ПЕТЕРБУРГСКИЙ РОМАН. Женихи, благодаря политике «домашних тапочек», от неё всё-таки отстали. 4.


Глава 3.

Женихи, благодаря политике «домашних тапочек», от неё всё-таки отстали.

       Родственники матери, конечно, окружили Бахметова обещанными заботой и теплом. Больше всего време­ни он проводил у своей двоюродной сестры Маши. Отцом её был один из известнейших финансовых тузов города, Владимир Павлович Вольский – брат Елены Пав­ловны. Есть необходимость сообщить о нём два слова отдельно.
      В недавние советские времена лет двадцать подряд Владимир Павлович перебивался хлебом вечного заме­стителя местного управляющего единственным на тот момент сберегательным банком. Управляющие менялись, Вольского же начальство всегда прятало за их спинами. Должность Владимира Павловича устраива­ла, давая силу по-настоящему направлять шелестевшие по стране мутные потоки налично-безналичных денег, и где-то даже авантюрно воплощать в жизнь изобретаемые им бесконечные технологические парадоксы. В обвалах экономической неразберихи начала девяностых Вольский не растерялся. Набрав при помощи знакомых чиновни­ков в Москве миллиардов на семь кредитов, в считан­ные месяцы он азартно слепил ту великолепную модель собственной финансовой империи, при которой едва ли не любой юридический объект на территории Петербурга в значительной мере зависел непосредственно от его, Вла­димира Павловича, воли. «Империя» процветала, и служить ей считали за честь даже те номенклатурные управляющие, в чьём подчинении долгие годы находился сам «импера­тор». Тогда не удалось избежать и теневой стороны возвышения – во Владимира Павловича дважды стреляли, пытались взорвать одну из его машин и еженедельно на­травливали на его банки следователей из прокуратуры.
      Первая супруга Вольского, родившая ему красивую ка­реглазую Машу, последние восемь лет находилась в пси­хиатрической клинике, откуда её уже не рисковали выпу­скать на свободу из-за частых попыток завершить земной путь. Разведясь с ней, Владимир Павлович сейчас был женат на замечательной красоты блондинке, в девичестве танцевавшей во второй линии кордебалета в том же театре, где пела Елена Павловна. Маша как-то на­звала свою мачеху «гладкокожей кошкой», и это определе­ние подходило к ней более, чем удачно. Несмотря на то, что ей было уже лет тридцать пять, она сумела со­хранить изящно выверенную пластику каждого движения; и даже имя своё – Лара – при знакомстве произносила на­распев, почти мурлыча и впиваясь томно-игривым взглядом в глаза собеседнику. Детей от Вольского Лара иметь не хотела, поскольку совершенно не терпела ниче­го из того, что было связано с бестолковыми ребяческими визгами и беготнёй; с Машей же до поры поддерживала подчёркнуто дружеские отношения, хотя и чувствовалось, что она в них совсем не нуждается. Встречались они с падчерицей редко – Маша жила отдельно, в подаренной ей отцом квартире на Крюковом канале. Сама Лара, на пару с Владимиром Павловичем, занимала роскошные, чуть ли не в полтора этажа, апартаменты в огромном доме за зданием консерватории.
       Маше было уже двадцать три года. Разница между её и бахметовскими летами была такова, что Маша не могла припомнить далёкие годы детства, когда Сергей бывал у Вольских и возился с ней целыми часами. Встретившись с братом, она мгновенно с ним сблизилась, почувствовав в Бахметове действительно родную душу. Маша, внешне привлекательная девушка, была очень замкнутой по харак­теру, и замкнутость эта замечалась всеми. Время от време­ни, хотя и нечасто, в глазах Маши, как и во всех движе­ниях, ясно сквозила боязнь – то ли общения с кем бы то ни было, то ли наоборот, что общением с ней пренебрегут. Наверняка, чёрту эту, как и свою обворожительную внеш­ность, она получила в наследство от матери.
