Записки из-за бугра -2. Стройка капитализма


Стройка капитализма

Я прилетел в Нью-Йорк первого января 1996 года, покинув новогоднее застолье в родной деревне под Дмитровом в культовый момент, когда мертвецки пьяный сосед Егорыч вышел босиком, в замызганной майке на мороз, и обратившись с поздравлением: "С Новым годом, ...твою мать!", рухнул в искрящийся инеем сугроб.
Легкий, из-за отсутствия пассажиров самолет летчики довели до JFK за восемь часов. Пройдя сквозь лабиринт турникетов, я вручил паспорт пограничнику. Он отсканировал визу и убедился с помощью компьютера, что за мной не числятся смертоубийства, случаи провоза наркотиков и нарушения правил дорожного движения. Поинтересовавшись для приличия предполагаемым сроком моего пребывания в стране вечнозелёных президентов, офицер приколол к странице паспорта белую бумажку с разрешением наслаждаться местной демократией в течение полугода и, широко зевнув, крикнул: "Next!".
Найдя на транспортере свой чемодан, я подошел к таможеннику, представлявшему из себя индуса в чалме. Он бросил взгляд на мою декларацию и заговорщицки спросил: - - You have apples? Lard? Sausage?
Яблок, прочей плодоовощной и мясо-молочной продукции у меня не было. Индус кинул декларацию в стол и лениво махнул рукой в сторону белых дверей с надписью «exit».

Женька, как всегда, опоздал. После короткой отказной дискуссии с русскими "бомбилами", предлагающими отвезти меня в Бруклин за двести долларов, я купил в автомате бутылку холодного чая и расположился для томительного ожидания в пластмассовом кресле.
Мой друг ворвался в зал через полчаса с видом человека, бросившего на минуту дела по управлению государством. Заметив меня, он широко улыбнулся и спросил:
- Ты на МиГ-29 что ли летел?
- Нет, это, похоже, ты на "Запорожце" ехал. В следующий раз поеду на такси, чтобы ты умер от стыда.
Женька подхватил тяжеленный чемодан и, интересуясь - не загрузил ли я пару "калашниковых" и ящик гранат, кряхтя, потащил его к выходу. Машину он парковал на стоянке, расположенной на крыше терминала. На стенке лифта, наряду с банальными табличками типа "no smoking", я с удовлетворением обнаружил нацарапанную русскую матерную фразу, автор которой лаконично и четко определил свое негативное отношение ко всему происходящему на Восточном побережье.

…Женька, мыкался в Нью-Йорке седьмой год, пройдя славный трудовой путь от рядового автослесаря до владельца автомастерской. В силу постоянной близости к сломанным машинам он люто ненавидел все, что перемещается по земле на колесах и гусеницах при помощи двигателя внутреннего сгорания. Ни мощные и целеустремленные по форме "корветы", ни роскошные и комфортабельные "кадиллаки", ни престижные "лексусы" и "мерседесы", не говоря уже о среднестатистических "фордах" и "ниссанах", не вызывали в его душе ничего, кроме замшелой тоски и липкого омерзения.
Только две машины удовлетворяли его необходимость передвигаться по бренной земле, некогда безжалостно отбитой у отсталых индейцев.

Первым исключением был PontiacBohheville 1981 года, чьи остатки окраса давали основания полагать, что изначально маляр придавал ему оттенки зеленой части спектра.
Эта машина была куплена за сто долларов в двадцати шагах от автомобильной свалки, куда она бодро направлялась своим ходом. Это несказанно удивило Женьку и предопределило "понтиаку" отсрочку исполнения смертного приговора. Он ездил на нем уже два года и за это время даже не попытался хоть однажды открыть капот, не говоря уже о таких операциях, как замена масла или тормозных колодок. Кузов машины навевал ассоциации с фантастическими американскими боевиками о постапокалипсисе. Восьмицилиндровый мотор издавал душераздирающие скрипы, но со странным упорством, на одной воле, продолжал тянуть свою предсмертную лямку. Апофеозом этой аудио-визуальной композиции являлось соло конвертора трансмиссии, разрезающее пространство кишковыворачивающим скрежетом. Любой московский гаишник, увидев такое чудовище на улицах столицы, счел бы служебным и гражданским долгом, исполняемым даже с риском для жизни и с применением оружия, преградить путь этому исчадию ада.
Для американской же полиции передвижение на «понтиаке» было достаточно подкреплено законодательно наличием insurance и inspection, а так же, на удивление, исправной работой всех наружных осветительных приборов. По мнению местных блюстителей закона, полностью обеспечивала аварийную безопасность даже левая фара, висящая под бампером на проводах с тускло горящей внутри лампочкой.

