда полугодовалого внука везти?! И мать ходила на базар, на Генуэзский мол, где стояли баркасы, пришедшие с Тамани, с рыбой: сушёной, солёной, арбузами, дынями и овощами. Покупала морковь, картофель, свеклу тёмно-красную, сладкую, дома резала на дольки и сушила на
фанерке на окошке, на солнышке или на печке и в духовке, приходилось печь подтапливать для сушки овощей, хоть на дворе стояла жара.
«Мама, зачем нам их так много?». А мать и говорит: «Это для чая зимой. Знаешь, как будет приятно попить кипятка с морковкой сушёной, ведь сахара нет, и неизвестно, когда мы его купим. Ты лучше, чем бегать просто так, – занялся бы собиранием абрикос в лесопосадке, они уже созрели, и тоже посушим к чаю». Колька не бунтовал и не возмущался, что его что-то заставляют делать, он видел, что мать трудится, готовится к зиме, и утром созвал своих товарищей и предложил пойти за абрикосами.
И вот, несколько дней подряд он с ребятами с утра бегал в лесополосу, а мать с Тамарой еле успевали обрабатывать абрикосы. Днём он опять бежал во двор, на бульвар, на море. В городе людей становилось всё меньше и меньше, они уезжали через переправу на Кавказ. По ночам город замирал, словно прислушивался к тишине и привыкал к темноте. В каждой семье были чёрные шторы, которые по вечерам вешали на окна, потом включали электричество и бегали на улицу смотреть – не проникает ли где свет. Ещё одна обязанность появилась у управдома – каждый вечер проверять, как окна закрыли, если в какой квартире шторы повешены небрежно и сквозь них пробиваются полосочки света, он делал замечание и говорил: «ты что своим светом привлекаешь фашистских лётчиков?». Так что, город погружался в темноту, с 9-и вечера по городу ходил военный патруль, следил за порядком и прохожих без пропусков задерживал и доставлял в комендатуру, где они находились до утра, а потом милиция выясняла, почему тот или иной человек нарушил приказ по городу и соответственно назначали наказание.
У нас в Керчи была только одна проблема: завод Войкова: его никуда не скроешь и не остановишь, он сутками работал, ремонтируя танки, пушки, он был как маяк, – светился в ночи и привлекал к себе фашистских лётчиков. И они летели на его свет и бомбили завод и город, а город – наугад, так как не видно было в темноте, но они фугаски сыпали, как картошку из мешка. Все зенитки были расположены около завода имени Войкова, и как только появлялись вражеские самолёты, начинали их обстреливать. Вой сирен разрезал тишину ночи, и все жители торопились в бомбоубежища. У нас оно было оборудовано в подвале, который шёл под всем домом, глубоком. Комсомольцы 9 – 10-классники дежурили на крышах своих домов и на чердаках, у кого более зоркое зрение, – на крыше, а на чердаках ребята со слабым зрением. Девчонки тоже рвались на крыши, но ребята сказали во дворе: «Мы будем сбрасывать с крыш фугаски, а вы будете тушить их в песке или в воде». Во дворах были приготовлены ящики с песком и чаны воды, точно такие и на чердаках.
Когда начинался вой сирены, комсомольцы поднимались на крыши и чердаки и прислушивались, когда падали фугаски, они бежали к ним и щипцами сбрасывали на землю, крича девчонкам: «Берегись!». А эти фугаски сыпались, как горох, только успевай сбрасывать, если не успеешь, то она проваливала крышу, падала на чердак, там другие ребята хватали её щипцами и в воду или песок, чтобы потухла. Вот чем занимались «дети войны», а потом, кто через год, а кто через два, шли на фронт, становясь солдатами этой безрассудной войны. Девчата от ребят не отставали: шли на ускоренные курсы медсестёр и работали в госпиталях и на фронте, на передовой.
Как только люди слышали вой сирены, они обязаны были со своей семьёй спускаться в подвал-бомбоубежище. Колька раза два ходил туда, но потом наотрез отказался, заявляя, что бомбы падают на крышу, а он спит на первом этаже, почти что в подвале. Набегается днём, и ему так хочется спать, что его, как говорится, и пушками не разбудишь. А мать, спустившись в бомбоубежище с внуком и дочерью Тамарой, сидела и прислушивалась, что творится на улице, и вздрагивала от сильного шума, переживала за сына, спящего дома. И мать не выдержала, через два дня собрала вещи, питание, попросила конюха с конюшни, расположенной поблизости от их дома, отвезти их в Булганакские каменоломни. В Аджимушкайские она не хотела ехать, уж очень плохие воспоминания о жизни в нём её преследовали. Вместе с Токаревыми поехали её подруга Астанина с сыном Вовкой. Прожили они там несколько дней, наблюдали, как над Керчью советские лётчики с фашистскими, как бомбы сбрасывала на Керчь фашистская нечисть. Но вот стало тихо, мать засобиралась домой, но заболела Тамара, простудила грудь, и у неё начался мастит. Как будто и не холодно было, они жгли костёр у входа в пещеру, но вот, всё же болезнь приключилась. Ребята и Астанина несли вещи, а мать внука и придерживала дочку, которая шла в полуобморочном состоянии. Дошли до деревни, мать постучалась в крайнюю избу, попросить водички всем попить, хозяйка, увидев больную Тамару и узнав, что с ней приключилось, вынесла отрубей, объяснила, как лечить мастит.