      Маша сочиняла по заказам редакций журналов коро­тенькие рецензии на бестселлеры или новые театральные постановки. Жила бы она понравившейся ей ещё с уни­верситетской скамьи безмятежной жизнью «эстетки», по­сещая через вечер выставки авангардистских шедевров и тусовки театральной богемы, если бы не была дочерью са­мого Владимира Павловича Вольского. Пропустить мимо себя богатую невесту (тем более, хорошенькую собой), увы, не мог ни один уважающий себя жених. Молодые люди в буквальном смысле взяли Машу в осаду, поочерёдно зали­вая её потоками красноречия, загадочных улыбок и даже предложений вечной страсти. Конечно, они считали её за чувственную дурочку, которую можно обольстить одним лишь пылким признанием. Маша же была хоть и чувствен­ной девушкой, но далеко не дурочкой, и её до тошноты удручала пошлая двусмысленность положения принцес­сы, готовой вступить в пору брачной жизни. Переживания по этому поводу были так тягостны, что заметивший её состояние Владимир Павлович предложил даже использо­вать его телохранителей для отпугивания назойливых честолюбцев. Честно говоря, Вольского беспокоила и физи­ческая безопасность дочери. Он прекрасно понимал, что Маша является тем слабым звеном в сверхмощной цепи сфер его влияния, дёрнув за которое, его недоброжелатели могли бы извлечь значительные для себя выгоды – чтобы досадить ему, конкуренты могли пойти на любую гадость. Отвергая все посулы отца, Маша ни в какую не соглаша­лась ехать «пожить» куда-нибудь в Италию или Швейцарию, предпочитая вести почти затворнический образ жизни с многочасовыми лежаниями на диване да разговорами с под­ругами и прислуживавшей ей по дому сорокалетней Полей. Раз-два в неделю она выбиралась в театр или просто часами гуляла по городу. Женихи, благодаря политике «домашних тапочек», от неё всё-таки отстали, чему Маша была только рада. В последнее время, однако, к ней стал захаживать в гости Артём Николаевич Ларгин (Маша звала его просто Тёмой), что с ужасом было воспринято Полей как признак чувства со стороны Маши. Мо­лодой человек был приятен на вид и одевался почти со вку­сом; по факту же наличия у него всего лишь одного костюма, пары рубашек и трёх галстуков, можно было догадаться об его денежной стеснённости. Жил Тёма у Сенной площа­ди, снимая квартиру на последнем этаже с единственным окном во двор. Закончив года три назад «техноложку», он продавал, где придётся, всякую бытовую мелочь – карманные швейные машинки, электрические вилки для наматыва­ния спагетти и прочую малонужную дребедень. После чрез­вычайно рассмешившего Машу знакомства на улице, когда он предложил ей приобрести ножницы для купирования со­бачьих ушей, она привела его к себе пить чай. В первый же вечер Тёма едва проронил десяток фраз; Маша же, забыв овремени, увлечённо болтала о линиях разбивки садов в дзэн и о морящих себя до смерти голодом дигамбарах. Тёма ки­вал головой в такт её фразам, сам же украдкой и немного рас­терянно оглядывал неброских цветов туркменские ковры на стенах, китайские фарфоровые вазы и натёртый до блеска паркетный пол. Маша от его немногословия была в упоении и тараторила без остановки – сказывалось, видно, добровольное заточение последних двух лет. Конечно, она хотела понравиться гостю. Поля избранника Маши забра­ковала сразу, заподозрив Тёму в желании стянуть какую- нибудь дорогую вещь. Пару раз она говорила подруге по чае­питию, убиравшей квартиру двумя этажами выше, что этот «молодчик» только выглядит простаком, предлагая ей, Поле, принять от него в подарок самомоющую швабру. Сейчас он смотрит Маше в рот, а сам ужом вползает в сердце неопыт­ной девушки и скоро уж проявит корыстную сущность. У Поли был мотив презирать Ларгина; он стоял на пути её любимца, «по всем манерам аристократа и мужчины» – Евгения Александровича Раевско­го. Тот тоже обхаживал Машу, но она отчего-то пока отдава­ла предпочтение именно Тёме.






Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 33
Опубликовано: 07.06.2019 в 21:38
© Copyright: Александр Алакшин
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1