Наталья МАТВЕЕВА:


http://litset.ru/publ/0-0-1745-0-17

На волю

Всё ярче родимые пятна,
всё глубже весною дышу.
Пригнувшись, зима на попятный...
застенчиво, робко, невнятно
петляет подобно ужу.
Снопами почившего сена
и хворостом старой ольхи
рисована прошлого сцена.
Считает височная вена
сокрытые снегом грехи.
И гнётся косая фрамуга
под отблеск рассветного Ра,
что бродит заезженным кругом...
Из гнёзд муравьиного юга
сбиваются в стайки ветра
и гуси, и утки и птахи
диковинных всяких пород.
На волю, из белой рубахи,
роняя и охи, и ахи,
земля потихоньку встаёт.
И нет в её взгляде упрёка,
одна лишь озёрная синь.
Поведает, как одиноко
три месяца долгих – три срока
пила карантинную стынь.
Обмякший сугроб под ногами
свернётся, как рваный пельмень.
И вскоре на Жиздре, на Каме
заплещет гроза плавниками,
и радугу выловит день.
.

Гроза

Гроза кралась, неспешно закипая,
глотая разом тот и этот свет.
Мелиса и фиалка луговая
в одном дыханье множили букет.

Притихла явь и шороха не слышно.
Прервался щебет пёстрого щегла.
А кавалькада туч, в мундирах пышных,
единым фронтом по небу плыла.

И в плен брала глухие километры.
Контужены овраги и поля.
А я вязала клетчатые гетры,
и пёс дрожал под лавкою скуля.

Прогноз не врал. Предсказанным ненастьем
был опрокинут навзничь небосвод.
Я донимала: "Что ж такое счастье?"
Ты, не моргнув: "Беда наоборот".

Околицу секли тугие стрелы.
На линии огня дремавший сад.
В камине дров охапка прогорела.
Гром шастал по селу – вперёд, назад.

И что за прок в такой небесной взбучке?
Огня на ветер пущен арсенал.
Мы знали точно, что грозе наскучит
нас изводить. Истошно кот орал.

А майский дождь, омыв земли ладони,
чертил над полем радуги виток.
Гроза, за вечным призраком в погоне,
слабея, отступала на восток.
.

Не маните меня

Вы не цельте в меня ваши стрелы,
автострады, колонны, мосты!
С вереницей ветров оголтелых
перейду я сегодня на «ты»!
Пусть резвятся! Мне люб и отраден
их весёлый, бодрящий разбег,
что по ленточкам пойменных впадин
гонит гребни порожистых рек.
Не маните меня, мостовые,
чистотою ухоженных плит!
Мне сегодня, быть может, впервые
непригляден ваш чопорный вид.
По дорогам распутицы вязкой
забреду в камышовую глушь,
где, как бусинки, светятся глазки
любопытных озёрных квакуш.
Не дразните, витрины, афиши,
кабаки, коньяки, векселя.
Я сегодня от вас не завишу,
ни от войн, ни от курса рубля.
Я в плену у берёзовых почек,
у гнёзда закопчённых грачей,
у бугра, где извилистый почерк
исправляет отважный ручей.
И у шёлковых солнечных нитей,
что плетут паутину в колках.
Не браните меня, не гоните,
лес и пустошь, лощина, река!
Улыбнитесь мне, тёплые пашни,
где мозоли не прячет земля.
Из расплющенных будней вчерашних
навсегда заберите меня.
.

Тапки

Шлёпали тапки, ворчали полы,
дверь на балкон норовила прихлопнуть.
Падали звёзды из млечной золы,
дактилем падали, четырёхстопным.
Слово за словом – такая игра
в кукольной, пухлой, тряпичной каморке.
Здесь ты однажды меня нарекла
лунною заводью Гарсиа Лорки.
Скулы к Успению вздула луна.
Август хранили два Спаса. Мы с ними
были похожи – ты мёдом полна,
я, как ранет, дожидался, кто снимет
с ветки картинной и бросит в траву,
в клевер, полынь, отрывную свободу –
к мышкам, улиткам...
Вздыхал наяву
сон твой, ко мне повернувшись исподом
и не суля никаких перемен.
Да и к чему: всё, похоже, неплохо.
То-то – похоже...
По ящеркам вен
пульс разбегался и медленно глохнул.
Даже твой сон был сильнее меня,
только уже в половине шестого
кисла молочных туманов стряпня
и наливалось свечением слово.
Меж пустырями, где жухла полынь,
шлёпал рассвет полусонный и шаткий.
Не без причины ворчали полы –
стоптаны за ночь последние тапки.
.