Вышли из деревни, прошли несколько метров по дороге, и им начали попадаться разбросанные вещи, коляски, телеги и мёртвые-убитые, они поняли, что это фашистские стервятники налетели на колонну людей-беженцев. Дети шли молча, сцепив зубы, а им хотелось кричать. Мальчишки вспомнили, как эти мерзавцы несколько дней назад бомбили пароход на рейде, и люди были бессильны что-то сделать. Проходя по дороге в город, Колька увидел лошадь. Он подошёл к ней осторожно, погладил и начал высматривать, как её запрячь в телегу. Он помогал на конюшне запрягать лошадей, но самостоятельно ему это делать пришлось впервые. Справился он с этим делом успешно. Положили на узлы с вещами Тамару – она была в бреду от высокой температуры, и поехали не спеша в город.
Керчь стояла пустынная, на улицах никого не было, словно народ вымер. Доехав до дому и выгрузив вещи, Колька помог Тамаре дойти до кровати и поехал на конюшню сдать лошадь конюхам. Но там никого не было. Они с Вовкой взяли сена, собрали овёс, просыпанный на полу и вернулись во двор. Лошадь поставили в дровянике у
Токаревых, посмотрели друг на друга, словно угадывая мысли друг друга, и помчались на бульвар – проведать и поприветствовать его. Они бульвар любили, часто бегали туда.
Бульвар переходил в городской пляж, и рядом стоял их дом. И что они увидели? Догорающий ресторан «Поплавок». Коля стоял, понурившись и вспоминал, как он, ещё с отцом и матерью ходили гулять на бульвар и обязательно заходили в этот ресторан, и ему покупали там мороженое или кофе с пирожным. И вот сейчас его нет, только головешки от него догорают. Пошли дальше и увидели «Ракушку» с пробитой крышей, там до войны выступали приезжающие артисты из других городов, да и это было всё не так давно! Танцплощадка – тоже обезображена. И они пошли понуро с бульвара. Вдруг они увидели: раненые сидят под деревом, у одного голова перевязана, у другого рука. Подбежали – спросить, может им водички принести, но увидели, что у них обоих горло перерезано, как у баранов. Колька крикнул: «Да что это такое? Кто это сделал? Видно, у нас есть немецкие шпионы!» Им стало страшно, и они выбежали с бульвара и услышали звук мотора приближающегося к их двору катера. Вот и командир бежит по двору, хочет взять с собой свою семью, а вдоль берега по пляжу бегут моряки, отстреливаясь от фашистов, увидели катер, запрыгнули в него и кричат: «Отчаливай!», матрос объясняет, что сейчас командир прибежит, но они не дали ему говорить: «Или отчаливай, или пристрелим», и он отчалил, да и немцы, вот они, и начали стрелять из автоматов, и катер ушёл в море, а выбежавший командир с ребёнком на руках, и стоящие с ним родственники увидели, что катер отошёл и по нему немцы поливают из автоматов, и, чтобы их не увидели немцы, командир юркнул во двор и домой. Колька с Вовкой тоже побежали домой.
Немцы в городе! Стало страшно и жутко. Пока немцы были в городе, командир катера отсиживался дома, когда вернулись советские войска, он пошёл в комендатуру объяснить, как он оказался в оккупированном городе, но его никто слушать не стал, особисты сказали: «Ты дезертир»», – его расстреляли. Об этом говорили все люди во дворе и жалели и сына, и жену этого командира.
Колька принёс домой страшную весть: «Немцы в городе!». И начал рассказывать эпизод с катером. И восхищался немецкими автоматами, как они стреляют, не то, что наши винтовки, «Мне бы такой, – я бы всех немцев перестрелял!» мать его выслушала и сказала: «Посмотри мне в глаза! Из дома ни на шаг, даже во двор. Сиди и читай книги, вон их сколько много». Показав на этажерку: «Читай, от чтения больше ума прибавится, и пользы для души, чем бегать по улицам и искать пулю себе в лоб».
Колька хотел что-то возразить, но она так на него посмотрела, таким грозным взглядом, каким ещё никогда не смотрела. Он вздохнул и глянул на этажерку с книгами. Ослушаться нельзя!



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Мемуары
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 9
Опубликовано: 05.07.2019 в 10:46
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1