ЛИРА МОЛОДАЯ Антон Москатов (отрывок из повести)


ЛИРА МОЛОДАЯ   Антон Москатов (отрывок из повести)
РОЖДЕНИЕ ОФИЦЕРА.
«Неимоверная стойкость. 1941 г.» Тыловая повесть.

Часть первая. Глава 11.

Бой окончился. Только на батальонных позициях ещё грохотало, но, и то, скоро там стихло. Обошедших нас с тыла немцев удержали, не дав захватить в клещи, стоящие на переднем крае части, но и растеряли больше половины народу.

Нашли мы и расчёт «сорокопятки», подбившей последний танк. Артиллеристов из-под завала раскопали. Чудо, но все оказались живы, окромя одного, задохнувшегося под землей. Безусого лейтенанта, контуженного, посеченного осколками, без памяти, наскоро перевязали и отправили в полковой госпиталь.

Меня окликнул боец.

- Товарищ младший лейтенант, гляньте-ка!

У побитого, едва живого орудия, со спущенным колесом, разбитой ступицей и покорёженным, истыканным осколками щитком, затих красноармеец. На петлицах - два ствола орудийных - артиллерист. Одной руки у него не было, - срезало осколком, будто и не было, слизало, - наспех перетянутый поясным ремнём, кровавый, лохмотьями висевший вдоль тела, обрубок. И глаз у него один выбило напрочь, а второй залило кровью из широкой сеченой раны на лбу, всё ещё кровившей, хоть и дух из тела весь вышел.

- Эх, зря я чертил человека, он ведь нам, почитай, жизнь спас, - сказал Дёмин, снимая пилотку, - схоронить бы его, - сам, не дожидаясь приказа, ни отдавая его, пошёл искать лопату.

Я собрал вокруг себя остатки взвода. Оказалось едва больше отделения, перемотанных перепачканными повязками, обрывками гимнастёрок и редко - бинтами. Раздал приказы, хоть и были они излишни. Теперь трофейным оружием мы разжились, даже Дёмин умудрился с подбитого транспортёра пулемёт снять… Выкопать и вытащить из завала полковое орудие не удалось - слишком основательно оно застряло, пришлось соседей звать и под зычное кряхтение, злобную ругань и мат, рывками, вытаскивать его на свет Божий. Оно-то уцелело, только вот артиллеристов не осталось у нас.

- Ну, что, орлы? - услыхал я сзади лихой голос, когда сам, став на колени, ухватив локтевыми сгибами распорку орудия, тщетно силился выдернуть её из землицы-матушки.

- Хреново, - матерком ответил я так, что моя мамка, женщина воспитанная в строгих правилах, запрещавшая отцу даже простые ругательства, слова неприличные говорить в лоне семьи, оставлять все споры и ссоры в цехах завода, залилась бы ярчайшей краской. - Подсобил бы, чтоб над душой зря не стоять, видишь, не скучаем почём зря…

- А что, можно орлам таким помочь, можно! - воскликнул голос, и рядом со мной в окоп спрыгнули хромовые, даже в пылу боя не испачканные сапоги, или, что скорее всего, франтовато протёртые сразу после его окончания.

Я поднял глаза выше и упёрся взглядом в смеющиеся глаза старшего лейтенанта, командира нашей роты. Слова приготовленные, застряли в глотке, я поперхнулся.

- Извините, това…

- Ничего, ничего, - пробасил командир, - на язык остёр, в бою - не дурак. Раз и стерпеть можно… Давай, младшой, подсоблю! А ну, братцы, навались, подхватись! - орудие тяжело, едва-едва, надсадно пошло из земли, нехотя, будто не желало возвращаться в бой, громить немца, отхватив уже пуд лиха.

И в это время кто-то из наблюдателей во все горло завопил:

- Воздух! … Самолёты противника!

- Воздух! - разноголосо покатилось вдоль окопов.

