Детство Саши. (Книга 1 триптиха "1936-58").


Детство Саши. (Книга 1 триптиха "1936-58").
 

Аннотация.
Маленькая повесть о детстве мальчика - от четырёх до семи - 1936-43 г.г. До войны - в селе ПрИшиб и городе Калаче, во время войны - в городе Новохопёрске, в оккупации - в Сталиногорске и деревне Юдино, после освобождения - в Сталиногорске.
Иллюстрации - автора (показаны не все - из-за ограничения сайта).

Жизнь – эпизоды, и жизнь – эпизод.

Глава 1 Калач

Раннее детство Сашке не очень помнилось.
По свидетельству метрики и рассказу мамы он родился в 10 часов, погожим утром 5 декабря 1936 года. Доктор, осмотрев родившегося ребёнка, сказал:
- Ну, товарищ Сторова, сколько я принимал детей, но с таким сердцем, как у Вашего, не припоминаю. Изумительная чистота биения.
Это не мешало, впрочем, в детстве Сашке часто и тяжело болеть.
А ещё, как в кино Сашка видел светлую комнату, где они жили, кровать и на ней – себя. Был недоволен – возможно, обязанностью делить со старшим братом коробку с карандашами, потому сказал с серьёзным видом, обращаясь к обоим родителям, но дуясь на брата, который с наслаждением раскрашивал цветными карандашами картинки в папиной книге:
- Вот заболею – будете тогда знать…
Коробка с 18-ю цветными карандашами была предметом периодических раздоров братьев.Летом, в отпуск Григория Ивановича – Сашкиного папы – и во главе с ним Сторовы всей семьёй традиционно отправлялись к родителям Григория Ивановича в Калач Воронежской области, а Сашка – так с весны и на всё лето.

Город утопал в зелени садов, среди которых ярко горели золотом огромные головы подсолнухов.
Для Сашки это всегда было самым весёлым временем в году. И дедушке с бабушкой нравился простой и непосредственный (в отличие от старшего – Левона, как они его называли) младший из братьев. Тем не менее, как только в очередной приезд Борька появлялся в калачеевской избе, дед Иван внушительно изрекал, добродушно, однако, глядя на улыбающуюся физиономию внука:
- Щоб я вид тЭбэ ни якой шкоды нэ бачив. Чуешь?..
Говорилось это не напрасно. Деятельная детская натура Сашки так и искала приключений. Но на дедушкину тираду он тут же кивал с готовностью, мол, «чую», выражая лицом наивную невинность.
* * *
Калач - типичный для старой России провинциальный городок, в нём и теперь ещё сохранились купеческого стиля дома и городская церковь с пирамидальным куполом.
Вокруг города в радиусе 10-15 км организовались т.н. «хутора» крестьян, отличные от деревень центральной России. Совсем недалеко от города расположилась на взгорье деревенька ПрИшиб. По легенде название закрепилось после того, как здесь была пришиблена насмерть старушка, свалившимся откуда-то бревном. За деревней начинались невысокие меловые горы, покрытые скудной растительностью, перемежающейся мелкими рощицами. Под деревней протекала река с задернованными берегами. Пейзаж дополняли и оформляли сады – обязательная принадлежность каждого жителя ПрИшиба. А из этой массы зелени летом выглядывали белёные известью, с соломенными крышами хаты крестьян-колхозников с жёлтыми головами подсолнухов на огородах.

С незапамятного времени в ПрИшибе пошёл род Сторовых.
До революции здесь жил с семьёй, известный всей округе, силач Кузьма Сторов. Но огромная физическая сила не помогла ему выбиться из нужды. Умер Кузьма от язвы желудка в 50-и летнем возрасте. Его сын Иван оказался счастливее: для его детей – их было девять, и его самого – началась после 1917 года новая жизнь.

Отгремела Гражданская война, в которой принимал участие старший сын Ивана, Григорий, в 1919 году, 14-и летним подростком подвозил снаряды на позиции Красной Армии.
Разгромили и прогнали интервентов, и Григорий пошёл учиться. Знание грамоты и напряжённый труд помогли ему закончить механический институт, и он поехал на работу в Тулу, на оружейный завод. Отец Григория оставался на родине, работать в колхозе.
В Туле молодой специалист познакомился с девушкой Машей. Скоро они поженились. Дело житейское: Маше настало время рожать, она очень хотела девочку. Родила, но мальчика, назвали Сашей. Однако, первый опыт оказался горьким: ребёнок во младенчестве умер. В 1932 году у Маши и Григория Сторовых родился сын – Лев, а в 1936 (после переезда семьи в Сталиногорск) – Сашка. Говорят, не следует давать имя умершего ребёнка другому – плохая примета. Однако, дали: может не знали, может сочли предрассудком.
* * *
Григорий Иванович был человек практический, что обусловливалось крестьянским происхождением - да ещё из «хохлов» - некоторое время разводил кроликов. Собрал лучшие с белым мехом, сам их выделал (работа эта была изнурительно-тяжёлая), а Мария Семёновна создала из них шубку и капор. Вот в этом белоснежном одеянии Сашка и прибыл весной в Калач в сопровождении папы. Старший брат к вящему Сашкиному удовольствию не удостоился по какой-то причине провести это лето в Калаче, а остался с мамой в Сталиногорске.

Выслушав от дедушки традиционное: - Щоб я вид тЭбэ… и т.д., Сашка попал в ласковые бабушкины руки. Та, подхватив внука, со слезами умиления на глазах – какой большой стал, повела в горницу, чтобы с дороги добре накормить его варениками. Спать Сашке предстояло на лежанке печи, где всегда сушили яблоки, груши, сливы и всевозможные лекарственные травы, и потому с установившейся вокруг лежанки атмосферой садов, обильно сдобренных южным солнцем.
После приезда Сашка весь был в хлопотах, и дни вприпрыжку бежали за днями…
Вначале он слезал с лежанки, когда просыпался. И с удивлением видел, что дедушка уже прилаживает зубья к деревянным самодельным граблям или заканчивает отделку топорища, или плетёт из лозы вершу – это уже непосредственно для внука. А бабушка с порозовевшим лицом в это время хлопотала, ставя и вынимая рогачом бесконечные чугуночки и чугуны, кувшины и кувшинчики в арочное отверстие русской печи. Сашка потому и просыпался, что ему становилось жарко от топившейся печи.

В один из дней по приезду ненаглядного внучка бабушка, облачив его в белоснежную шубку и капор – утренники были ещё прохладными да и сыро – позволила ему погулять во дворе – разумеется после того, как он поел блинов и выпил молока.
Сашке нравилось гулять в одиночестве. Выйдя на крыльцо, он внимательно осмотрел соседние дворы, видневшиеся вдали горы с меловыми просветами и бабушкин сад, уже наливавшийся весенней силой. За огородом и садом, спускавшимся по взгорью, была река, по поводу которой дед и плёл внуку верши и готовил удочки.
Наконец, Сашкин взгляд, описав окружность, вернулся во двор. Перед домом рос молодой вяз, летом всегда обвитый хмелем, который делился с ним своим запахом. В сторону сада, также у дома расположилась «кошара» - небольшой сарайчик под соломенной крышей – место пребывания коровы-кормилицы. Тут же, у плетня были ясли – закуток, тоже отгороженный плетнём, куда бабушка, встретив вечером корову из стада, набрасывала свежей травы или сена. Между кошарой и домом на небольшом взгорке был построен погреб, где она хранила всевозможные припасы: молоко всех видов, огурцы, помидоры, капусту, яблоки, варенья – соленья и всякую всячину. Напротив кошары стоял сарайчик с сеном для коровы и рядом – ещё открытый стожок.
Отметив в уме, что особых катаклизмов с прошлого его приезда во дворе не произошло, Сашка, уже было направившись к калитке на улицу, вдруг обнаружил поразившую его новость: около погреба образовалась замечательная и просторная лужа (почти как в гоголевском Миргороде, и будто специально к его приезду – «такая совпадения»). Лужа сразу же затмила в его воображении даже вольницу улицы, и естественно, что он немедленно направился к ней.
Подойдя поближе и заглянув в неё, он увидел в зеркале воды на фоне голубого неба маленького мальчика в шубке и капоре с большими глазами и вздёрнутым – «кнопкой» - носиком. Это как будто было похоже на его портрет, но Сашка усомнился, и для проверки слегка топнул ботиком по луже – изображение исчезло, потом появилось вновь, всё дрожащее рябью. И автора эксперимента эти изменения чрезвычайно заинтересовали и понравились. Он решительно вошёл в середину лужи и, подпрыгнув, сколько позволяло всемирное тяготение, обоими ботиками топнул одновременно. Мириады брызг разлетелись вверх и в разные стороны, сверкая на весеннем солнце радугой.
Это неожиданно-прекрасное зрелище так заворожило Сашку, что он принялся подпрыгивать с возможной быстротой, чтоб сохранить непрерывность картины, и, прищурив глаза, засмеялся, повизгивая от радости и счастья…
В апогее Сашкиной эйфории, выбежавшая на крыльцо бабушка, ахнув, с ужасом увидела, что всё белоснежное в недалёком прошлом облачение внука мокро и приобрело серо-грязный цвет, поднятой со дна лужи грязи.
Молодой незадачливый «капитан Немо» был немедленно доставлен обратно на кухню и посажен на скамью рядом с дедом, извещённым тут же бабушкой о вселенской беде и ошарашенным то ли недейственностью своего: «Щоб я вид тЭбэ ни якой шкоды…», то ли лицемерием дорогого внучка, позволившего себе такую непоследовательность.

