ТЕАТР, ТЕАТР, ТЕАТР... Татьяна Левченко


ТЕАТР, ТЕАТР, ТЕАТР... Татьяна Левченко
ПОЙ АРТИСТ!
                                 Леониду Панину

Оседают года на виски, словно дым.
Всё короче закат, торопливей рассветы.
Но артист остаётся всегда молодым:
Ведь последняя песня ещё не допета.

Пой, артист! Твои песни звучат в унисон
С тем, что в сердце своём
                                  мы таим сокровенно.
Пой, артист! Растревожь летаргический сон
Тех, кто больше не верит уже переменам!

Ты в весенний рассвет уведёшь за собой,
Иль на древний курган,
                           по старинным ступеням.
И родного пролива солёный прибой
В твоих песнях звучит
                             постоянным рефреном.

Пой, артист! Пусть не молкнет гитара твоя,
И душа раскрывается людям навстречу.
Пой нам песни, артист, ничего не тая!
Время быстро летит, но ещё ведь не вечер!

Пусть года на виски оседают, как дым,
И короче закат, торопливей рассветы —
Оставайся, артист, навсегда молодым,
Ведь последняя песня — ещё не допета!



ПЛАТЬЕ ДЛЯ ТЕАТРА

— Мам, распишись! — Таська протянула матери через стол дневник, раскрытый на странице с записью красивым почерком учительницы. Чернила тоже были красивые: ярко-красные, более густого оттенка в местах нажима, почти розовые в тоненьких хвостиках букв. Таська только вздыхала, и мечтать не смея когда-либо такими чернилами пользоваться. И то: ими можно было писать только такие красивые буквы и слова, как у Полины Михайловны. Даже когда слова складывались в не очень радующие глаз предложения.
У мамы была своя реакция на красные записи. Сердито выхватив из рук Таськи дневник, она устало-строго спросила:
— Что ты там опять натворила?!
— Не натворила… — всё-таки виновато опустила голову Таська. — Там про другое…
— Что — другое?! — мама насторожилась ещё больше, ибо «другое» чаще всего было связано с непредвиденными расходами. Да, так и есть… — «В среду, 1 декабря, поход в театр. Сдать на билет 1 рубль, 20 копеек», — прочитала она вслух и тут же, бросив на край стола захлопнутый дневник дочери, прокомментировала: — Какой тебе ещё театр?! Да Боже ж мой, что это за наказание мне такое — тому дай, тому дай… Кольке новый альбом для рисования нужен, Ваське костюм на утренник в садик… и… ой, мама родная, за садик же ещё платить надо…
Таська склонила голову ещё ниже, почти касаясь лбом края стола. Она готова была тут же кинуться маме на шею, успокаивая, что да, никакого театра не нужно… Но само слово «театр» было такое новое, необычное, так хотелось разгадать, что же кроется за словами «поход в театр»… А тут ещё и мама опередила, твёрдо и окончательно, словно обычными фиолетовыми чернилами перечеркнув красивую красную запись, добавила:
— Не будет тебе никакого театра. Так и скажешь учительнице.
Слёзы не покатились, их Таська сдерживать давно научилась. Только голос стал каким-то скомканным, с трудом прорываясь из сжатого чем-то твёрдым и тяжёлым горла.
— Ты всё равно распишись, — протянула она маме ручку и подвигая ближе к ней чернильницу, стоявшую в центре стола. — Полина Михайловна сказала…
Тяжело вздохнув, мама, не глядя на Таську, молча обмакнула перо в чернила, раскрыла вновь дневник на нужной странице и что-то написала.
— Где промокашка? Дай, а то размажется, — протянула она руку.
Таська поспешно вытащила из первой попавшейся тетради синенький мягкий листочек.
Позже, делая домашнее задание, она прочитала мамино, ниже красных слов, всё-таки не перечёркивающее их: «Не пойдёт», и рядом то, что называют росписью — мама просто ставила фамилию. А фамилии у них с Таськой теперь были разные. Потому что был в семье теперь дядя Витя. И, если честно, Таська очень на него рассчитывала с этим «походом в театр»: хоть и не вполне ладно жили они, но детей дядя Витя любил и часто поддерживал их словами или просто улыбкой. Но к Таськиной досаде оказалось, что дядя Витя сегодня вышел во вторую смену…