Шестёрка самолётов, едва появившаяся чёрными точками на горизонте, выше черты горизонта, приближалась отчаянно быстро, едва я успел помниться, уже делала боевой заход, а люди, хоть и обстрелянные, обкатанные танками противника, с любопытством глазели на неё, ничего не предпринимая. Вдруг, неожиданно появившейся «особист», верно, с капитаном проведать меня пришел, опомнился и энергичным голосом скомандовал:

- Ло-жи-и-сь! … В укрытия жи-и-во!

Команда была явно запоздалая, однако, не лишняя. Красноармейцы, бродившие среди ржи, всё ещё собиравшие трофеи, одни кинулись к своим окопам, а другие залегли там, где их застигла команда. Мы, солдаты взвода, кинув почти выехавшее из ямы орудие, бросились прочь, полагая, что немец не побрезгует такой целью, как полковая пушка, положит бомбу аккурат на неё. Я на брюхе переполз в соседний окопчик, недорытую ячейку, выкопанную для стрельбы с колена, скорчился в нём и, повернувшись лицом вверх, стал наблюдать за самолётами.

Ведущий бомбардировщик первым сорвался в крутое пике и с пронзительным рёвом стал падать прямо, как мне показалось, на мой окоп. И лишь первое, короткое мгновение я собирался вскочить, побежать, но потом понял, что бессилен перед ним, как птица перед загипнотизировавшей её змеёй, бессилен что-либо предпринять, я почувствовал, будто тяжёлый пресс начал втискивать тело в землю. Самолёт рос на глазах, увеличивался в размерах, его высокий нарастающий вой набирал всё больше силы и делался нестерпимым. Я отчётливо видел в прозрачном, решётчато-округлом носу бомбардировщика две головы в чёрных шлемах; летчики, кажется, тоже видели меня… От брюха самолета оторвалось несколько тёмных капель. Это же бомбы!..

Самолёт, показав на дымчато-жёлтых крыльях чёрные кресты в белых треугольниках, вышел из пике и взмыл вверх, а вместо него уже падал вдогонку свистящим бомбам второй самолет.

Я закрыл глаза и сжался в комок. Вокруг загрохотало с такой ужасающей силой, что на какие-то мгновения я будто окунулся в небытие, ощущая при этом ворвавшийся в окоп вихрь - горячий и смрадный от сгоревшего тротила.

И даже сквозь поднявшуюся пыль мне опять были видны в округлом носу падающего на меня бомбардировщика немецкие лётчики. Вот же они, вот! Я впервые вспомнил о своем трофейном автомате, впившемся мне в бок и жгущим болью спину. Одним нервным движением стащил его с плеча, и, закусив губу, прицелился в выпуклую решетку… В горячке, пылу, на нервном взводе, не заметил, как расстрелял весь магазин, даже передёрнул затвор, уверенный, что заклинило, но автомат даже не выбросил патрон.

А самолёт, уронив бомбы, уже выходил из пике, будто улепётывая от очередного самолета, сорвавшегося из поднебесной крутизны.

«Эх, карабин бы!» - обожгла голову мысль. И тотчас же увидел, будто прямо перед собой, лицо разъярённого подполковника Кулагина, что был сейчас далеко, может за сотни вёрст от нас. Как он в праведном, во всём справедливом, яростном гневе, брызжа от злобы слюной, тряся грозно кулаком, ревёт во время нашей первой встречи, рассказывая о встрече своей с люфтваффе: «…Кружатся над головой, пикируют сверху, сиренами завывают, что аж волосы дыбом встают… Сжаться, спрятаться хочется, кажется, на тебя эта махина крылатая сейчас обрушится, раздавит, с землей смешает, в пыль превратит. И точно-точно в цель кладут. Заходит эскадрилья на круг и по кругу бомбит, раз за разом, раз за разом, час кружиться могут, пока весь боезапас не высыплют по окопам. Перепахали позиции, перерыли, - одни дымящиеся воронки. Кто выжил - кое-как скучковался, сбился гуртом, и упёрся рогом, насмерть стоит!..» И ведь верно подполковник говорил, не врал, знал, что это такое. Теперь и мне знакомиться приходилось… Насмерть стоит. Другой стоит, не бежит, не бежит, стоит… И тут же новые слова в голове всплыли, сразу, следом за этими, злыми, новые, яростно-радостные: «… Горят они, как пить дать, горят, как сушняк на костре, горят! Понял!..»

