ПЕТЕРБУРГСКИЙ РОМАН. ​Кто-то всю жизнь пишет книги, кто-то – одну книгу, а кто-то – одну статью. 28.




Книга 2.

Часть
I.

Глава 1.


Кто-то всю жизнь пишет книги, кто-то – одну книгу, а кто-то – одну статью.


    - Вставай, родной – невесты раз­бегутся! – тёплым комком ткнулся в ушные пе­репонки Бахметова знакомо смешливый голос хозяйки квартиры. Дрожащие контуры появившейся и мгновенно исчезнувшей в пелене терпких запахов кофе и сырных гренок комнаты стремительно и вязко стали втягиваться в гигантскую серую воронку над судорожно откинувшейся назад головой Сергея и, после чудовищной силы толчка, вдруг обрели привыч­ную крепость углов и крашеной лепнины на потолке. Бахметов замер на несколько секунд в раздумье, что бы это всё значило, и внезапно сообразил, что проснулся. – Разложила на твой день «Наполеона» и кар­ты очень удачно легли. Нижний уголок, правда, слегка повело влево; думаю, это к вечерним суетным хлопотам, но как без них? – в задумчивости протянула старушка, не решаясь опустить на стол занесённую над чередой радиальных линий пасьянса руку с картой. – Все хлопочут! Встречаю сына одной моей давней приятельницы – мальчик он замкну­тый (его отец, кстати, разнополых детей во всех трёх браках назвал своим именем), а у сына этого большущий синяк под гла­зом. Где, Валерик, спрашиваю, выдают гематомы? Я сам, шамкает, их выдаю; профессия, мол, такая – мор­ды бить. На сигареты, говорит, нужны деньги, на кино, да на карточку в метро – на красивую жизнь, одним словом. А сам лыбится.
      – Здравствуйте, Елизавета Фёдоровна! – с удовольстви­ем потянулся в постели Бахметов, чув­ствуя щекотанье покатившейся по клеткам тела волны давно забытой свежести.
   – И тебе здравствовать, – весело отозвалась старушка и сгребла все карты в одну колоду. – Хватит сырость по углам глотать, пора на пленер! Мой прадед был из си­бирских молокан – всю жизнь заставлял домочадцев лечиться воздухом и искренней молитвой. Александра бе­жит, – услышав двойной звонок в дверь, поднялась она со стула. – Как ласточка над гнездом поутру вокруг тебя лета­ла, да понеслась на репетицию. Лето, а всё репетиции…– пока хозяйка возилась с замком, Сергей су­мел встать на ноги и натянуть на себя рубашку и брюки.
    Вместо Сашеньки, однако, в квартиру вошёл Шкатов. Озираясь по сторонам лягушачьими водянистыми глазками, он улыбнулся и кивнул Бахметову.
       – Я без приглашения – на правах, так сказать, больше чем знакомого вашего отца, хотя и рискую вызвать ваше раздражение. – Шкатов поцеловал влажными губами руку Елизавете Фёдоровне; и, подмигнув ей, вдруг проскочил в комнату Бахметова и закрыл за собой дверь. – Не жа­лует меня ваш родитель, а если бы мог, то и ненавидел бы! – продолжал он, встав напротив Бахметова. – Я для того всё объясняю, Сергей Александрович, чтобы между нами не стояли чужие эмоции и ненужные за­блуждения. Согласен, у отца вашего веские причины меня презирать за мои старания в истории об опекун­стве его незаконнорождённой дочери Полины, вашей, пардон, сестры без патримониальных прав; но я просто отрабатывал свои деньги – что со стряпчего возь­мёшь? А взять порой хочется, и многим! – сев на стул, адвокат немигающе смотрел на Бахметова. – У меня к вам конфиденциальное поручение. Хотя иногда есть же­лание попросту поговорить с европейски просвещённым человеком о том, о сём; о тайных пружи­нах современных мирозданий. Клиенты не знают моих хобби, – сказал он, оглядывая комнату, – и, слава Богу; а я с десяток лет, например, разрабатываю идею о том, что кроме хомо сапиенсов на земле остались жить и не­андертальцы. Никаких диаспор – просто растворены. Этих я с затылка чувствую – признаки фигур, пропор­ций лица и даже, пардон, вибраций смеха. Забавно, но их очень не любят потомки библейских ангелов, вступив­ших до потопа в связь с человеческими жёнами для вос­произведения ангельской расы. Не смотрите на меня так, я очень серьёзно. Хочу статью написать в какой-нибудь авангардный журнал. Получится ли? Как заметил один неизвестный миру знаток людских струн: кто-то всю жизнь пишет книги, кто-то – одну книгу, а кто-то – одну статью. И чёрт знает, отчего такая несправедливость! Ценю ваше молчание, – с сарказмом добавил Шкатов и облокотился на стол – про­бившийся в проём окна лучик тут же высветил мельчай­шие поры его гладкого розового лица. – Но ближе к делу. Я послан к вам очень уважаемым в городе человеком, ин­тересы которого мне часто приходится где бы то ни было представлять, и с которым вы неделю назад имели беседу, с приглашением посетить сегодня его скромный, как он его именует, «шалаш в Разливе» для отдыха и очень дове­рительного разговора.