Обратный билет

Март – измятый весны черновик
в жирных кляксах; поджарых сороках;
притаившихся грозах в блокноте твоём на полях.
До деревни идёшь напрямик
мимо кузни и старого ДОКа.
Пёс бродячий гоняет сорок и рычит вгорячах.

Вяжет пойму Киржач рукавом,
и шуга на излучине сбилась.
По высокой воде утопающих вётел не счесть.
На окраине брошенный дом –
наготою срамятся стропила,
будто спёкшейся кровью торочена ржавая жесть.

Там, над лугом, прозрачную синь
пустельга сизокрылым аршином
теребит и нечаянно память твою покачнёт.
Только рядом уже голосит,
резанув хрипотцой петушиной,
забияка орловских кровей, годовалый Нефёд.

Ну а дальше – глаза хоть закрой –
каждый шаг наизусть, как молитва,
что ночами, таясь, повторял.
А тогда, на Покров,
лязгнув хилым замком, за тобой
заскрипела натужно калитка,
и мотор у попутки усталой не сдерживал рёв.

Вот и дом, и крыльцо, но никто
не прищурится вполоборота,
как, поймавший тебя с папироской, улыбчивый дед.
С мужиками садишься рядком,
поминаешь...
И строчки блокнота
не вмещают, измятый в кармане, обратный билет.
.

Город

Вот белый снег. Он, кажется, не бел.
Он, как бельмо, изрядно надоел.
Горбами крепко врос и въелся в город.
Сугробы нежат сытые бока,
их ни кнутом, ни пряником пока
не сдвинуть, как династию Тюдоров.

Беру рюкзак, причёску изменив,
иду проспектом – воздух говорлив,
и заглушают «Мурку» «Мураками».
Сосульки мелким дребезгом звенят,
где скоморохи пляшут невпопад
с рекламными зелёными флажками.

Мой город – тёртый временем, калач.
Над ним хоть слёзы лей, хоть раскулачь,
хоть разбери живьём на табуретки!
Его банкиры треплют за грудки,
а он с другого берега реки
упрямо машет треснувшею веткой.

Подставить бы ему своё плечо
и так молчать, обнявшись, ни о чём,
смотреть, как в двери сводчатого храма
идут к обедне наши старики –
им сто веков повадно и с руки
молиться за святого и за Хама.

А март баклуши бьёт на полпути.
Весне осталось реку перейти,
проплыть ручьями, вытряхнуть долины
из летаргий медвежьих. Ну, а там –
и верба, и гроза, и птичий гам,
и жизни этой меньше половины...
.

Цедила классику

Хлебнув рябиновки меж двух берёз,
сентябрь по вторникам дождями булькал.
В четверг он девкам клялся не тверёз.
Туманы маслились к французским булкам.
И сцена, в сени парковых ракит,
что эпилог соткали в одночасье,
к субботе нагуляла аппетит
по Чехову, прочитанному наспех.
А в спальне стрелкою, кружащей взвесь,
ночь преломляла трапезу бессонниц.
И пса созвездие, сейчас и здесь,
вылизывало ржавый подоконник.
Цедила классику ты между снов,
и выпирала, блёклая вначале,
тригоринская клетчатость штанов
красноречивей убиенных чаек.
Промокший дом рвал плоть до трескотни,
И звёзды в норы прятались, как мыши.
И даже месяц, осени сродни,
у сентября из послушанья вышел.
.