И сразу вспомнил, что рядом, в окопах, бойцы с винтовками, ручными пулемётами, а там, дальше, и со станковыми пулеметами расчёты имеются.

Я высунулся из окопа, едва отгрохотала серия взрывов и сколько было мочи закричал:

- Внимание!.. Слушай мою команду!.. По воздушной цели - огонь! - ну, не знал я, как по-другому приказ дать, прицел прикинуть. Не учили меня на стрельбах учебных такому… То есть, учили, конечно, да не выучили: я слушал невнимательно, думал, не понадобится мне приказы такие отдавать, я ни о военной карьере не мечтал, ни на стрельбы не собирался, просто так стрелял, хорошо, лучше других, чтоб перед одноклассницами пофорсить, да однокашникам в институте нос утереть… Покрасовался, ёж его меть!

- Пли-и! - прокатилось от окопа к окопу.

Залпа не получилось, но вдоль полосы укрепления вначале жидко, а потом дружнее затрещали выстрелы. Зататакал пулемёт. Один, потом - второй… Пикировавший самолет, тут же, поспешив сбросить бомбы, с отворотом ушёл в сторону и набрал высоту.

- Ага, не нравится, - торжествующе закричал я.

- Прекратить огонь! Экономить боеприпасы! - пришла следом другая команда, так и не давшая моей радости раскрыться полностью.

Передалось ещё какое-то распоряжение, но оно заглохло в своей невнятности где-то посередине между взводом моим и другим, соседним, ибо «юнкерсы» - это были именно они - продолжили бомбёжку. Но едва шквал взрывов лёг в стороне, пропахав окопы соседей, тот же голос вновь обрёл силу:

- Внимание!.. По воздушной пикирующей цели!.. Прицел три!.. Упреждение один корпус!.. Залпом по команде!.. - голос замолчал, выдержал паузу, длинную, выжидающую, готовую сорваться в приказ лишь когда немец войдёт в нужную точку, уязвимо откроет поганое брюхо на развороте. - Пли-и-и!

Теперь огонь рванул залпом, злым, единым, без хаотичности и беспорядочной несуразности, огрызнулись окопы пальбой, к несущемуся с воем самолету протянулись дымчато-сизые нити трассирующих пуль, выпущенных чьим-то пулемётом. Возможно, их увидели и немецкие лётчики, потому как, сбросив бомбы, они продолжали пикировать навстречу трассам, как подумалось, накрыть новой серией бомб пулемётное гнездо… Однако уже невозможно было остановить, укротить жажду бойцов дотянуться пехотным огнём до самолётов. Стрельба хоть и ослабла, но не прекращалась, тем более что, может быть, в эти минуты во многих сердцах всколыхнулась волной ненависть. Ведь бомбы делали своё дело: появились убитые и раненые. До слуха моего долетел чей-то, приглушенный расстоянием, протяжный, полный невыносимой боли крик, от которого бросило в дрожь:

- Пристрелите!.. Братцы, добейте меня!.. Родненькие, добейте!..

Но самолет вздрогнул, будто замер на мгновение в воздухе, а затем, покачнувшись, лёг на крыло, и так, в полуопрокинутом виде, продолжал падать. Я вдруг понял, что «юнкерс» неуправляем, что сейчас махина врежется в землю, и ощутил желание выскочить из окопа и побежать вслед дымящемуся хвосту, чтоб увидеть, как эти сволочи с грохотом, полыхнув ярким кострищем, врежутся в землю…

Я так и не увидел самого впечатляющего: взорвавшиеся близ окопа бомбы дохнули могучей тугой волной навстречу падающему самолету, опрокинули его вверх брюхом, и бомбардировщик, странно виляя опустившимся вниз хвостом, как-то избоченившись, пронёсся над склоном, вглубь наших позиций, и, гулко громыхнув своими металлическими внутренностями, навсегда потерял всякое подобие крылатой машины.

Оставшиеся немцы круто развернулись и пошли прочь от наших позиций, смекнув, что угостить свинцом мы можем их ещё. Испугались.