В субботу, на большой перемене, прежде чем выпустить ребят из класса, Полина Михайловна предупредила:
— После уроков всем сдать дневники на проверку и деньги на билеты, кто ещё не сдал.
Когда в конце урока Таська последней из всех подала свой дневник, учительница, раскрыв на нужной странице и прочитав написанное, покачала головой, расписалась за неделю и, возвращая дневник Таське сказала строго:
— Передай маме — нельзя пропускать совместные мероприятия.
— Ей костюм для Васьки надо и альбом Кольке… денег нет… — отвернув голову от учительницы прошептала Таська.
— Ладно, разберёмся, иди, — ответила та.
Вот теперь слёзы почему-то не хотели удерживаться… И это перед всем классом! Это был просто ужас! Таська вернулась за парту и, низко опустив голову, так, чтобы свесившиеся по бокам крендельки косичек прикрывали лицо, убирала в портфель дневник, тетрадь и учебник. Ручка лежала в своей выемке на краю стола, не поднимая головы, её взять было трудно, как и чернильницу-непроливашку, которую, к тому же, нужно было положить в специальный маленький мешочек. Так что, пришлось принимать крайние меры: сильно мотнув головой вправо-влево, Таська заставила косички ударить по глазам — слёзы были осушены, и не нужно было тереть глаза платочком, отчего они краснели, выдавая Таськину слабость. А так — ничего: если что, можно было на косички и свалить вину.
А в понедельник… С одной стороны, Таське было жутко стыдно, но восторг от неожиданного решения учительницы пересилил: её билет оплатил родительский комитет, так что, в театр она пойдёт!!!
— Я иду в театр! — Таська бежала навстречу маме, возвращающейся с работы, не вытерпев ожидания дома.
— Как идёшь? — удивилась мама. — Мы же деньги на сдавали.
— Родительский комитет, сказали.
— Ой, ну, ладно. — Мама приобняла Таську за плечи, и они пошли рядом по направлению к дому. Но, ещё не войдя в калитку, мама озабоченно спросила:
— В чём же ты пойдёшь? В театр же платье нужно красивое. Ладно, туфли ещё новые, а платье… у тебя же только летние, даже если с кофтой — некрасиво будет.
— Что там — красиво-некрасиво? — спросила бабуся, выходя за калитку с сумкой в руках.
— Ты куда, ма? — поинтересовалась мама и ответила: — В театр они идут, а платья красивого у Таськи нет.
— Что, нашла деньги на билет? — иронически улыбнулась бабуся и, критически оглядев Таську, добавила: — Я к Паньке иду по делам. Спрошу, у неё внучка немного постарше Таськи — может, есть какое платье.

Платье было серебряное, парчовое. Жёсткое и холодное. Было оно на Таську великовато, но выручал поясок, позволивший убрать великоватость на талии, правда, от этого сильнее встопорщились складки юбки превратив её в серебряный колокол, а с короткими рукавами уже ничего нельзя было поделать — только кофту сверху надеть. Таське было очень неуютно в этом наряде, она не привыкла, чтобы платье почти не прикасалось к телу, а там, где касалось — тёрло и царапало жёсткими швами. В нём было даже просто холодно.
— Зато пойдёшь красивая, — успокоила мама. — В театр нужно идти нарядными: это же театр…
— Но она же замёрзнет! — пожалел Таську дядя Витя. — Дастся эта красота, если простынет.
— Не замёрзнет, — отмахнулась мама, — в театре хорошо топят.
— А ты откуда знаешь? — подозрительно спросил дядя Витя жену.
— Откуда, откуда… прошлой осенью мы там с бригадой были на «Баядерке» — тепло было очень.

Во вторник вечером мама погладила наряд, а форму, раз уж так выпало, постирала вместе с фартуком, белыми воротничком и манжетами. Так что, в школу Таська пришла «расфуфыренная», но с торжественно-праздничным настроем.
Настрой этот, однако, как ветром сдуло, стоило снять пальто. До театра было ещё два урока, все девочки были в форменных платьях и белых фартуках, в форме были и мальчишки…
— Так… — Полина Михайловна с таким холодом в глазах оглядела Таську, что она мгновенно съёжилась и поникла. — Это ещё что за явление?! Давай, разворачивайся и марш домой, переодеваться. В театр идут школьницы, а не барышни! Дай свой билет, если не успеешь — приедешь прямо в театр.
Таська дрожащими руками вынула из дневника билет и протянула учительнице, так и оставшись стоять у стола.
— Живей давай, не задерживай урок! — Полина Михайловна встала из-за стола и, повернув Таську лицом к двери, слегка подтолкнула.
Дойдя до двери, Таська не выдержала и, пусть не в голос, но в три ручья точно заревела, уткнувшись головой в косяк. Ничем спастись от своего позора было невозможно: слёзы лились неудержимо. И было так стыдно, так одиноко и беззащитно… даже не поверилось в мягкое прикосновение руки учительницы, не поверилось в теплоту её голоса, задающего вопрос:
— Что случилось? Ты почему так расстроилась? Я же не говорю, что не пойдёшь, — сходи переоденься только.
— Мама… форму… постирала… — еле выдавила из себя Таська и вздрогнула от неожиданности: ладонь учительницы мягко поладила её по голове.
— Нну… садись тогда… ладно… — получила она разрешение и, вся пунцовая и зарёванная, через весь класс прошла к своей парте, всхлипывая, достала из портфеля учебник Родной речи. — Уроки ты хоть выучила? Стихотворение… — Таська кивнула. — Расскажешь чуть позже, — дала время успокоиться и собраться учительница.
За стихотворение Таська получила «четвёрку», настроение немного улучшилось, никто из одноклассников не донимал ни дразнилками, ни вопросами. Так что, если бы не леденящее и царапающееся платье, можно было расслабиться.