Пёрышка трафарет

Бумагу ножницами на камне
ты резал, складывал оригами,
глядь – птичка выпорхнула из рук.
Сова над сумраком хлопотала,
ероша заросли краснотала,
глотали гати кошачий звук.
А дождь гадюкою в щели крыши
сползал по балкам всё ниже, ниже
и просочился в конце концов.
Но дом бревенчатый не бумага,
он мокнул с тупостью бундестага
и строил каменное лицо.
Ловили капли тазы и швабры,
как блох, лазутчиков, чупакабру,
контрабандиста на корабле.
И мы той палубы пассажиры,
как две резиновые пружины –
с носка на пятку и на коле-
но вязких капель адреналина
мы не собрали и половины –
сто туч – распуганная кефаль.
Ложилось утро косой заплатой
и ондулининой в три обхвата,
на проржавелую пастораль.
А солнце штрифелем наливалось,
оставив птицы последней шалость –
на кровле пёрышка трафарет.

Дрейфуют замкнутыми кругами
по лужам листья, как оригами.
Бумага, камень и ножниц след...
.

Разъезды, мосты...

Разъезды, мосты, полустанки –
глуши одичалой тоска.
Вприкуску чаи да баранки,
в плацкарте крикливой цыганки
гаданье за три пятака.

И робко цветущий румянец
на щёчках армейских подруг.
Под сладкое пение странниц
заноет душа-новобранец
от натиска долгих разлук.

Вот снова махнёт неказисто
крылом семафорным перрон.
За окнами зябко и мглисто.
И ветер курьерский со свистом
под горку пойдёт на обгон.

И ночь заберётся на полку,
где яви ослаблена нить,
заглянет к соседу в кошёлку
и в тамбур шмыгнёт втихомолку,
кондуктору дав прикурить.

Приснится в вагоне убогом
беспечность тенистых дворов,
где прежде жила недотрога
во флигеле с рыжим бульдогом
и майскою розой ветров.

Где жизнь параллельно и косо
лилась в геометрии лет.
Любовь там была без вопросов,
как нищему путнику посох,
как слабым душой – амулет.

А поезд охрипшей гортанью
осушит рассвета глоток.
И будет сосед с придыханьем
кромсать золингеновской сталью
дорожный нехитрый паёк.
.

Подаёт

Октябрь заработал на фрилансе
у рыжих крон охапки медяков.
А на Югре, где в чумах ханты-манси,
пурга метёт уже без дураков.
И улетают стайки в тупики
безвременья. И левой не с руки
гадать, сколь щедро подаёшь ты правой
голодному у хлебного лотка.
Насытившись столетнею отравой,
семнадцатый уходит с молотка.
Брусчатку век меняет на асфальт,
не завершив октябрьский гештальт.
А в скверах вечер курит сладкий ладан,
и точно нищий, старый акведук,
туманами лоскутными заплатан,
топорщит пальцы – может подадут...
Подай ему и подивись слегка,
когда оленьи вырастут рога
над Яузой, осьмнадцатью приточной.
Крадётся ночь пуантово-мысочно
и закрывает лунный календарь,
В экране Сочи косит под Валдай.
Валдаю с той косьбы не перепало.
А люд меняет весь на города,
зачёркивая плавные лекала
на профиле фамильного гнезда,
где в слойке тают яблоки с корицей,
а утро пьёт с нагрудника синицы
и солнце выпускает из тенёт.
И Бог там подаёт и подаёт...
.

Когда весна

Когда весна плыла поверх голов,
мы пили небо, вставшее с колена.
И покидали бочку Диогена,
ей брюхо ледяное распоров.
Когда весна плыла поверх голов,

Река ласкала краешек свободы.
А мы такого не видали сроду,
чтоб замер лес, как мудрый птицелов,
когда весна плыла поверх голов.

Но частое капели разноречье
и птичий гвалт взвалить себе на плечи
из нас двоих, кто был тогда готов –
когда весна плыла поверх голов?

Кружили поезда и самолёты,
и пробка на воде, но было что-то,
чему опять не находилось слов,
когда весна плыла поверх голов...
.   




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Стихи, не вошедшие в рубрики
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 20
Опубликовано: 22.05.2019 в 05:08
© Copyright: Владимир Гладких
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1