Стихи начала нулевых


СТИХИ НАЧАЛА НУЛЕВЫХ

* * *
Вот она стоит со свечкой, ни жива, ни мертва,
Педагог, юрист, а возможно и секретарша.
Шепчет, шепчет о чём-то — не разобрать слова,
И кадилом священник возбуждённо машет:

«Аллилуйя! Аллилуйя! Воистину воскрес!»
Года три осталось, а дальше рожать не будет.
Опреснок берёт и второй нужен ей позарез,
Чтобы всё исполнилось. Много лежит на блюде.

И всего-то просит, просит, Господи, мужика,
Но ведь как поможешь, если в необходимой
Для того квартире бабка, бабка ещё крепка.
Бабки бывают румяные, что твои апельсины.

Да ещё какие! Внуков переживут как раз.
«Господи, прибери!» — нашёптывает бедняжка.
Но священник по-прежнему весел и кареглаз,
И с водой святой всегда к услугам его баклажка.

* * *
В снегу по колено стоя, у серой больницы, крикнул:
«Ирина, жена, ну как ты?» Мороз. Тишина вокруг.
Стояла пора зачётов, надежд, и вообще, каникул,
Я что-то живое видел в кольце материнских рук.

Сияла в холодной раме — в окна нежилом квадрате —
Жена, обещая: знаешь, ни будничных вечеров,
Ни горя. Я думал, выйдет на вахту в цветном халате,
Протянет конверт и скажет: «Похож на тебя, здоров».

«Здоров!» — ликовало сердце, как бешеный авиатор,
Ведущий в пике машину, и, бросив цветы на снег,
Я думал, что есть у жизни какой-нибудь мудрый автор,
По крайней мере, сегодня, когда рождён человек.

* * *
Хозяйка квартиры требует в супе мяса.
У неё паралич, диабет и делает под себя.
Ребёнок мой болен, бог знает чем, опасно,
Кошка повсюду гадит, обои со стен скобля.

Я выхожу на кухню – какой-то мусор,
Кочан капусты и более ничего в шкафу.
Каждый день сообщают о росте курса,
Теперь на работе я, можно сказать, живу.

Жена давно не стирает и не готовит.
Я знаю: она собирается от меня уйти.
Что нас погубило? Разные группы крови.
Совсем постарела около двадцати пяти.

Шинкую капусту, швыряю на сковородку.
Ребёнок плачет, но плачет почти всегда.
Жена похожа на ведьму, чужую тётку.
И мы не живём, но это же ерунда.

* * *
Ну, поплачь, пожалей собачку хромую, вшивую,
Вон, какая жалкая, вся трясётся и подачку клянчит.
Забери трёхлапую, накорми, отмой, посели на даче!
А не то возьми тетрадь и тоску опиши свою.

Ты не стал бы жалеть бомжа голодного или беженца.
Дал пинка бы ему и сказал: «Проваливай, попрошайка!»
Есть легенда о доброте такая: всякую живность жалко.
Хорошо аквариум завести – рыбками дома тешиться.

А ведь, правда, что жалко собачку хромую, вшивую.
Вон кусок пирожка у людей обречённо просит.
Человеку давно бы зубы выбили, переломали кости…
А не то возьми тетрадь и тоску опиши свою.

* * *
Да, изо всех земных идиллий
Вот эта родиной звалась.
Там постоянно что-то пили,
Но листья (листья или грязь?)

Катились тихо вдоль вокзала,
Вкривь пританцовывая, вкось.
Мне, оптимисту, показалось:
Уже трезвленье началось!

Уже обходчик в чёрной саже
Входил в заплёванный буфет,
Почти как Дьявол. Было даже
Не по себе. Но всё же, нет,

Буфетный кот мусолил шницель,
Про сизарей забыв, как тот,
С кем заторчать мечтала в Ницце,
Разбавив пиво и компот,

Кассирша Галя-краля…или
Никак не звали, а за так
Имели. Нет, почти любили!
Почти, когда бы не пустяк:

Её любовник возле урны,
Кефир и общество презрев,
Дремал, рыгая некультурно
На дефилирующих дев.

Всё это было в день аванса.
В общаге девушки с тоски
Меня кружили в темпе вальса —
Я наступал им на носки.

* * *
На земле, удалённой от населённых пунктов,
Вырос мой отец, знал посадки сроки.
Ничего не смыслил, поступая круто
За причуды книжные со мной и заскоки.
Что его держало в городе, уж не знаю.
До сих пор подумываю: паркет дубовый,
В коммуналке свихнутой суп мясной в кастрюле.
Но когда он дачу прикупил и снова
Покопался в земле, жирной такой, в июле
Родилось у него странное чужое слово:
«Ты бы мне картошку помог накопать, сынуля».
Я помог, конечно, и попутно сочинял хору
Песнопение, в городе записал: «Спето».
Если славы отцов нету, то, знаешь, впору
Сыновьям закричать на все стороны света
Голосами природы, ужаса, Господа Бога…

* * *
С еврейской девочкой на кухне в час полночный
Стихи читали мы, январские, блажные.
Метель закончилась, светили звёзды, точно
Огни костров ночных в лесах моей России.

И было девочке, как в Иерусалиме,
Тепло и солнечно под лампочкой стоваттной.
Глазами древними, навыкате, большими,
Она прищурилась, задумалась внезапно,

И так сказала мне: «У вас, в России этой,
Жить хорошо вполне, и даже интересней.
Вот только мужа где… умрёшь ещё бездетной,
В бараке, в холоде…» — «Зато, — ответил, — с песней!»