     – Вы о Шамиле Моисеевиче? – о чём-то догадавшись, спросил Бахметов.
     – О нём. Я уже приходил сюда три дня назад, но ваша очаровательная сиделка и на порог меня не пустила. Зная Шамиля, могу сказать, что к вам он особенно распо­ложен, и я бы не советовал отказываться от приглашения – человек он восточный и запросто может обидеться. Жду вас в машине через час у вашего дома, – Шкатов встал и, открыв дверь в прихожую, едва не был сбит ворвавшей­ся в квартиру Эмилией Львовной.
    – От Хельги узнала, что ты здесь, Лизанька, – с по­рога понеслась было Эмилия Львовна, но, заметив перед собой ещё и незнакомого мужчину, церемонно наклонила голову и пропустила его к двери, Шкатов, хлопнув масля­нистыми глазками, улыбнулся и вышел. – С Капочкой прогулялись до Юсуповского, – вновь затараторила ста­рушка. – Часто туда ходим. Погода – благодать, Сер­гей Александрович, и очень жаль, что вы, наверное, ещё болеете; а возвращались через Польский сад – не правда ли, как-то очень проникновенно звучит – Польский сад (несмотря ни на что, я люблю поляков, да я и всех люблю!), и встретили нашу Хельгу – она позавчера ещё обе­щала мне принести полтаблетки угнетения половой функ­ции собак, но словно пропала куда. Хельга – прелесть и умница, и двор всегда подметён, и баки мусорные не пере­вёрнуты. Жаль, конечно, что ей так не повезло с сыном- пьяницей… Так вот, Хельга и говорит мне, что Елизавета Фёдоровна с утра дома и, конечно, раскладывает свои знаменитые карты. Я в молодости тоже строила «Бирже­вые ведомости», и не без успехов. Сон тебе рассказать хотела, Лизанька, – перескочила вдруг Эмилия Львовна, – потому и пришла. Сама разгадать пока не могу. А у меня случаются сны вещие, и не смейся над этим – тут какая-то мистика Бога и великая тайна. Непонятно, правда, зачем Он нам посы­лает все эти знаки – от них одно только расстройство ума и духа. Мне снилось однажды, что у Капочки охромела ножка и она вся была в слезах, и вдруг, через два дня, доченька-девочка моя как раз едва не потерялась на Сен­ной площади. А всё из-за того, что какой-то черномазый мальчишка – а грязный, Лизанька, если бы ты видела… Хорошо, хорошо, – заспешила она, – представь, снится мне, что я стою в зелёном сарафанчике; ну, в том, в ко­тором ходила в наш детский садик на Карповке, и рядом со мной подружка моя, пятилетняя Галя. Она одета нор­мально, и на голове у неё белый бант, а у меня на ногах разные ботинки – чёрный и красный – и от этого я чуть не плачу. И веселье, веселье сильное во дворце вроде Боль­шого в Петергофе, и запах гиацинтов. Все танцуют, а в подвале клетки по стенкам стоят грязные, и не видно, кто в них. Мы осторожно в этот подвал спускаемся, и вдруг старик кривой и в космах седых повёл мою Галечку в угол, и выходит она оттуда уже измазанная чем-то и вся поцара­пана! Я спрашиваю, что же случилось, а она объясняет – старик, мол, схватил за волосы и повёл к клеткам, а в них сидели люди – так и сказала «люди» – и больно исцара­пали её. Но это, Лизанька, было началом, – Эмилия Львовна перевела дух, Елизавета Фёдоровна тем временем внимательно смотрела на подругу. – Как только гости от­танцевали, мы выбежали из дворца. Из-за аллеи мелькал багровый цвет. Галечка-то отодвинула ветки куста, и мы вдруг увидели, как море и огонь встали стеной, а змей или истукан, не помню кто, крикнул: «Уходите с земли!» Не голос, а тру­ба Иерихона! Мы побежали к дворцу и спотыкаемся на ступеньках о совсем маленького ребёнка; он сильно плакал, и при­шлось взять его с собой. Но тут из-под земли вдруг стали вылезать другие «люди», их было очень много, а один из них прошептал каменными губами: «Отдайте нам наше­го ребёнка, не то море и огонь придут сюда!» Представь себе весь этот ужас, Лиза! Мы, конечно, отдали ребёнка, и люди ушли под землю. А старика того сидящие в клетках разодрали, и он умер. Страшная Вселенная, Лизанька, все эти сны – Галечка-то потерялась в эвакуации под Сарато­вом, а я скучала по ней сильно…– с последними словами старушка неожиданно пошатнулась и заплакала.
    Елизавета Фёдоровна подхватила её под локоть и, взма­хом руки остановив бросившегося на помощь Бахметова, повела приятельницу на кухню. Забытая в прихожей такса с пронзительным волнением посмотрела на Сергея Алек­сандровича; цокая коготками по полу, она неловко развер­нула беспокойное тельце на девяносто градусов и засеме­нила вслед за хозяйкой.





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Ключевые слова: ПЕТЕРБУРГ, РОМАН, РОССИЯ, ЗАПАД, БАХМЕТОВ, РАЕВСКИЙ, АДИК КОЗОРОЕЗОВ.,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 13
Опубликовано: 10.06.2019 в 10:18
© Copyright: Александр Алакшин
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1