Ни дедушка, ни бабушка – надо сказать - никогда не воздействовали на Сашку физически, но только морально. Вот и теперь: оба стали сосредоточенно демонстрировать свою крайнюю занятость чем-то, но не внуком - как бы не замечая исследователя водных глубин. Сашка проникся и хмурой сосредоточенностью деда, и последующими бабушкиными «охами», которые демонстрировали её страх перед возможной – после утреннего холодного душа из лужи - весенней простудой «экспериментатора» и был искренне огорчён: даже сиявшее в окна солнышко уже не казалось ему таким ярким и весёлым…
Просидев в задумчивости на скамье около часа, после того, как его ступни натёрли какой-то пахучей жидкостью и засунули их в шерстяные носки домашней вязки (что Сашка едва смог вынести при его подвижном характере) и видя, что шубка и капор подсыхают и принимают почти прежний вид, а бабушка как будто не только отошла от недавнего потрясения, но вроде бы и «забыла» об этом, что позволяло надеяться на помилование, преступник и он же потерпевший счёл возможным обраться к деду, как к собрату по мужскому сословию:
- Дедуска – ласково и невинно, но с неким всё же «водным» подтекстом, заёрзал он на лавке – сделай мне, позалуста, палаходик…
«Дедуска» сначала с подозрением посмотрел на Сашку, изображавшего лицом раскаявшегося грешника, и глазами как бы напоминая, подзабытое дедом, обстоятельство, что тот тоже был маленьким когда-то. Затем, возможно вспомнив это самое, давно прошедшее «обстоятельство», сказал:
- Ладно, зроблю. Тилько, дывись, шоб бильш того ни було. Як будэшь сЭбэ гарно вэсты, вОзьму на ричку – рыбу ловити…
Сашка впал в трансцендентальное состояние - это было не только прощение, это было счастье. Сказал же один известный писатель, что, когда, наконец, приходит то, что ты очень ждал, то это всегда кажется неожиданностью. Коротко говоря, Сашка испытал примерно ту же эйфорию, которая была с ним в середине лужи.

После слов деда на кухню опять вернулось солнце, а Сашка решил начать новую, праведную жизнь и вести себя «гарно», чтобы попасть-таки с дедушкой на рыбалку. Изо всех сил стараясь унять свою неуёмность, он теперь все свои задумки претворял в жизнь только после согласования с бабушкой и получив её одобрение.

Сидя рядом с дедушкой и подавая тому прутики для корзин и верш или крючки для удочек, Сашка крепился и стоически переносил «все трудности и лишения воинской службы», т.е. статичность своего теперешнего существования.

Надо заметить, что дед Иван был мастер «от скуки – на все руки». Он почти всё делал сам. С сыновьями и с помощью колхоза построил дом и дворовые постройки, колодец с «журавлём», сам делал грабли, черенки для вил, косьё, корзины для сбора урожая и т.д. и т.п. Сашку это восхищало, и он был уверен, что дедушка «может всё » (особенно летом тот был всемогущ), и потому по детски наивно уважал деда, даже не понимая этого.

После злополучного происшествия - драматически закончившегося не научного эксперимента с исследованием лужи, Сашка присмирел и больше не пускался в авантюры, чреватые непредсказуемыми последствиями. Большую часть дня он проводил теперь с дедушкой или бабушкой, которая очаровала его впечатлительное сознание знанием множества народных сказок.
Ещё надо сказать, что бабушка всегда и всё делала тихо и незаметно, и казалось, домашние дела делаются сами собой.
Но внучок не очень-то вдавался в подробности ведения натурального хозяйства, а с нетерпением ждал лета – основного времени своих похождений, и в ожидании обещанной рыбалки. Притом, что с наступлением тепла во дворе, на большом пне для рубки дров должен был опять появляться знакомый дрозд, избравший этот пень в качестве места для вокализа.
Событие появления дрозда было для бывшего исследователя лужи почти священным: он настоятельно просил и дедушку, и бабушку быть внимательными и осторожными в это время. Дрозд появлялся ярким солнечным днём, усаживался на пне поудобнее и начинал издавать звуки не совсем похожие на пение, но приводившие впечатлительного Сашку в восторг. А оперение птицы – в общем-то не богатое – не могло подвергаться никакой критике и являлось шедевром для слушателя.

И лето пришло. Без дополнительного объявления, как поднимается занавес в театре. Сначала дедушка стал реже бывать дома (Сашка уже знал, что тот теперь больше занят в колхозе), потом бабушка стала выводить корову в стадо – луга зазеленели сочной травой. Улица огласилась гомоном высыпавших из хат ребятишек, а сады и крыши – птичьим щебетаньем.
В один из дней наступившего лета, когда дедушки не было дома, а бабушка как всегда хлопотала по хозяйству, Сашка отправился на улицу к своим деревенским товарищам, которые встретили его дружными криком и визгом, т.к. он был из Сталиногорска, который хотя и находился примерно в 200-х километрах от Москвы, но Сашку почитали москвичом, что априори придавало ему определённый авторитет среди ровесников. Тем не менее, он скромно-положительно отвечал на приглашения сверстников посетить с визитом их дворы, где в каждом обнаруживал что-нибудь новое и досконально изучал с помощью пригласивших.

Из деревенского периода жизни у Сашки остались воспоминания сияющего южного дня, зелени садов, раскрытые шапки подсолнухов и белёные известью хаты под соломенными крышами.
Да, лето наступило. Скоро должны были приехать родители и старший брат. А пока Сашка деятельно готовился к рыболовному сезону.

По вечерам, как только корова возвращалась из стада и появлялась в кошаре, Сашка, где бы он ни находился, бегом бежал с кружкой к бабушке. Это была порция молока, которую он получал в начале вечерней дойки. И бабушка была довольна, что внук так пристрастился к свежему, ещё тёплому домашнему молоку – притом, что через некоторое время таких визитов в кошару он заметно пополнел и как бы даже подрос.

Ещё Сашке понравилось встречать вместе с бабушкой из стада их корову. Стадо появлялось в конце улицы, со стороны выгона. Коровы заглядывали по ходу во дворы в ожидании встречи с хозяевами. Впереди всегда шествовал огромный чёрный бык. Сашка считал его опытным и порядочным существом, т.к. одного рога у быка уже не было, что с уважением отмечал наблюдательный мальчишка.

Однажды утром, не совсем проснувшись, Сашка услышал необыкновенно знакомый женский голос в разговоре с бабушкой. Это был родной голос его мамы. Она услышала, что он завозился на лежанке, и подошла поближе:
- Пополнел-то как. Прямо бутуз…
«Бутуз» предпочёл пока не просыпаться и из любопытства послушать разговор взрослых. Подошла бабушка и сказала:
- Маша, не буди – смотри как сладко спит.
Он постарался ничем не выдать себя, но как только явно проснулся, сразу попал в объятья мамы, папы, и смущённо обнялся с братом.
Пока бабушка готовила завтрак, Григорий Иванович завёл патефон, и все стали слушать «Горы Кавказские», «Чилита», «Во поле берёзонька стояла»…

- Ну, как он, не озорничал, слушался? – Спросил Григорий Иванович своих родителей. Дедушка, как человек прямой, уже раскрыл было рот, памятуя «шкоды», не однажды произведённые дорогим внуком, но Сашка такими преданными и ангельскими глазами посмотрел на него, что дед крякнул, но снисходительно сообщил:
- Та ничОго. Тильки воду дуже любит. – После такой нейтральной и даже как бы положительной аттестации Сашка воспрянул духом и сразу после завтрака отправился с братом на улицу. Там, при поддержке ещё одного «москвича» он продолжал свои похождения…

Вскоре приехал Василий Иванович, дядя Вася – один из братьев Григория Ивановича. Два брата устроили небольшое «совещание в Филях»:
- Насчёт дров у мамы слабо – сообщил Григорий Иванович.
- Что, совсем нет? – Уточнил Василий.
- Да есть – только большие брёвна. Надо бы их подтащить поближе во двор и распилить.
Упомянутые брёвна переволокли от изгороди со стороны улицы к кошаре, ближе к «дроздову пню».
В это время Сашка успел поссориться с братом, который, спекулируя на 4-х летнем превосходстве, решил посягнуть на уличный авторитет Сашки. В результате обструкции младшего Лев ушёл, оставив родственную конкуренцию, смотреть, как работают отец и дядя.
- Отойди, не мотайся под ногами – в сердцах послали его и здесь, но он не ушёл – на свою беду. Когда отец и дядя перетаскивали самое толстое бревно и подходили к люку погреба, Лёва оказался-таки «под ногами». Дядя Вася споткнулся о люк, не увидев его из-за бревна, бревно дёрнулось, а Григорий Иванович от неожиданного рывка не смог удержать его на плече, и оно сорвалось вниз, на подоспевшего Льва…

Лёву невозможно было узнать: из ушей и носа струилась кровь, голову свернуло на сторону, подбородок как-то перекосился, рассечённое от уха, лицо всё было в крови.
- В город!! За доктором!! Быстрее!!..
Выбежала бабушка и залилась слезами – она решила, что Лёвушки уже нет в живых. Примчался Сашка с товарищами, он уже до слёз жалел, что поссорился с братом. А ввиду такого обилия крови на лице и одежде, страшно испугался и убежал в дом.