Опамятовавшись, отряхнув с себя крошево земли, я выглянул из окопа и сразу увидел полкового «особиста». Тот в упор глядел на меня. Я, от испуга, что опять чем-то не угодил ему, вскочил и вытянулся по стойке смирно, вскинув руку к голове, хоть прекрасно знал, что к пустой голове руку не прикладывают, а фуражку свою я посеял ещё ранним утром.

- Младший лейтенант Дегтярев! Ко мне! - прикрикнул тот на меня, и я стремглав бросился выполнять приказ. Это был тот самый голос, что приказывал патроны беречь и приказал стрелять, когда самолёт сбили. Видать, не только допрашивать, но и воевать обучен.

«Особист» оглядел меня с ног до головы, взял за плечи. Сжал, встряхнул.

- Молодец! Молодец... - сказал он, хоть я и не мог сообразить, искренне он говорит или похвальба служит началом раздолбая.

- Не понял, товарищ полковой…

- А чего тут не понять? Молодец. Лихо сообразил самолет обстрелять.

Я на секунду подумал, что он решил, будто это я «юнкерс» сбил. Попытался объяснить, сказать, что это не так, но он и слушать не хотел.

- Не за это тебя хвалю, дурья ты башка, - похлопал он меня по спине. - Ты приказ об обстреле колонны отдал?

- Я, - согласился я, - …то есть, так точно, това…

«Особист» слова мне давал сказать.

- Ты удар немцев основной принял?

- Не знаю, наверное… ну… вроде, - пожал я плечами.

- В контратаку ты их поднял?

- Ну… да… так точно… Испугался, - гранатами закидают, а у нас народу их сдержать мало останется, не удержим, прорвутся, суки… извините… - начал в захлёб объяснять я.

- Ну, а танки твои люди разбили?

- Никак нет, - уж в чём-чём, а в этом я уверен был полностью.

Это заслуга лейтенанта - артиллериста и его людей. Кто жив - в госпиталь, кто погиб - вечная, заслуженная память. Я так и сказал офицеру.

- Ну, лейтенант тот, действительно, герой, я это в донесении отмечу. Думаю, к награде представить… Ты как думаешь?

- К награде - это он заслужил, товарищ…

«Особист» снова прервал меня.

- Ты, тоже, младшой, молодец. Выйдет из тебя толк. Обучить бы ещё дополнительно, чтоб хоть знал, как людьми управлять, да приказы какие отдавать. Вот с обстрелом самолета это ты здорово придумал, я даже сообразить не успел, а ты уже команду дал. Пришлось, правда, поправить её немного, но ведь… вперёд меня, кадрового сообразил… Молодец! Даст Бог, будем живы, кой-чему научу тебя. Считай, свой срок штрафной ты отработал. Я командиру роты скажу, что ты сегодня особо отличился…

- Спасибо… Спасибо большое, - пробормотал я, - только вот…

- Что? – «особист» снова обернулся ко мне.

- У нас артиллеристов не осталось, а орудия ещё есть… Мы ж пока уходить отсюда не собираемся? Стоять ещё будем? Немец ведь вернётся?

- Конечно вернётся… Только тебе уже бояться нечего. Ты его и стрелял, и в рукопашной бил, и танки жгли бойцы твои, и самолёт с небес на землю без аэродрома опустили… Поздравляю, - протянул он мне руку, пожал. - Объявляю благодарность, товарищ младший лейтенант!

- Служу Трудовому народу, - я подкинул руку к голове, отдавая честь, но увидел, как «особист» скривился, будто от зубной боли, вспомнил, что фуражка моя сгинула безвозвратно. - Виноват…

- Найди себе что-нибудь, фуражку там, пилотку… И каской разживись, - беззлобно сказал офицер. - Тут людей в касках зашибает, а без неё - подавно голову снесёт. Ладно, бывай, младшой, готовь оборону. Переговорю с капитаном, людьми постараюсь подсобить, немец видать, на твой участок нацелился. Удобно ему здесь тебя трепать… Как знать, когда попрёт и какими силами? - пробормотал он задумчиво. А потом снова расцвёл улыбкой на жёстком, пергаментном лице, порезанном многими морщинами. - Держись, давай! И не думай, что ежели солдат твой подвиг совершил, ты к этому не причастен. На то ты и командир, чтоб этого солдата на подвиги сподвигнуть. Тем офицер и важен, что за ним солдаты идут, верят в него. Командир - это символ. И потому ему тяжелей других приходится, потому как символ должен без упрека, изъяна быть. Ясно, товарищ младший лейтенант?