* * *
В целом, жизнь меня радует иногда:
В понедельник одни неприятности, а во вторник
Из крана течёт непитьевая вода,
А в среду метлой прогоняет нетрезвый дворник.

А в четверг уже, как ни крути, почти
Жить совсем невозможно – стены долбит сосед,
В двери стучат агенты. А в пятницу все пути
Выводят тоску за ушко да на белый свет.

Но зато в субботу… о, эта ветхозаветная благодать!
Можно просто смотреть на солнце, и думать: «Я
Всё могу – могу купить полуторную кровать,
Заснуть вечным сном — вырубиться, как свинья».
26.01.02

* * *
Непонятное завихрение космоса — человек!
Человек с дубиной, нет, с ядерной бомбой и т. д.
Например, хотя бы с копьём из тиса весёлый грек.
И в конце концов, он видит только пустыню, где
сам пытался однажды Бога с его «нельзя»
обнаружить, приблизиться хоть на единый шаг.
Так постился, молился, что выплакал все глаза,
ничего-то не понял и вырубил рощу — так
лишь песок остаётся и нефть. Но прошли века —
народились другие люди, и на планете вновь
Бога не было — лишь нефтяная текла река…
Человек — завихрение. БОГ ЕГО ЕСТЬ ЛЮБОВЬ.

* * *
Электронная почта любое пространство сжимает в точку —
принц тебе напишет про Турцию, Тунис, Египет…
Что баюкаешь вечером долго больную дочку?
Эти сказки детские тоже тебе нужны. Ты хочешь выпить
водки три стакана не закусывая? Сегодня крепка на зависть!
Каждый день у тебя: детский садик-магазин-работа-
-электронная почта… Пропади он пропадом, этот аист!
Ну какую принёс? Уж лучше бы так, от неизвестного, от кого-то!

* * *
Да, меня водила злодейка-муза в такой запой,
что всю ночь упивался строчками, как винищем.
Просыпался вечером, думал: «Странно, какой-такой
нынче месяц и год? Почему я проснулся нищим?»
Предлагала дружбу знакомая: «Ну же, прости, поэт!
Сын и школа, и мама старенькая с подагрой».
Я простил, я нервы свои, как рыцарский арбалет,
всё натягивал туже и ночи просиживал над бумагой.
Уходили обиды в тот коридор, где небесный свет.
Бесконечность — это само по себе награда.

* * *
Даже кладбище охраняют здесь от нашей дури,
даже детский садик, а тем более дом родильный.
Человек сидит с пистолетом и считает пули,
и следит, чтобы кто-нибудь с похотливой миной
не пробрался, не принял роды, а то ведь сразу
раструбит все тайны — так, мол, и так: «Бросайте
размножаться!» И ум у всех завернёт за разум —
повыбрасывают даже супружеские кровати,
даже займутся членовредительством, не дай боже,
поотрезают себе всё к чёртовой матери, на хрен.
Человек сидит с пистолетом, с мрачноватой рожей,
только сунься — открутит яйца единым махом.

* * *
Вместе выйдем из города, пробивая тропу
в поле снежном, где редко ходит поезд на Юг.
Одинокое дерево похоже на вишню в цвету —
вот и мы такими же точно будем, усталый друг.

Будем, точно так же, руки к небу подняв, стоять
за железной дорогой, где сторожка моя была,
переезд, шлагбаум, который нельзя поднять.
Всё, что нужно, получим за наши, мой друг, дела:

за вот этот рассеянный синий повсюду свет,
за особый, доставшийся даром, дурной почёт.
Вот уже, пожалуй, как двадцать беспечных лет,
мы бушлаты носим и валенки «скороход».

Остановит меня лютый ветер, глубокий снег.
Я своей сторожки здесь не найду и скажу тебе:
«Мы дошли до края, но есть и для нас ночлег —
это всё, что мы знаем в точности о судьбе».

* * *
И такие люди по улице ходят, что не понять уже
люди они или просто нечистая сила, оборотни.
Кровь застывает на мясницком кривом ноже.
Боже, от всех несчастий прохожего ночью оборони!

Если же невозможно, то впусти его в светлый Рай,
где ни России, ни Украины, ни чеченских боевиков.
Дай для него яблок бесплатных, розовых, и окорок дай.
И не надо, Господи, спрашивать билетов и паспортов!

Если же и этого невозможно за пребывание на земле
человеку дать, то хотя бы дай тогда водочки, огурец,
скверик один бомжатский, солнце над ним во мгле,
слово почти нормативное, дегенеративное «****ец».

* * *
Говорят, что птички поют бесплатно. Я проверил:
ничего подобного — мзду берут по полной программе:
крошки, семечки разные… Точно, как люди, звери:
кто не платит — затопчут, запинают лапками, сапогами.

Как же мы старались, перестраивались, торговали!
Вот и славненько так поживаем теперь — вороны,
воробьи, да голуби, да синички. А песенки о морали
я и сам спою соловьиные за тушёнку и макароны.

* * *
На двери распатроненный замок,
испорченный на кухне телефон,
в прихожей обломившийся крючок —
всё это жизни выморочный фон.

А в комнате слоями только пыль,
да стулья, на которые не сесть —
всё это жизни выморочный стиль.
Так и скажу, действительно, как есть.

А что случилось — сам я не пойму!
Здесь умер кто — не знаю, хоть убей!
Кто здесь кричит безумно в тишину:
«Козёл, ублюдок, выродок, еврей»?
Здесь русские живут
на сто рублей…



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 5
Опубликовано: 12.06.2019 в 17:48
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1