За доктором было послано. Бабушка, мама и отец с дядей – все хлопотали над пострадавшим: бабушка тёплой кипячёной водой слегка обмыла, легонько касаясь, физиономию несчастного Левона. Скоро явился врач:
- Счастливо отделался – сказал он после манипуляций осмотра. - Видно бревно задело краем, по касательной.
Бабушка сгоряча уже было хотела возмутиться такой беспечности, но доктор отправил всех в другую комнату, чтобы ему не мешали.
Через месяц молодость взяла своё, Лев выздоровел, но шрам на подбородке и небольшая косина глаз остались «на всю оставшуюся жизнь».

Вообще после этого случая Сашка затосковал. Даже рыбалка и речка его уже не интересовали.
Скоро он с папой отправился домой, в Сталиногорск. Бабушка при проводах целовала и крестила внука (и само собой, насовала в его дорожную корзиночку – презент от деда - вареников, пышек и толчёников). Мама с Лёвиком оставались в Калаче до конца лета (начала занятий в школе).

Глава 2 Сталиногорск

Город Сталиногорск родился и вырос очень быстро. За короткое время он стал центром Московского угольного бассейна, крупным промышленным и культурным центром Мосбасса.

В декабре 1941 года город был оккупирован фашистами. Продержались они здесь только 17 дней, но за это время город изменился: стройные линии улиц и кварталы домов исказились развалинами, страшно зияли проломы окон. Город как будто вымер. Но через 17 дней, когда в эти страшные дни люди видели на родных улицах: Комсомольской, Московской и других фашистов и их технику, когда люди были лишены в одночасье всего, что они имели при своей власти, что было завоёвано в 1917 году, немцы были изгнаны из города. Это был результат победного наступления Красной Армии под Москвой.
Снова жизнь закипела: началось восстановление разрушенного, промышленных предприятий, шахт… И люди ждали известий с фронта – у всех там были мужья, отцы, братья, родственники или знакомые…

Разгром под Москвой стал началом общего разгрома агрессора. Затем последовали Сталинградская битва в 1942-м году, сломавшая хребет фашистскому зверю и «10 сталинских ударов» в 1944-м. довершили освобождение территории СССР. Началось избиение зверя в его берлоге.
9-го мая 1945 года закончилась величайшая в мировой истории отечественная война советского народа против немецко-фашистского нашествия. Были освобождены от порабощения народы Европы: Польши, Румынии, Венгрии, Болгарии, Албании, Чехословакии…
3-го сентября 1945 года капитулировала империалистическая Япония.

Советский народ начал восстановление разрушенного.
Сашка вернулся в город, где он родился и проводил зиму и осень. Город встретил его шумом стройки, гудками грузовиков и ярким солнцем. Город – детище последней предвоенной 5-и летки - был не намного старше Саши.
Рос не по дням, а по часам. На окраинах открывались многочисленные шахты, сделавшие город центром Подмосковного угольного бассейна, строился химическиё комбинат всесоюзного значения (а впоследствии – крупнейший в Европе), тепловая электростанция (где в 1947 году был запущен впервые в Европе генератор с водородным охлаждением, мощностью 100 МВт), строились жилые дома и здания учреждений, озеленялись улицы.

Дом, где жила семья Сашки находился в самом центре города, в 42-м квартале, состоявшем в основном из 4-х этажных домов серого кирпича без балконов. Цвет домов напоминал казарменный – это так, но дома были сухие и неплохо оборудованы для того времени. Один из домов – для ИТР – выгодно отличался от других: был с большими балконами, лепниной и покрашен оранжевой краской.
Сашка тогда ещё не понимал, как молод, но могуч его город, однако, уже тогда он нравился, растущему вместе с городом, мальчишке. Сашка родился в один день со сталинской Конституцией, тогда осуществлялись первые пятилетки и рос Сталиногорск…
* * *
Угроза, когда-то произнесённая Сашкой, осуществилась: он заболел дифтерией. Потом он помнил только, как с взволнованной мамой садился, точнее – ложился, весь завёрнутый в одеяла, в легковой автомобиль, который отвёз их в Сталиногорск 2 – 12 километров от родного города (больница тогда там была).

Настали тяжёлые, бредовые дни…
Болезнь сильно осложнилась. Мария Семёновна не отходила от сынишки. Просыпался он редко. Во сне же ему иногда являлось что-то огромное и чёрное. «Оно» надвигалось на него неумолимо и безжалостно. Сашка во сне старался куда-то убежать, но им владело кошмарное оцепенение, движения были невесомы и неэффективны. Он раскрывал рот и страшно кричал. Мама и прибегавшие медсёстры будили его. Он был весь в поту.
- Сашенька! Что ты? Миленький! Ну, скажи же что-нибудь…
А он, видя перед собой знакомое и родное лицо мамы, вдруг успокаивался и, не отвечая ей, также внезапно засыпал вновь.
Иногда его крик приходился на ночное время и тогда он был особенно страшен в больничной тиши. Больные в соседних палатах просыпались и сочувственно вздыхали:
- Мать не отходит от него… Всё время плачет… Бедняжка…
- А как отойдёшь?.. Доктор вон говорит, что почти безнадёжен, только чудо может спасти его…

Телеграммой вызвали из Калача Григория Ивановича. Он скоро приехал вместе с Лёвой.
В больнице было неспокойно – мог умереть четырёхлетний ребёнок - и лечащий врач, и дежурные, и медсёстры начинали и заканчивали свой рабочий день если не у кровати маленького мальчика, то вопросом: - Как он?

Но опасность смерти всё-таки миновала… И доктор, выйдя после очередного обхода из палаты, где находился Борька, в задумчивости произнёс: - Удивительно. – И добавил: -Сердце спасло… Теперь не умрёт. Но могут быть осложнения…
Мрачный прогноз сбылся. Сашку частично парализовало: подбородок сместился в сторону, голова была также свёрнута, глаза лихорадочно горели, став огромными. Теперь врач боролся со сбывшимся прогнозом.

И через два месяца паралич отпустил мальчика. А ещё через месяц Сашку выписали из больницы. Его, страшно исхудавшего, несла на руках почти такая же худющая мама. Их провожала почти вся больница – так люди переживали… Сейчас они улыбались, выражая радость, что маленький человечек большой страны, её будущее жив и здоров – хотя пока и не на все 100. Доктор, помогавший Марии Семёновне забраться с ребёнком в тарантас, покачивал головой, удивляясь сам положительному результату, и смущённо улыбаясь на её горячие благодарности, которые она не переставала повторять. Провожавшие аплодировали…

А Сашке запомнился момент, когда его с мамой привёз тарантас на станцию, мама просила кондуктора переполненного автобуса, направлявшегося в Сталиногорск:
- Девушка! Ради бога – с больным ребёнком…
Он действительно был очень слаб, и кондуктор – деревенская в недалёком прошлом девчонка – пропустила в автобус.
Дома их встретили Григорий Иванович и посерьёзневший Лёвчик, решивший про себя более не задирать младшего и не препятствовать его амбициям в настоящем и будущем. Сашку уложили в кровать под наблюдение несколько успокоившейся мамы. Все Сашкины желания по возможности исполнялись и с наименьшими проволочками, даже Лёва отдал-таки добровольно коробку цветных карандашей, зная, что Сашок о них мечтал.
Забота родных при участии врачей сделали своё дело: ещё через два месяца к Сашке вернулось его обычное состояние, он даже опять почти стал «бутуз», к нему вернулись характерная подвижность и жизнерадостность.

И ещё пришла радость: его повели в детский сад. Где он с течением времени приобщился к песням, которые звучали с патефонных пластинок из кабинета заведующей. На фоне чего до такой степени развился, что результатом стало «счастье» жителей второго этажа третьего подъезда дома на улице Комсомольской, где жила семья, и соответственно родных Сашки, которые теперь имели это «счастье» в виде исполнения 4-х летним дарованием своеобразного варианта модной тогда песенки:

У меня есть шерше,
А у шерша – песня,
А у песни – тайна.
Тайна – это ты…

По завершении песни Сашка вместо поклона решительно проводил ладошкой под носом…
Это каноническое «шерше» долго потом вспоминалось соседями Сторовых по коммунальной квартире: А.А.Клюевым и его 15-и летней дочерью Майкой.
Майя была без ума от Сашки – особенно после, потрясшей всех слушателей, «тайны», но и других песен - также в его оригинальной интерпретации. Поэтому Майя часто забирала новоявленного певца с собой (разумеется, с позволения Марии Семёновны) на прогулку или к подружкам. И приходила за ним в детский сад.

Мама Майи умерла, когда девочке было три годика, и Майя была лишена материнской ласки и участия. Возможно, это повлияло на её бескорыстную привязанность к деятельному «бутузу» с большущими серыми глазами и удивительными, «пушкинскими» кудрями на голове с высоким лбом. Надо, однако, заметить, что Сашка не очень-то баловал соседку ответной благосклонностью.

Мария Семёновна была дружна с тётей Галей Гимпельсон, которая проживала этажом выше и у которой – кроме двух сыновей - была дочка, Леночка – немного моложе Сашки. Вот эту Леночку он и удостоил своим избирательным вниманием, что не замедлило сказаться самым неожиданным образом (образом – буквально). Сашка подружился с девочкой, разумеется, приняв на себя руководство в этой дружбе, и часто заходил к Леночке в гости – поиграть вместе.
Однажды родители оставили их вдвоём, что никак не предвещало каких-либо катаклизмов. Но «случилось страшное»: в руках у Сашки образовались – не спички, а ножницы - мама замечательно вышивала гладью, иногда работала у своей подружки – Гали, когда Сашка играл у них дома, и пресловутые ножницы были оставлены ею.
Это были особенные ножницы – хорошей отечественной стали (они и теперь ещё служат очередному поколению Сторовых и ещё послужат – уж очень хороши: остры и долговечны). М-да. Так вот – о «страшном».