В театр шли пешком. Все три вторых класса. Если помнить, что в классах было по сорок два ученика, а в их 2-Б даже сорок три… Очень длинный отряд получился. Шли быстрым шагом, не столько боясь не успеть, сколько из-за холода: снега не было, но дул морозный противный ветер. Сначала дошли до самого конца Песчаной, мимо пограничной части, потом, у консервного завода повернули на улицу Кирова и её тоже прошли до конца, до самой Ленинской, на углу которой и стоял театр. Красивое белое здание с колоннами, с выпуклым портретом Пушкина наверху.
Таська очень замёрзла в своём «неприкасающемся» платье: ветер свободно залетал под жёсткий колокол юбки, холодил не только ноги, но пробирался даже под поясом вдоль спины до самого лифчика, поддерживающего на резинках чулки.

А в театре было действительно очень тепло и очень, ну, очччееееень красиво! Красивый блестящий пол, красивые лестницы с широченными перилами, по которым они всем классом, не ломая строя, сначала спускались на нижний этаж, в гардероб, куда все сдавали пальто и портфели. Таська сдала ещё и мешочек с ботинками, переобувшись в сторонке в туфли, номерок, полученный от строгой тётеньки, зажала в кулаке, потому что ни на платье, ни на кофте карманов не было в отличие от школьных фартуков.
В гардеробе тоже были колонны, прямоугольные, и с каждой широкой стороны их стояли большие зеркала. Все девочки, конечно, вертелись перед этими зеркалами, поправляя крылышки фартуков, банты в косичках. И только Таська не решилась отразиться в полный рост, прошмыгнув за спинами одноклассниц к лестнице.
А потом они, так же строем, зашли в зал, подавая свои билеты двум билетёршам, стоявшим по обе стороны высокой красивой двери. И замереть в восторге было нельзя, потому что нужно было позволить пройти всем, а собрались здесь младшие классы чуть не из всех школ города, ну, может, из половины. Полина Михайловна, ещё в школе вернувшая Таське билет, поторапливала подопечных:
— Проходите на места, потом осмотритесь, будет ещё время.
Таськино место было в середине третьего ряда в правой части зала. Чтобы оглядеться, пришлось встать спиной к сцене, пока закрытой огромным вишнёвого цвета занавесом. Там, за занавесом что-то происходило, кто-то ходил туда-сюда, задевая тяжёлую ткань, отчего она слабо пошевеливалась. Таська стояла, опираясь о спинку кресла переднего ряда, и во все глаза оглядывала зал театра. Можно было часами не отвести взгляда от неимоверной, гигантской многоярусной сверкающей люстры, повисшей из центра чуть вогнутого потолка. Таська невольно про себя порадовалась, что их места не располагаются под нею, замечая, что многие дети из других школ, которым достались места в центре, временами опасливо поглядывали вверх. Безумно красиво, но страшновато всё-таки.
Спинки и сидения кресел, обитых такой же тканью, как и занавес — мягкой, бархатистой, были округлыми, наверное, именно театральными, в отличие от прямоугольных жёстких кресел кинотеатра. И придавали залу торжественное и праздничное настроение. По стенам, над рядами кресел партера, как прочитала Таська на своём билете, были словно прилепленные округлые чашечки — ближе к сцене поменьше, дальше и вдоль задней стены — большие. Там, внутри этих чаш, уже тоже сидели школьники. Кто-то сказал, что называется это ложами. Таська не поняла, почему, — слово походило на «лёжа», напоминало про кровать, но там стояли такие же кресла, как и в зале. А вверху, на втором этаже, такой же выпуклый, как и ложи, но непрерывный, располагался балкон. Пустой. Кресла на нём высились этажами, так что, хоть первых рядов не было видно из-за высоты, но верхние четыре ряда, несмотря на то, что люстра к ним была ближе, находились будто в полусумраке. И это тоже было немного страшновато от необычности и расположения, и освещения.
Ещё Таську удивило то, что у каждого ряда партера к крайним креслам были присоединены складные дополнительные скамеечки. Мальчишки тут же, конечно, начали осваивать их, иногда упуская, отчего скамеечки, складываясь, громко стучали о перила кресел. Так что, очень скоро строгие билетёрши прошлись вдоль рядов и разогнали мальчишек по местам. После оказалось, что все учительницы сидели на этих скамеечках, каждая рядом со своим классом. Полина Михайловна тоже пристроилась сбоку как раз Таськиного ряда, слегка сгорбившись, потому что спинки у скамеечки, конечно, не было, и Таське было жаль пожилую учительницу. Но когда сидящая в крайнем кресле Рита предложила Полине Михайловне поменяться местами, та твёрдо отказалась, объяснив, что учителя все без билетов и она не позволит детям, заплатившим за билеты, смотреть спектакль, сидя на неудобной скамеечке. И Таське вдруг стало вновь невыносимо стыдно: ведь она не платила… и стало опять очень холодно, и все швы платья будто резче затёрлись-зацарапались.
Она в который раз оглядела зал театра. Весь он был заполнен поверх вишнёвого цвета кресел двумя цветами — коричневым формы и белым фартуков, воротничков и манжет, ну и, конечно, пышных праздничных бантов на головах девочек. И только одна Таська серебряной вороной резко выделялась среди всего этого торжества «пришедших в театр школьников». Она вспомнила мамины слова: «В театр нужно идти нарядными: это же театр…» И невольно представила, что, если бы все действительно пришли нарядными, как бы было замечательно, зал театра стал бы ещё красивей. Да и настроение у всех было бы, наверное, более праздничным. Может, девочки не вспоминали бы сейчас ни прошедшие два урока, ни дорогу пешком от школы до театра. А мальчишки, наверное, не хулиганили бы… И вообще, было бы наоборот: школьники пришли в театр — в театр!
Она села в кресло лицом к сцене, когда гигантская люстра начала медленно-медленно гаснуть. И тяжёлый занавес на сцене так же медленно-медленно начал раздвигаться, открывая прятавшуюся до этого времени за ним сказку.