Второй женькиной автомобильной любовью был двухдверный BuickLeSabre 1970 года рождения, купленный за ту же банальную сотню в том же самом месте. В эту семиметровую машину он вложил не только все доступные средства, но и душу, изможденную в борьбе за здоровье американских железных коней.
Полтора года Женька упорно колдовал над "бьюиком", не подпуская к нему ни друзей, ни механиков, пока тот не приобрел вид автомобиля, десять минут назад сошедшего с конвейера GeneralMotors. Первозданную чистоту работы всех оригинальных узлов и агрегатов дополнял фешенебельный экстерьер трехцветного сине-голубого кузова, литые диски с колесами непомерной ширины, тонированные стекла, кожаная крыша, а из навороченного по полной программе нутра из бежевой кожи доносились пленящие звуки музыки, издаваемые шестисотваттной аппаратурой.
В багажник этого монстра Женька и уложил мой чемодан. Заплатив за паркинг скучающему негру в будке, мы покинули терминал и бесшумно выехали на пустынный хайвей.

- Ну, рассказывай! – я развалился на сиденье, и вытянул ноги, затекшие в тесном кресле «боинга».
… Алексей, женькин напарник по владению станцией, прибывший пару лет назад из солнечного, получившего полный суверинитет Ташкента, где он несколько раз по телевизору видел снег и лед, решил на Christmas посетить с женой горный курорт. Там, опьяненный свободой и свежим воздухом, в порыве вкусить все ранее недоступные прелести жизни, он решил сыграть в хоккей на имевшемся неподалеку катке. «Обув железом быстрым ноги», Алексей смело вышел на лед в надежде снискать себе лавры Гретцки, откуда через пять минут был вынесен бригадой ambulance с множественным переломом бедренной кости.
Мало того, что начинающий узбекский хоккеист уложил себя в госпиталь, минимум, на четыре месяца, - это обстоятельство поставило их бизнес в весьма сложное положение: на три подъемника осталось два механика, из которых сам Женька постоянно отвлекался на работу с клиентами, заказ запчастей и прочие организационные выкрутасы.
Найти же толкового механика за короткий срок было, во-первых, непросто, а во-вторых, надо было учитывать отдаленную перспективу возвращения в строй и несостоявшегося Фетисова.
Короче, я оказался очень кстати: свой инструмент Алексей не утащил за собой в операционную и, главное, мой самолет через два месяца улетал в Россию, что предопределяло передышку для принятия решения с наймом временного работника.
- Выручишь? – спросил Женька для проформы.
- Ну, а что мне еще два месяца в Бруклине делать?! Сидеть на лавочке на Бодваре и смотреть на море?
- Триста пятьдесят в неделю. Больше не могу…
- Да, пошел ты… Придумал! - отмахнулся я. За долгие годы дружбы, начавшейся еще в период развитого социализма денежные знаки давно потеряли между нами оборот.
- Слушай, коммунизм не состоялся ни в Союзе, ни, тем более, в Америке. Здесь – стройка капитализма. Так что, даже не обсуждаем – триста пятьдесят в неделю или гуляй по Бродвею, любуйся на статую Свободы, сиди в макдональдсах и мотайся по магазинам…
- Ладно, там видно будет…