Сашка с некоторым недоверием осмотрел в очередной раз внешность своей пассии, обратив особое внимание на прелестные светлые локоны, ничего не подозревающей, Леночки (Сашка не однажды слышал, как тётя Галя Гимпельсон с придыханием говорила о них его маме). И правда, они того стоили – копна пушистых русых кудрей. Но ему пришла, надо полагать, в голову гениальная мысль – зачем это столько волос одной девочке, опять же - это ж сколько надо воды и мыла (тогда шампуня не было) тёте Гале, чтобы промыть хорошенько такую прорву волос? Проанализировав ситуацию, Сашка пришёл к единственно правильному, на его взгляд, выводу, что без этой «прорвы» голова подружки будет меньше, скромнее и экономичнее. Из этих гуманных соображений он, как Роден, отсёк всё «лишнее» на голове Леночки (голову оставил нетронутой - пока) – ножницы были действительно действенны. «Трупики» кудрей Сашка аккуратно сложил в кучку под столом, где и происходил собственно процесс преображения…

- Ах, ах!. Боже ж мой… Что это?! Ужас! Жуть!..
Примерно с такими воплями вошли обе мамаши в комнату и увидев несчастную (но счастливую Сашкиным вниманием) Леночку, имевшую теперь весьма оригинальный вид…
«Заслуга» в этом Сашки была очевидна, как по косвенному доказательству – ножницы ещё были в его руке, так и чистосердечному признанию в содеянном (из лучших и бескорыстных побуждений). Дома он добросовестно и с самым серьёзным видом отстоял в углу определённое время, после чего жизнь и деятельность его продолжились.

Он вставал в 8 часов утра (точнее – его будила мама) и шёл почти с закрытыми спросонья глазами в ванную. Мама ставила стул у раковины, и Сашка долго тёр намыленными ладошками свои щёки, нос и лоб. Потом ополаскивался, вытирался полотенцем – всё с помощью мамы, и надевал летнюю панаму.
Старший брат уже учился в то время в первом классе и несколько свысока относился к младшему. Но Сашка знал себе цену и держался независимо…
В детском саду он пребывал почти весь день, было весело и, что особенно ценно в его понимании, было много цветных карандашей и бумаги, а рисовать ему нравилось. Рисовал обычно домики и деревья.
Процесс выглядел следующим образом: верхняя часть листа, примерно два сантиметра густо закрашивалась синим или голубым карандашами (в зависимости от предполагавшейся на рисунке погоды). Это являло собой небо. Затем нижняя часть большей ширины закрашивалась чёрным карандашом – это подразумевалась земля. В правом верхнем углу, несколько ниже неба Сашка располагал солнце (в виде жёлтого яркого огурца). В верхнем слое земли пейзажист высаживал зелёным карандашом траву, и на ней сооружал дом. Сверхзадача состояла в том, чтобы, во-первых, рисунок имел конкретный вид, а, во-вторых, чтобы изображаемое было похоже на настоящее – если не искусство, то хотя бы объективное. Несомненно, в этом чувствовалась априорная склонность художника к соцреализму.

Особенно же Сашке нравилось «сводить» готовые картинки в свою тетрадь – в этом случае применялась копировальная бумага, которую мама использовала для перевода на ткань рисунков будущей вышивки. Тетради «переводчик» реквизировал, как обычно, у старшего брата (благо, тот был запасливым).
Свои изошедевры, приходя из садика домой, автор с гордостью демонстрировал родителям и в виде особой милости – брату.

Сашка не знал скуки и был всегда в движении. В детском саду часто устраивались прогулки в лес и даже в город – на новые стройки. Иногда папа брал его к себе на работу: усаживал за стол в кабинете и бывало оставлял одного (когда Мария Семёновна отлучалась, чтобы навестить свою маму – Сашину бабушку, та жила в селе в 15 км от Сталиногорска).
По вечерам, начиная с понедельника, Сашка с упоением декламировал всем обитателям квартиры, включая и своих родных, стихи, которые выучил в детском саду, и имел в этом немалый успех.
В воскресный день Майя брала его «напрокат» у мамы. Одетый во всё парадное, Сашка сначала, как джентльмен, сопровождал девушку за билетами в кино, а до начала сеанса – к её подружкам. Однажды у одной из них он увидел чудо: совершенно белого кролика с красными глазами. Сашка был потрясён «до потери сознательности», как говорила его мама. В тот же день папа был уведомлен о кричащей исторической несправедливости – у его младшего сына нет кролика…

Вскоре «несправедливость» была устранена, и у Сашки появился ещё один друг – Снежок (естественно, белый и с красными глазами), о котором он нежно и бескорыстно заботился. Так, например, отказывая самому себе в нечастом лакомстве, он предложил кролику конфету и пирожное, и был крайне удивлён, что тот съел только незначительный кусочек последнего. Поразмыслив, Сашка решил, что Снежок пожалел его и потому так скромно повёл себя. В результате Сашка ещё больше зауважал своего друга, но в дальнейшем не пытался кормить того сладостями.
Светлыми и радостными были эти дни, как и жизнь страны, живущей с ровесницей Сашки – сталинской Конституцией – так казалось ему.
* * *
Наступил 1941 год.
Сашка совсем освоился в детском саду, и здесь он продемонстрировал свою коммуникабельность, живя с коллективом душа в душу.
Мама иногда поговаривала о школе, и Сашке рисовалось радужное будущее. А пока он решил заранее готовиться к торжественному моменту перехода из статуса воспитанника детского сада в статус «школяра», как говорил папа, пообещав обучить его письму. Для этого будущий школяр конфисковал у старшего брата дополнительно несколько тетрадей и простых карандашей, и после этого временно успокоился.

Григорий Иванович заканчивал проект нового приспособления для механизации строительства домов (что это конкретно Сашка не знал). Мария Семёновна была известна, как одарённый преподаватель художественной вышивки (в городском дворце культуры). При этом заканчивала большую домашнюю работу «Маки». Сашка больше не хворал. Всё продвигалось к лучшему.
* * *
22 июня запомнилось мальчику.
Сначала Сашок заметил, как по улицам города необычно спешили люди.
Соседи прибежали к Марии Семёновне:
- Маша! Скорее! Молотов говорит!.. (Радио до этого было выключено).
Мария Семёновна побледнела. Оставив ребят дома одних, она стремглав помчалась к мужу на работу…
Когда Сашка услышал, что началась война, он почувствовал что-то непоправимое и грозное – это было похоже на те сны, что виделись ему во время тяжёлой болезни.
В детском саду он услышал подробности: фашисты напали на его Родину, светлая жизнь закончится, спутаны детские мечты о желанном, и папе не дано достроить город, родной Сталиногорск. Сашка тогда ещё не мог мыслить более широко, но в душе он ненавидел агрессора.

Григорий Иванович вместе с миллионами советских людей ушёл на фронт. Мария Семёновна осталась с детьми одна – тоже, как и многие женщины Советского Союза, отдавшие мужей, отцов, братьев - родственников на войну.
Оба брата посерьёзнели и как могли помогали своей маме. Лёва не баловался в школе, а Сашка не получал замечаний от воспитательницы в детском саду.
Вскоре там был назначен конкурс рисунка - для отправки бойцам Красной Армии. Конечно, Сашка принял живейшее участие в конкурсе.
- Ну, ребятки, постарайтесь… - И воспитательница раздала всем бумагу, карандаши и краски. Сашка, учитывая момент и общее настроение, нарисовал пушку с пятиконечной звездой, летящий пушечный снаряд, фашистский самолёт, весь окутанный чёрным дымом и советский танк – также с красной звездой – устремившийся вперёд, к победе. Небо и землю Сашка нарисовал с особым тщаяньем. И хотя звезда на пушке была непропорционально велика и кривовата, а танк был больше похож на свалившийся мешок с каким-то устройством наверху, общее настроение было выдержано политически грамотно, и рисунок был признан хорошим. Другие ребята нарисовали кто домик с дымящей трубой, кто корабль среди бушующих волн, кто целую эскадрилью самолётов… Все рисунки, вместе с общим письмом были отправлены на фронт.
- Скоро получим ответ от наших воинов – уверила ребятишек воспитательница Сашкиной группы. И правда, письмо с фронта пришло – большое и хорошее:

Дорогие наши малыши!

Передаём вам наш боевой привет и наилучшие пожелания в вашей молоденькой жизни.
Очень благодарны вам за ваши рисунки – они очень хорошие. Хорошо, что вы помните о нас. Ваша память помогает нам бить врагов нашей прекрасной страны, которая зовётся Советский Союз…
Письмо заканчивалось призывом: «Смерть фашистским оккупантам!».

Так началась и установилась переписка детей средней группы детского сада и теми, кто воевал на фронте, продолжавшаяся почти два года.

В городе, однако, поговаривали об эвакуации. Враг был близко и рвался к Москве. Бомбили станцию Маклец, это уже недалеко от Сталиногорска. Хлеб, предназначенный для жителей города, очевидно, попал в пожары - был обгоревшим и пропах дымом. С продуктами становилось труднее.