Собственно сказка Таське не понравилась. Называлась она «Белоснежка и семь гномов», но Таська ещё в прошлом году прочитала «Сказку о мёртвой царевне и семи богатырях» — там было всё гораздо красивей и лучше, хоть и было всего-то в книжке, а не на сцене театра. Там царица, хоть и злющая была, но, по крайней мере, не заставляла убивать царевну, да ещё чтобы её сердце съесть. Пусть, охотники и обманули королеву, подсунув ей сердце лисы, отчего у неё вырос лисий хвост, всё равно…
Она ёжилась, всё никак не согреваясь, ёрзала, пытаясь найти такое положение, чтобы платье не царапалось. В конце концов, соседка слева шёпотом сказала ей, что Полина Михайловна велела отдать её номерок из гардероба. Таська не поняла, зачем, но номерок передала. Учительница тихонько, пригибаясь, вышла из зала, а спустя время вернулась, что-то неся в руках. Через несколько минут начался перерыв в представлении — антракт — и Полина Михайловна, передав Таське её пальто, велела одеться. Быстро согревшись, Таська была очень благодарна учительнице, даже защипало в носу, но эти слёзы можно было легко сдержать. Номерок тоже оказался в кармане: ведь в гардеробе остались ещё портфель и мешочек с ботинками. Переобуваясь после спектакля, Таська задержалась и покидала в одиночестве уже опустевший гардероб. И тут всё-таки не выдержала и, расстегнув пальто перед одним из огромных зеркал, рассмотрела своё отражение в полный рост. Платье, несмотря на все неудобства, было красивое… Жаль. Потому что оно было «для театра», а просто так носить его было невозможно. А попадёт ли Таська, пока не вырастет из него, ещё в театр? Она зажмурила глаза и вспомнила всё великолепие зала, сверкающей люстры, уютные чашечки лож… медленно-медленно раздвигающийся тяжёлый занавес… Да, хотелось бы снова сюда прийти. Потому что то, что в дневнике называлось, пусть и красивыми чернилами написанное, «поход в театр», несмотря ни на что, оказалось настоящим путешествием в сказку торжественной красоты.
Таська улыбнулась, застегнула пальто и бегом помчалась вверх по великолепной лестнице.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 8
Опубликовано: 02.07.2019 в 18:03
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1