…К середине января я уже совсем освоился в роли американского автослесаря, вкалывающего по двенадцать часов в день с единственным уродским выходным во вторник. В этот день удавалось немного выспаться и проехаться по друзьям и магазинам.
Вечером можно было слегка отмыться в общественной брайтоновской бане, где мне становилось до боли тоскливо от надписи - "Березовый веник - 20$", тем более, что о моем любимом, дубовом, речь вообще не шла, а само заведение отличалось смыслом и инфраструктурой от классической русской бани так же, как электрический обогреватель от мартена.
Работал я в первое время медленно, постоянно теряя время на изучение незнакомых узлов и агрегатов, путаницу в дюймовых ключах и отсутствие более технологичных навыков по тому или иному ремонту. Медленно, но неумолимо угасала привычка, зарожденная и закрепленная убогим советским сервисом, работать без использования пневмоинструмента и специальных приспособлений.

Клиенты, в подавляющем большинстве являвшиеся «беженцами» из всех уголковбывшего СССР, с удовольствием заезжали на мой подъемник. Дыша мне в затылок, они глушили ностальгию и утоляли жажду общения со свежим человеком "из Союза, приехавшего в трудную минуту помочь другу".
При этом владельцы изрядно потрепанных потенциальных посетителей junk, имевшие за плечами грандиозный опыт самостоятельной замены масла в своей «копейке» во дворе пятиэтажки в Измайлово, зорко следили за тем – затянул ли я гайки на рулевых тягах и налил ли антифриз точно до черты с надписью «max».
Я терпеливо сносил все «замечания и предложения» по ремонту, молча выслушивал бруклинские легенды о внезапном обогащении или разорении и подавлял в себе желание случайно уронить кувалду, который вышибал шаровую опору, на стоптанный ботинок не в меру разгоряченного собеседника.

Отвечая на вопросы и слушая их рассказы, я так и не мог до конца понять – что заставило бывших главных инженеров, рентгенологов, метрдотелей, заведующих складами и кандидатов в доктора разных наук стать водителями carservice, развозчиками пиццы и запчастей, сборщиками мебели, приемщиками фотоателье и заправщиками на бензоколонках? Большинство из них через пять минут предлагали мне организовать «gooddeal» по продаже в России чего угодно – от резиновых перчаток до буровых вышек.

Примерно в 1:00 pm на станцию тихо проникал маленький китаец с пакетами незамысловатого провианта – рис, курица или говядина, соусы. Привезенное он ставил на стол в маленьком офисе, получал свой «тип» в два доллара и так же незаметно исчезал. Я, Женька и второй механик – Дима дружно бросали ключи и, к неудовольствию клиентуры садились обедать на кожаном итальянском диване, привезенном с «гарбича» на Ave.Z.

К вечеру у меня скапливались 30-40 долларов чаевых, на которые я утром непременно покупал в соседней испанской лавке на всю бригаду кофе с горячими булками и сигареты, за что ежедневно обругивался Женькой с ног до головы.
- Я здесь хозяин! - орал он, - Кофе и еда - мои трудности. Хочешь, скажи, а сам не лезь. Работай, лучше.
С этими словами, он протягивал мне десятку.
- Ты на меня не ори! - защищался я. - Я с тобой контракты не подписывал. Засунь свой "чирик", вытянутый из жил пролетариата себе в буржуйскую задницу и не выпендривайся.