Эвакуировали ГРЭС, химкомбинат, затопили шахты … Напряжённость положения всё возрастала.
Город уже бомбила вражеская авиация. Сашка и Лёва вечерами выбегали смотреть, как совсем низко над домами проносились самолёты с огромными чёрными крестами. И сейчас они бороздили небо над родным Сталиногорском.

Люди были мрачны и сосредоточенны…
Мария Семёновна решила уехать к своей матери, в пригородное село Юдино – здесь она родилась и провела своё детство. Детский сад был пока отставлен.
Заперев дверь и закутав ребят, Мария Семёновна отправилась с ними на железнодорожную станцию.
Сашка к этому времени опять был болен – на этот раз свинкой. Раздутая щека делала его голову огромной. Болели уши – сказывалась прошедшая дифтерия.
В пригородном поезде доехали до химкомбината имени Сталина. Там Мария Семёновна подняла Сашку на одну руку, а другой держала за руку старшего, и дальше они пошли пешком.
Было тяжело и неудобно нести и узелок с вещами, и тяжёлого и больного младшего сынишку…
- Мама, пусти – я сам пойду. Я же большой…
- Сиди уж, какой ты «большой»…

Мост через речку, который надо было перейти, чтобы попасть в Юдино, был взорван – может быть нашими, может быть немецкой бомбой. Мария Семёновна с детьми пошла к другому мосту – в надежде, что тот цел. Далеко впереди показался какой-то человек. Послышался нарастающий гул самолёта. Летел он низко, как будто охотясь на людей. Человек вдруг упал. Мария Семёновна ссадила сынишку с рук:
- Быстрее, родненькие, быстрее – ложитесь в снег и не вставайте. Она накрыла обоих сыновей, как наседка – крыльями, распластавись на снежном насте дороги. Мысленно она уже прощалась с жизнью, закрывая собой детей. Приподняв голову, любопытный Сашка увидел, как по дороге прошли струйки снежной пыли от пулемётной очереди. Несколько пуль со свистом и шипением вонзились в снег совсем рядом.
Самолёт улетел. Подошёл мужчина, шедший впереди. На рукаве его шинели выступало кровавое пятно.
- Гады, в детей стреляют! Что же Вы так, одна? Давайте, я Вам помогу.
Мария Семёновна, ещё не опомнившись от произошедшего и мысли, что пули могли попасть в её детей, незнакомца поблагодарила машинально.
- Что это? – Испугалась она, заметив кровь у него.
- Да задело немного, я уже перевязал платком. – Ответил успокаивающе незнакомец.
– Вы в Юдино идёте? – Уже спокойнее спросила Мария Семёновна.
- Нет, я – дальше. Был в городе – отпустили на 24 часа, возвращаюсь в часть, на фронт. Надо было проститься с родными. Я Вас провожу до моста.
- Спасибо, спасибо. А то я с ребятишками прямо замучилась …
Где-то далеко слышался гул самолётов. Незнакомец поднял Борьку на руки и пошёл рядом.
- И надолго это? У меня вот муж тоже на фронте – теперь вот и думай: что с ним?..
- А кто теперь по другому – у всех война кого-то взяла. И я вот старуху-мать оставил одну. Как она тут будет?.. Вся надежда на колхоз, на людей…
Сашка не понимал, что враг – это фашисты. И мысленно удивлялся:
- Чего это мама так за папу боится? Он ведь в Красной Армии…

Красную Армию он представлял огромной и непобедимой силой, и она обязательно победит всех врагов… Однако, вслух не сказал. К тому же очень болели уши и в них как будто что-то стреляло. Но маму он расстраивать не будет, вон Лёвка-то идёт и ничего, а его несут.
У моста, который, слава богу, оказался цел, они расстались с незнакомцем. Мария Семёновна поблагодарила его и пожелала счастья ему и его маме - старушке.

Под вечер она пришла, наконец, с ребятами в родное село, еле волоча ноги..
- Машенька!Дочка! Ты! Заходите, заходите скорее. – Бабушка обнимала внуков и дочь.
- Мама. Всё после расскажу. А сейчас – спать, спать…
И взрослые и малыши улеглись спать. Взрослые спали тревожно. Но братьям на печке было тепло и уютно, и они спали спокойно.
Рано утром, когда дети ещё спали, Маша рассказала матери о начале войны, уходе мужа на фронт, дороге в Юдино, болезни младшего…
- Ну ладно. Вместе-то легче будет. А то я одна да одна… Что-то теперь будет?.. Тяжело…

Началась жизнь в селе…
Через неделю бомбёжки прекратились – немцы заняли город и появились в окрестности.

Шёл декабрь 1941 года.

С городской стороны села как-то послышался шум моторов. По улице, к сельсовету пронеслись немецкие мотоциклисты.
Сашка и все были в избе. За день до этого Мария Семёновна сожгла в печи все бумаги и документы мужа, опасаясь их обнаружения немцами и последствий для детей. Она сожгла и пилотку со звездой, которую привёз Сашке папа с польской войны, и которая тому очень нравилась. Скрепя сердце, тот согласился на уничтожение своего сокровища. Теперь же он сидел тихо и даже не упоминал об его утрате, понимая, что взрослым не до этого.
Неожиданно настежь распахнулась дверь.
На пороге стоял огромного роста тощий немец с винтовкой и тесаком:
- Рус! Партизан! Есть?..
- Нет, нет, ушли давно все…
Позвав товарищей, долговязый оглядел по хозяйски комнату и печку:
- Млеко, яйки, кура – ауф стол.
- Нечего… Дети вот голодные сидят…
Сашка смотрел на немца со страхом и отвращением.
Немцы стали открывать сундук, комод, ящики, разбирать кровать – очевидно надеясь найти что-то ценное. Затем один из них сказал остальным:
- Kalt! NunundWinterhier! Kalt! Kalt! (Холодно! Ну и зима здесь! Холодно! Холодно!).
Бабушке фриц коротко приказал:
- Печка, печка! Гори, топи, вари!

По селу уже разносилось истошное кудахтанье чудом уцелевших кур и визг поросят… Часть непрошенных гостей бабушки занялась беготнёй за провиантом, а тот, что вошёл первым, видимо решив просветить обитателей избы, которую он избрал своим жилищем, изрёк:
- Дети голодный – ничто. Мы установим вам новый порядок. Будет карашо. Это рюський партизан мешает…
И малыши, и взрослые слушали немца, мрачно поглядывая на него. Они уже почувствовали этот «новый порядок», который уже начал заявлять о себе с порога их дома.
Когда печка была растоплена и в комнате становилось жарко, фашист приказал открыть двери из комнаты и наружную. Бабушка возмутилась:
- Да вы что! Господь с вами! Дети. Заболеют… - И она было направилась не дать открыть все двери, но немец с каким-то ругательством с силой оттолкнул её, и она упала бы навзничь, если б дочь вовремя не подхватила её:
- Мама, не надо, не поможешь, будет только хуже…

Немцы, сидя в жаре и наслаждаясь холодом с улицы, стали пировать и орать песни. По всему селу было тоже самое. В бывшем сельсовете, где разместилось немецкое начальство, тоже горел свет и горланили песни.

На другой день Мария Семёновна ушла пешком в город, в надежде найти хлеба – ребята были голодные. Бабушка осталась с детьми. Сашка и Лев, хотя очень хотели есть, но смиренно молчали и не плакали.
Ещё не протрезвевший немец, не видя причины для раскаяния, несколько раз подходил к Сашке с явным намерением поговорить по душам на лирические темы, но тот молчал и презрительно отворачивался.

Во дворе появился новый немец – он вёл под уздцы лошадь, направляясь в сторону старого земляного погреба, которым давно не пользовались. Доски погребного настила почти сгнили от времени, и по этому месту никто не ходил.
Бабушка, увидев, что немец идёт как раз к этому гиблому месту, и сообразив, что немцы могут обвинить её – немец вместе с лошадью обязательно провалился бы в яму 2-х метровой глубины, запорошенную снегом, бросилась с криком к немцу, что был в доме:
- Провалится! Там – погреб… Старый… Яма!.. – При этом она со страхом указала во двор на немца и лошадь.
Вероятно, не столько слова, сколько интонация и выражение лица бабушки подсказали полупьяному немцу, что с товарищем во дворе может произойти несчастье. Он выбежал во двор и что-то крикнул, беспечно насвистывавшему какой-то марш солдату. Обошлось…

Скоро присутствие немцев в доме начало приносить свои «плоды» - появились вши. Еды не было… Бабушка и братья выглядывали в окно, ожидая дочь и маму, а с ней – хлеба. Питались мёрзлой картошкой. Немцы пьянствовали…

Село как будто заворожили… Чаша репродуктора на столбе у сельсовета с приходом немцев умолкла. Избы, покрытые соломой, сиротливо тянулись вдоль обезлюдевшей улицы. Иногда проходили немцы или проезжал мотоцикл или автомобиль. Из печных труб домов шли дымы разных цветов – от рыжего до чёрного: немцы, спасаясь от холода, жгли всё, что могло гореть и давать тепло, но до самих домов пока дело не дошло. Жители села к немцам относились, как к зверю, ворвавшемуся в дом. Их ненавидели и презирали. Бабушка вполголоса ворчала:
- Обобшивели-то все… Пришли, как бандиты и живут, как свиньи. А с народом-то что делают… Ну ничего, дайте только срок…

Через 17 дней немцев турнули из Сталиногорского района. Слухи о приближении захватчиков к Москве и даже занятии её сразу отпали. Люди воспрянули духом. Немцев громили под Москвой. Миф о непобедимости гитлеровской армии был развеян.
Но Сталинград, Прохоровка, снятие блокады с Ленинграда, переход государственной границы и победное шествие по Европе, бой за Берлин, безоговорочная капитуляция гитлеровской Германии и милитаристской Японии были впереди, заканчивался только первый год кровавой войны, унёсшей миллионы жизней.