… Однажды, к станции подъехал towtruck и разгрузил у ворот абсолютно не годный к эксплуатации Plymouth. С пассажирского сиденья эвакуатора, под удивленные взгляды присутствовавших, вылез «ортодокс». Как и положено, он был в шляпе с вьющимися пейсами, черном костюме, белой рубашке и рваных башмках. Пока я менял аккумулятор, прослуживший, по-видимому, верой и правдой со времен изготовления машины на конвейере Chrysler, ребе перечитывал какую-то умную книжицу, время от времени поднимая глаза к потолку станции, мешавшей ему общаться с создателем напрямую. Когда машина завелась, он торопливо сунул мне мятый доллар и уехал.
- Пейсатый - жмот. – Сообщил я Женьке, вытирая руки. – Всего доллар чаевых дал… Хотя там и работы-то было…
Я осекся и замолчал. Женька смотрел на меня глазами человека, которому позвонил Президент США и пригласил на ланч в Белый дом.
- Тебе ортодокс дал тип?!
Женька молча встал, вышел за ворота и вернулся в сопровождении всего личного состава соседней русской станции, занимающейся «жестянкой».
- Вот этот человек! – он ткнул пальцем в нашивку «EulexAutoRepair» на моей грязной рабочей куртке.
Прибывшие восхищенно уставились на меня.
- Вы чего?
- Никто и никогда не слышал и не видел, чтобы пейсатый давал чаевые! – воскликнул Женька. – Ты врешь!
- Зачем мне придумывать? – я достал мятый доллар. – Вот он.
Женька отобрал у меня купюру, взял фломастер, написал на ней – «This tip was given by an Orthodox» и повесил на стенку в ряд других с традиционными надписями «Good luck!»…

Женька во всю старался облегчить мне работу. Он не лез с советами или с помощью, но так распределял клиентов между собой, мной и Димой, что я всегда оказывался в более выгодном положении. Ко мне шла вся замена масла, колодок, ШРУСов, шаровых, рулевых тяг, радиаторов, глушителей, генераторов, стартеров, свечей и проводов - того, что, по большому счету не требует большого ума. Эти операции были краткосрочными, клиенты менялись быстро и типов было, соответственно, больше.
В то же время Дима постоянно увязал в долгострое с трансмиссиями, редукторами, рулевыми механизмами. Сам же Женька брал на себя все сложные работы, требующие специальных знаний - впрыск, двигатели, электрооборудование, регулировки. Когда я сказал Женьке, что по отношению к Диме, я усматриваю откровенную дискриминацию и готов делиться с ним чаевыми, в меня полетел ключ на 1/2 дюйма…

...Дима - маленький лысоватый мужчина, лет пятидесяти пяти, типичный представитель касты советских инженеров, был, в буквальном смысле этого слова вывезен женой и сыном на ПМЖ. Ему нормально жилось в конструкторском бюро какого-то нижегородского НИИ, где он чувствовал себя на месте и совершенно не угнетался антисемитскими настроениями. Дима постоянно испытывал моральный дискомфорт от того, что он, специалист хорошего класса, исполнительный и трудолюбивый, был вынужден поменять спокойную, неторопливую советскую жизнь на тяжелую физическую борьбу за доллары. К работе он, впрочем, относился добросовестно, а нехватку квалификации дополнял ответственностью и не считал зазорным спросить совета.
Мне всегда было искренне жаль этого человека, выбитого на старости лет из привычной жизненной колеи, и я всегда старался чем-то ему помочь. Если у меня образовывался перерыв, я молча подходил к Диме, отчаянно борющемуся с задними колодками и ни слова не говоря, делал другую сторону или, увидев его страшные мучения по постановке трансмиссии, помогал втолкнуть ее на место. Женька ругал меня за это, а на мои слова - "ему же тяжело, он к вечеру еле-еле ноги передвигает", отвечал: "Здесь другие законы. По-человечески - ты прав, по здешней жизни - нет".

И все же каждый вечер, закрывая станцию, вытаскивая на улицу мешки с мусором, которые по ночам забирала итальянская мусорная мафия, и бегая с Женькой наперегонки до машины с целью занять место не за рулем, а потом доехав поужинать в пустующий маленький китайский или русский ресторанчик, я чувствовал моральное удовлетворение от того, что у меня нет проблем, преследующих каждый день в Москве. Нет "поставленных задач". Нет обязательств в чем-то перед кем-то. Нет тяжелых мыслей о завтрашнем дне, который будет точно таким же, как сегодняшний и копией завтрашнего…

Когда я сказал об этом Женьке, он немного подумал и произнес:
- Это не умиротворение, это – опустошенность… Но у тебя она пройдет в Москве, а у меня – уже вряд ли...

New York- Москва, 1996 г.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 10
Опубликовано: 12.06.2019 в 15:51
© Copyright: Павел Рыженков
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1