Мария Семёновна с ребятами вернулись в Сталиногорск. Город выглядел мрачно, но люди радовались и счастливо улыбались друг другу.
Сторовы пришли к себе домой. В комнате было ужасно холодно: на стёклах окон – лёд толщиною в ладонь, замечательной, самодельной дубовой мебели не стало – забрали немцы, им помогла соседка, тётя Таня, муж которой стал предателем и сотрудничал с оккупационной властью.

Глава 3 Новохопёрск

Город Новохопёрск широко раскинулся по оврагам и балкам. Потому и улицы шли под уклон или в гору. Если идти по улице Ленина от станции, то в конце неё выйдешь прямо на спуск к Хопру.
Весной городок был особенно красив. Сады, раскинувшиеся по склонам, становились кипельно белыми и благоухали на всю округу. Зрительные и обонятельные ощущения дополнялись слуховыми - вечерами и до поздней ночи в садах заливались соловьи.
Абсолютное большинство домов в Новохопёрске были одноэтажными, за исключением 3-х этажной больницы и двух 2-х этажных школ: начальной и средней (семилетней).
* * *
До весны 1943 года капитан Григорий Иванович Сторов был с начала войны на фронте в действующей армии…
Весной 1943 года он вызвал свою семью к месту новой службы - из родного города Сталиногорска.
Марии Семёновне с ребятишками в декабре 1941 года довелось пережить немецкую оккупацию, хотя и недолгую: немцы похозяйничали в Сталиногорске 17 дней, но после наступления наших под Москвой были выбиты из города…

Сторовы поселилась в частном доме № 93 по улице Ленина. Дом состоял из 3-х сравнительно больших комнат и кухни. Хозяйка дома, пожилая женщина занимала одну комнату, во второй проживали её сноха Валентина с сыном Генкой. Третья комната была предоставлена в распоряжение Сторовых.

Сразу от дома начинался сад: яблони, грушевые и сливовые деревья, и спускался по склону оврага вниз до ручья, вода которого иногда использовалась для полива. По соседству были такие же сады, орошаемые из того же ручья, протянувшегося по дну протяжённого оврага.
После приезда Сашка и старший брат Лев сначала привыкали к кукурузному хлебу, который увидели и попробовали здесь впервые.
С течением времени состоялось знакомство с соседскими ребятишками. Одиннадцатилетний Лёва нашёл себе сверстников и уже жил совместными с ними интересами. Сашке ровесников не нашлось, и он занялся изучением окружающего мира в одиночестве, что могло продлиться до 1 сентября – в этом году ему пора было в первый класс.
Естественно, Сашка познакомился с внуком хозяйки дома – Генкой, тому было немногим более 4-х лет, но который оказался не по возрасту опытен и хитёр.
В первые же дни знакомства Сашка обнаружил у нового знакомого и соседа по дому замечательную черту: тот каждое утро являлся на кухню, располагался рядом с бабушкой на её сундуке, служивший хранилищем вещей и одновременно кроватью, и кратко требовал:
- Ба, пло селого Лоба. Об исторической длительности добровольно-принудительной должности бабушки, как сказительницы можно было судить по тому, что Генка знал сказку уже наизусть. Не дай бог, если старушка, особенно хорошо спавшая под утро и спросонья очередной раз рассказывавшая долгоиграющее произведение устного народного творчества, путала или забывала какие-нибудь слова или пассажи…
- Жили-были дед с бабкой – начинала рассказчица. – И были у них коток-белый лобок, баран и козёл. Как-то раз кот залез в погреб и съел всю хозяйскую сметану…
- Стой, стой – заорал Генка. – Сначала бабка соблалась на базал и наказывала коту, стобы тот бес неё не баловался.
Полусонная бабушка ввиду существенности замечания, вынуждена была встрепенуться ото сна и внести соответствующую коррективу. На следующее утро процесс повторялся, отличаясь лишь редакционными поправками Генки. И тем не менее, это не надоедало ни рассказчице, ни слушателю. Может потому Генка казался Сашке человеком замечательным, хотя и был моложе на 3 года. Поэтому, гость и обращался к 4-х летнему аборигену за информацией и всегда получал исчерпывающие сведения о состоянии соседних садов, расстоянии до речки и до воинской части, где служил старший Сторов, и в которой семья могла брать завтраки, обеды и ужины из офицерской столовой. Он узнал также, что бабушки сын – отец Генки – на фронте. Кроме того – непосредственно от бабушки - и о том, что в районе Новохопёрска, где-то рядом давным-давно жил тот самый генерал-аншеф Троекуров, о котором писал А.С.Пушкин. Хозяйка дома при этом подивилась, что такой маленький мальчишечка, ещё до школы читал о Троекурове. К чести Сашки и его брата надо сказать, что Лев, будучи на 4-е года старше, рано обучил младшего азбуке и цифрам. Тот в 6 лет уже свободно читал типографский текст и решал арифметические задачи – правда, с помощью спичек. «Писательство» Сашки пока ограничивалось именами ближайших родственников и его самого. Мама, Мария Семёновна радовалась успехам младшенького и содействовала занятиям братьев. Благодаря этому, Сашка прочитал в хрестоматии брата «Дубровского» и книгу, обнаруженную у бабушки – «Кавказский пленник» Льва Толстого.

Осенью для братьев к достопримечательностям города добавилась ещё одна – лУки: сезон стрельб из которых и наступал в это время. Луки изготавливались из толстых ветвей лозы, на которые натягивались шнуры. В качестве стрел использовались стебли рогоза. Стрелы делались длиной в две, три, редко – четыре секции. На одном конце делался вырез для тетивы лука, на другой – насаживался наконечник из жестянки. Сашка быстро освоил вполне прилично производство всего снаряжения, кроме наконечников, первоначально получавшихся неуклюжими и чрезмерно тяжёлыми. В первые же дни сезона он «со товарищи» появились на улице в полном вооружении для соревнования на дальность и высоту полёта стрел.
- Что-то он у тебя какой-то большой, из него и стрела-то не полетит, да ещё такая толстая. – Сделал замечание, шедший рядом соседский мальчишка по имени Юлька. А придя к месту старта, уверенно крикнул:
- Ну, кто со мной? Выходи.
Юлька самодовольно и с сознанием превосходства вышел на середину улицы и поднял свой лук. Надо признать, что Юлькины стрелы и наконечники были непревзойдёнными произведениями боевого искусства. Но Сашка, который тайно и предусмотрительно сперва испытал свой комплект в саду, вышел из толпы – ко всеобщему удивлению - и встал рядом. Соревнующихся было человек 15, некоторые из которых откровенно сомневались в способностях новичка, другие надеялись на размер лука - больше роста владельца, или из противоречия с другими молчанием поддерживали его.
- Ну, давайте, давайте…
- Да, Юлька сейчас ка-а-ак запустит – куда Сашке.
- Посмотрим, посмотрим. Я вот в саду подсмотрел, как у Сашки летит – аж не видно.
Первым натянул тетиву Юлька. Мерой расстояния служили опоры линии электропередачи, шедшие вдоль улицы через каждые 25 метров. От одной из опор ребятишки и стреляли. Юлькина стрела стартовала от первой опоры, пролетела вторую, третью, четвёртую, пятую, … но не долетела до шестой немного, т.е. всего - метров 120. Сашок, подняв свой лук и вставив длинную стрелу, натянул что было сил и спустил тетиву. Стрела ушла ввысь и по баллистической дуге пролетела восемь опор и воткнулась в землю около девятой. Приблизительно 200 метров.
- Конечно, вон он какой здоровый у тебя лук. Это и я такой сделаю, тогда посмотрим. Обиженный и сбитый с пьедестала Юлька капитулировал.
Достоинство больших луков было доказано честной победой над Юлькой, ставшим экс-чемпионом. Вместе с тем, за победителем был закреплён приоритет, успех применения и авторитет «изобретателя».

Кроме кукурузного хлеба, о котором уже говорилось, Сашка узнал и другие местные особенности: прятки здесь назывались «кулички», а в изобилии произраставшее растение под незнакомым названием паслён, имело вполне съедобные ягоды...
В это же время Сашка постиг ещё одну «науку».
В садах уже поспевали сливы и яблоки - настоящие, живые, не отделённые от ветвей, что для городского мальчишки было вдиковинку. Сливы его особенно интересовали. Вместе с братом он смастерил устройство, позволяющее срывать плоды, не залезая на дерево. Это была палка – ветка лозы подлиннее с раздвоённым концом или рогаткой с узким просветом.
Сашка брал устройство за свободный конец, подносил другой - рабочий к вожделенному плоду, вставлял рогатинку в плодоножку и поворачивал палку вокруг оси. Плодоножка ломалась, и слива или яблоко падали в подставленную кепку или в траву.
Надо сказать, ему вообще нравилось в саду. Хорош был сад: с двух сторон – заросли паслёна и ручеёк – внизу, с третьей стороны – плетень и открыт со стороны двора. По плетню поднимали свои стебли не известные мальчику травы. Из сада была тропинка, спускавшаяся до ручья, а по её сторонам – зелень и кусты сирени, обжитые хлопотливыми воробьями.
Двор состоял из дома, сарая с хорошим, цементным погребом и маленького сарайчика – для сушки кизяков. С «кизяками», форму которым бабушка придавала с помощью большой голубой миски с дырочкой в проржавевшем дне, Сашка тоже познакомился в Новохопёрске.
От дома, прямо от стены со стороны улицы шёл мазаный плетень, заканчивающийся калиткой. От калитки продолжался плетень до сарая с погребом, стены которого образовывали угловые границы: со стороны улицы и двора Юльки.

Утром отец ушёл на службу. Лев, как всегда отправился к своим товарищам. Мама разговаривала с бабушкой о её сыне, одновременно вышивая занавески для окон. Тётя Валя сидела у окна и смотрела вдоль улицы, словно кого-то ожидая. Сашка на крыльце изготавливал разновидность приспособления для добычи слив.
- Сашка! Пойдём быстрее! В кулички будем играть! – раздался Юлькин крик из-за плетня. Через несколько секунд показался и он сам, забравшись на плетень. Сашка степенно спрятал своё изделие под крыльцо, дабы кто-нибудь из неразумного женского персонала ненароком не сжёг валявшуюся «палку», и отправился с соседом на улицу. Там уже собралась ватага.
- Ну, считайся быстрей…
- Давай, я.
- Да ты – всё старую: про ворона…
- Пускай Сашка посчитает.
- Сашка, умеешь считаться?
Саша, уже зная, что игра – те же прятки, начал «считать» ставших в кружок ребят, тыча одним словом в каждого:
- Заяц белый, куда бегал? – В лес дубовый. – Что там делал? – Лыко драл. – куда клал? – Под колоду. - Кто украл? – Вынь, полож, кого берёшь, кого замуж отдаёшь? - Три копейки стоит? – Грош. – Выбираешь, кого хошь.
(Мальчишки были потрясены «до потери сознательности» сталиногорской «поэзией»).

Последнее слово пришлось на Алёшку, ему следовало выбрать кого-то из присутствующих, а тот, в свою очередь выбирал другого, кто оставался последним, должен был «водить», т.е. искать спрятавшихся. Алёшка жил в хате напротив Саши, немного левее и отличался способностью копировать специфичные движения других людей: так он перенял привычку трясти правой рукой на весу на уровне груди от нищего инвалида, часто появлявшегося на их улице. Потом эта скопированная тряска вошла у мальчугана в привычку, и он никак не мог от неё избавиться. В остальном он не отличался от товарищей – разве что страстью к рыбной ловле.
Очевидно, желая расположить к себе, ставшего таким популярным среди ребят, Сашку, ещё и счёт которого понравился всем новизной, простотой и краткостью, Алёшка выбрал его. Увидев, как страдальчески изогнулись губы Юльки, Сашка выбрал его, сразу расцветшего и не глядя выбравшего соседа. Оставшийся, которого все мальчишки звали Николаем Егоровичем – по причине его степенного возраста - 8 лет, стал водить: уткнулся в ближайшую изгородь, прикрыл глаза от висков ладонями и стал считать до оговорённого ранее числа - 10, демонстрируя свои знания и умение (Саша знал счёт до 1000):
- Один, два, три, четыре, пять – я иду искать, кто не схоронился – я не виноват. Один, два,..
И так – до десяти, после чего Николай Егорович должен был искать спрятавшихся. А ребятня в это время побежала прятаться.
Делать это правилами разрешалось в любом дворе, но на определённом отрезке улицы, например, от двора Алёшки до опоры линии электропередачи, от которой обычно стреляли из луков. Забежав вместе с Юлькой в один из дворов, мальчишки увидели пирамидки сушившихся кизяков и решили в одну из них спрятаться, разобрав верх её. Обычно ребята прятались в траву, на деревьях, за изгородью или просто за углами домов.
- Давай за кизяками спрячемся, Юлька. – Тот несколько секунд смотрел на Сашку, открыв рот, а потом захлебнулся от восторга:
- Вот здорово! А мы-то не догадались – он ни за что не найдёт! – Сашка не стал дослушивать похвалы своей изобретательности и полез в кизяки. Юлька последовал за ним. Образовавшиеся «амбразуры» были заложены ребятами изнутри. Их действительно не нашли – даже когда все ребята пошли их искать. Сашка и Юлька объявились из убежища сами, когда ребята проходили мимо и ничего не заметили. Юлька с гордостью нёс свою черноволосую голову, всем своим видом показывая, что принял участие в сложнейшей операции.
- Вот здорово. А мы раньше не догадывались. – Восхищались некоторые.
- Да, но зато как увидит, не скоро убежишь. – Сомневались скептики. Но сам способ был признан всеми всё-таки оригинальным и полезным, не смотря на критику.
Когда после игры Сашка уходил домой, он услышал, как Алёшка говорил остальным, заикаясь от волнения:
- Во, ребЯ! Во пацан… - Саша не сомневался, что при этом Алёшка тряс правой рукой, держа её на уровне груди…
* * *
До 1-го сентября оставалось несколько дней.

Мама уже сшила сыну мешочек для чернильницы-непроливайки. Часть тетрадей запасливого Льва была экспроприирована в пользу Сашки.
Родители волновались. Григорий Иванович, обычно суровый и молчаливый, при виде младшего сына улыбался:
- Ну, смотри у меня… Чтобы ты на одни пятёрки учился. А то будешь коров пасти, неграмотным-то. Вот смотри: ты такой маленький, а будешь учиться в школе и – бесплатно. А я, знаешь, как учился?..
* * *
Детство Григория Ивановича, Гриши, Гришки, родившегося в 1905 году…

Занятия в приходской школе: с ударами линейкой, зубрёжкой «Отче наш…», стоянием на коленях в углу класса, оставлением без обеда… По праздникам – прислуживание в приходской церкви: копеечки – на пряники. Гришка стал постарше и отец забрал его домой. Это был не ребёнок, но уже работник в крестьянской семье, в которой десять детей, помощник. Трудное, не очень-то весёлое время (кажется Чехов сказал: «В детстве у меня не было детства». А у кого оно было другим в то время, да в деревне или селе?)
Об этом накоротке и рассказал по случаю капитан Сторов своим маленьким сыновьям. Маша, Мария Семёновна, стоявшая тут же и сама получившая только четырёхклассное образование в церковно-приходской школе, но закончившая – уже при советской власти – семилетку, с интересом слушала рассказ, открывающий новые страницы жизни её мужа.

А детство Маши прошло похоже, и несколько иначе.

Она родилась в селе Юдино Венёвского уезда Тульской губернии Российской империи в 1907 году также в семье крестьянина. В империалистическую войну отец её, Семён попал в плен к немцам, но бежал. В пути пришлось переплывать реку, а была поздняя осень. Отец Маши сильно простудился, но добрался как-то на родину и, тяжело болея, умер всё-таки дома, среди родных.
Вдова Семёна осталась с тремя ребятами: две дочери и сын - старший. И этой семье тяжело жилось, и годы были трудные. Старший, Анатолий – одарённый юноша, был красив и силён. Атлетически сложенный и умён не по годам. Он с ранних лет работал и кормил семью. После революции 1917-го года сотрудничал в газете сельского Совета «Орлиные крылья». Сельчане его уважали, кулаки смотрели исподлобья – заметки Анатолия в газете разоблачали их происки и звали сельчан бороться за советскую власть. Восемнадцатилетний юноша был убит кулаками, не успев увидеть осуществления своих надежд.
Маша с сестрой после окончания семи классов поехали из села на работу в Тулу. Там она и познакомилась с будущим мужем. Запомнив, как старший брат всегда стремился к образованию и говорил о необходимости просвещения, Мария Семёновна уделяла много внимания своим детям, их учёбе и воспитанию.
- Они-то добьются своего, выйдут в люди. Теперь это даётся всем. Вот бы сейчас жить Анатолию… - говорила она.
Маша радовалась своим детям, особенно – Сашке: мальчик рос способным и впечатлительным, всё хорошее, что могли и давали ему мать и отец, он быстро усваивал.

До 1-го сентября оставался один день.
* * *
Школа.

1 сентября 1943 года.
Этот день запомнился Сашке на всю жизнь.
Вчера вечером все обитатели дома № 93 собрались на кухне – поговорить о завтрашнем дне. Даже Генка присутствовал. Завтра у Саши и Льва – праздник, но и начало работы.
- Ну, смотри, Сашенька, не подкачай. Мать-то за тебя как беспокоится. – И бабушка ободряюще похлопала Сашку по плечу, а потом погладила шершавой натруженной ладонью его русоволосую голову.
- Теперь и адрес мне напишешь на письме, когда буду писать Митрию…
Все взрослые с улыбками смотрели на «молодую поросль».
- Саска, ты тепель налисуешь мне коску? – Генка в смущении стоял перед без пяти минут первоклассником. И хотя Саша не понял – почему именно «тепель» он должен нарисовать «коску» и почему именно её и ничто другое, он с готовностью пообещал:
- Нарисую, обязательно нарисую. Даже, если хочешь, и кота – тоже.
Генка был обрадован таким светлым будущим - кошки были его тайной страстью – и не только на рисунках.
- Ну, а мне – чтобы «пятёрки» приносил. И будешь умницей. – Сказала мама.
Григорий Иванович, чтобы ещё привлечь и закрепить внимание сына к учёбе, произнёс:
- Вот договоримся: как «пятёрку» принесёшь – 5 рублей дам – вот все здесь свидетели. Ну, а за «четвёрку» - 4 рубля. За «тройку» - ничего, о «двойках» и разговаривать не хочу. Чтобы ни одной не было. А с Лёвой – у нас особый договор…
Лёвка, который в этом году шёл в пятый класс, самодовольно улыбнулся. Надо полагать, и у него был меркантильный интерес к хорошей учёбе.
Тётя Валя – обычно мрачноватая и грубоватая – захотела тоже порадовать первоклассника:
- Приходи ко мне – радио слушать. Да и с Генкой заодно поиграешь, а то у него товарищей нет.
Саша был польщён, услышав о возможности слушать, как взрослый радио у тёти Вали, которую побаивался, да и с Генкой ему было веселее.

После того, как все выразили свои пожелания учащимся в их школьной жизни, а те пообещали их исполнять, Мария Семёновна сказала:
- А теперь расходитесь – я их купать буду.
Тётя Валя ушла к себе вместе с Генкой, а бабушка стала укладываться на своём сундуке с неопределённым числом одеял. Лев помылся самостоятельно. Сашку искупала мама и одела в чистое бельё. Погасили свет. Сашка с приятным ощущением после купания улёгся рядом с братом. Последними его мыслями – уже засыпающего – были о том, что его все любят и желают добра, и что завтра он пойдёт первый раз в жизни в школу, в первый класс, что он уже не такой маленький… Но волнение – как учил его папа – показывать не следует, и вообще, как он говорил: «Держи фост пистолетом…», заменяя общепринятый «хвост» местным диалектным.

Вскоре Сашка заснул с улыбкой на пухлых детских губах. Мария Семёновна встала с кровати и подошла к спящим сыновьям. Полная луна освещала стриженые головы лежащих лицом друг к другу мальчишек. Лев, успевший не раз повернуться во сне, стянул с Сашки одеяло, и тот лежал раскрытый, свернувшись калачиком…
- Мальчики мои… - думала их мама, стоя около них - спящих. Господи, скорее бы конец проклятой войне…
Поправив одеяло, она вернулась к себе.
В её памяти сохранилось до мельчайших подробностей лицо маленького Сашеньки со вздёрнутым носиком, пухлыми губёнками и длинными чёрными ресницами, и Льва со смоляными волосами на правильно-круглой голове, чёрными бровями и ресницами, как будто всё это – в саже.
В эту ночь вспомнилось Марии Семёновне, как шла пешком со станции Маклец с малыми ребятами к своей маме в село Юдино. Сашка был болен свинкой, и она несла его на руках. Вспомнила немецкий самолёт, совсем низко пролетевший над ними и давший очередь из пулемёта. Мария Семёновна содрогнулась при мысли, что пули, вонзившиеся в землю совсем рядом, могли попасть в её детей. Подумала и о тех, кто страдает сейчас. И проклятия шёпотом невольно сорвались с её губ при этих воспоминаниях.
Вспомнила, как ещё до войны на родине Григория Ивановича, в Калаче, куда они приехали в отпуск, Лёва попал под бревно, которое упустили Григорий Иванович с братом Василием. Тогда Лев потерял много крови и еле выжил. На всю жизнь сохранилась памятка о том событии: подбородок у него, уже взрослого едва заметно был сдвинут влево, а глаза немного косили. С тех пор он был слабеньким по части болезней. Вспомнила пережитое время оккупации: холод и ребят, замерзающих в комнате с обледенелыми окнами, просящими дать им побольше варёной картошки - было голодно.

В доме было тихо и темно, только тикали «ходики», да слышалось детское сонное посапывание. Мария Семёновна ещё раз посмотрела в сторону детей, отогнала тяжёлые мысли и легла в свою кровать. На востоке уже серело. Начинался новый день.
Утром всё в доме пришло в движение. Да и в соседнем, у Юльки слышались голоса его мамы и сестры. Всё внимание было Льву и Сашке. Бабушка собственноручно пришила покрепче пуговицу, державшуюся на одной нитке, что просмотрела в сутолоке мама, на курточке Сашки.
Родители, тётя Валя и даже Генка, забывший вдруг про своего «селого Лоба», суетились вокруг школьников. И Григорий Иванович заканчивал процесс своего одевания: он побрился с особенным чаяньем и по настоянию жены немного прыснул из флакончика с одеколоном «Шипр». Затем общими усилиями были окончательно собраны в путь-дорогу Лев и Сашка.
- Ну, теперь идите. Смотрите там… - Мария Семёновна смахнула краем фартука вдруг набежавшую слезу и с крыльца помахала рукой своим чадам. Генка в числе провожающих также стоял с матерью и бабушкой на крыльце, и был очарован новым видом Сашки: вон какой у того новенький портфель, а в нём – синий пенал и букварь с интересными картинками - Генка в этом не сомневался и был рад за своего шефа. А «шеф», сознавая всю ответственность предстоящего события, важно шёл с отцом и братом в школу, улыбаясь на приветствия людей, выглядывавших из окон по пути следования.
Юльку Сашка не стал ждать – в школе встретятся.

А вот и школа!

2-х этажное красного кирпича здание, с кирпичным же забором и открытыми воротами по случаю праздника. В эти ворота Саша вошёл со странным, волнующим предчувствием чего-то нового, неизведанного. Лёвка дальше пошёл один, а Сашка – с папой. Большинство ребят, бегающих и играющих во дворе школы, были без сопровождения родителями, они понимающе и сочувственно смотрели на малыша, которого в школу привёл папа. Но Саша, поняв эти взгляды, решил гордо пренебречь.
- Ты, пожалуй, постой здесь у окна – предупредил Григорий Иванович – я схожу к директору, узнаю – что и как.
Саша остался один. Стоял он смирно и даже в окно не заглядывал. Скоро вышел Григорий Иванович с женщиной в очках.
- Наверное – директор – подумал Сашка. Очки в его представлении олицетворяли начальственность.
- Здравствуй, здравствуй, Саша – с доброй улыбкой мягко сказала женщина. – Ты будешь учиться у меня в классе.
- Вы теперь можете идти – также улыбаясь, обратилась она к Григорию Ивановичу.
- До свидания, Сашок. Смотри, не подведи – попрощался тот и отправился на службу.
Сашке стало как-то неловко одному в совершенно незнакомой обстановке: он стоял опустив голову, как провинившийся.
- Вот твои товарищи, Саша, скоро ты с ними познакомишься поближе – сказала учительница, положив тёплую ладонь на плечо мальчика.
Сашка поднял голову и взглянул на неё. Она ободряюще кивнула, подвела его к группе девочек и мальчиков и ушла. Ребятишки окружили новичка:
- Ты откуда приехал? Ты не здесь жил? А кто твой папа? А как тебя зовут? – Посыпались вопросы. Сашка, растерявшись от обилия обрушившихся на него вопросов, не знал – на какой отвечать. Но тут же выбрал мальчика, больше других ростом, и, смущаясь, ответил:
- Мы приехали из Сталиногорска. Меня зовут Саша.
- А меня – Игорь, Игорёк. - Было в ответ.
Новые знакомые весело называли свои имена, скромный толстяк-малыш им сразу понравился.
Прозвенел звонок и ребята с шумом стали расходиться по классам.
Родители, которые привели своих детей в 1-й и 2-й классы на ходу давали последние наставления своим и тоже расходились по делам.

Начались занятия.

Когда учительница вошла, ребята, уже зная основные школьные порядки, встали, приветствуя её.
- Здравствуйте, ребята. Садитесь. Я буду вашей учительницей. Зовут меня Нина Фёдоровна. С вами я познакомлюсь по журналу. А теперь скажите, пожалуйста, кто из вас умеет читать и писать - поднимите руку.
Класс затих. Сашка сначала испугался. Но потом, решив, если спрашивают, надо отвечать - поднял руку.
- Что ты умеешь, Саша?
- Я умею читать.
- Ну, почитай нам по букварю, пожалуйста.
Сашка было опасавшийся, что ему сейчас дадут какую-нибудь книгу, где был мелкий шрифт, что затруднило бы ему чтение, повеселел, и стал бойко, без запинки читать с первой страницы своего букваря, а когда дошёл до третьей, Нина Фёдоровна остановила его:
- Довольно. Можешь сказать папе, что я поставила тебе «пять».
Ребята заулыбались – они окончательно убедились, что Сашка интересный парень.

Время занятий прошло незаметно. И вот Сашка с сознанием исполненного долга шествует из школы домой. Мама встречает его, всем своим видом спрашивая о впечатлениях, и Саша отвечает ей:
- Я очень люблю школу… (Но о словах учительницы и «пятёрке» промолчал).
Вечером, когда пришёл папа, он сообщил ему, как бы между прочим:
- Пап, Нина Фёдоровна просила сказать тебе, что она поставила мне «пять» по чтению…
Григорий Иванович улыбнулся в усы, но, похлопав по-мужски по плечу сына, серьёзно сказал:
- Молодец!



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Ключевые слова: Саша,
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 120
Опубликовано: 23.05.2019 в 07:31
© Copyright: Саша Стогов
Просмотреть профиль автора







Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь! Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1