Я кивнул. Кивнул, потому как слова застряли от радости в горле. Если сам «особист» меня похвалил, видать, я и взаправду, гордиться могу. Только я ведь ничего особенного и не свершил. Просто понял, что воевать с толком, с умом надо. Хотя, правду говоря, сержант Дёмин проворнее меня оказался. И фашиста лучше бил, и вон как лихо с укрытием от танков придумал. Смекалистый мужик, ой, смекалистый.

- Чего замечтался, младшой?

О! Легок на помине. Сержант Дёмин.

- Да вот, сержант, - ответил я, - меркую, как орудие вытаскивать. А то руками вытащить не получается.

- А вы не шибко переживайте, товарищ младший лейтенант, - усмехнулся, весело дёрнув плечиком, как на танцульках, театрально зарисовался сержант. - Я ужо сообразил кой-чего…

- И чего кой-чего? - в такт спросил я. Настроение вскочило вверх, похвала сердце от тоски и переживаний освободила, дыханье раскрыло.

Сержант привёл подводу, коней, и с нею - двух уцелевших артиллеристов от полковых расчётов. Капитан, командир роты, приказал разбавить полные составы солдатами посмекалистее и на орудия, что остались без обслуги быстро собрать народ.

Солдаты в угрюмом, усталом молчании рыли новые окопы. Точнее, восстанавливали, что осталось. Хоть это было почти то же самое. Проутюжившие поле танки превратили линию обороны в новую целину. Я оглядел измученных красноармейцев, видел на их лицах суровую, спокойную обречённость. Не паническую, упадническую, а такую, которую принимает душа, когда понимаешь, что назад пути нет, а враг не сломится, будет наседать, пока не пройдёт… И тогда начинаешь понимать, что смерть - не есть конец жизни, смерть - хоть и единственное, что изменить нельзя, но не единственное, чего следует избегать. Важна память. Память людская, молва, которая или обесславит тебя, сотрёт с земли одновременно с тем моментом, когда тело предадут земле, или увековечит тебя в себе, приняв твой образ за часть души своей, поняв поступки, причины, цели, что вели тебя через жизнь к самому последнему, требовательному моменту, моменту, который вопрошает, всё ли готово в тебе, чтоб принять последний миг дыхания с честью, не предать, не струсить, не сломаться. И приходит понимание, что Советский человек силён своей стойкостью, волей, стремлением к жизни, но, что не противоречит этому самому стремлению, способностью этой самой жизнью жертвовать, отдавать её, когда интересы общие оказываются важнее интересов личных, порой ущербных, шкурных.

Я снова вспомнил семью свою: батю, мамку, сестрёнку. Вспомнил их и улыбнулся. Улыбнулся сквозь слёзы, что потекли по щекам поперёк моей воли. Теперь я знал, что им есть, кем гордиться. Знал, что теперь никто не сможет упрекнуть семью, что воспитали они предателя, перебежчика, труса, готового ради шкуры своей от людей родных, близких оказаться…

И неожиданно для себя увидел я того самого капитана, что передал мне портфель. Увидел его обречённо-спокойное лицо, что так удивило меня. Увидел его на пороге смерти и свершения. Свершения подвига. Маленького, незаметного для огромной страны, но, становившемся весомым вкупе с сотнями таких, сотнями тысяч таких вот капитанов, лейтенантов, простых солдат и сержантов. И теперь я понял, что лицо моё стало старше, понял потому, как упрямо сжались губы, напряглось лицо, пересекли морщины лоб.

- Эй, братья-славяне, - вдруг неожиданно резко, гаркнул я. - Вы бы письма домой написали, а то немцы попрут, - некогда станет. Времени не останется, нам же их всех перебить надобно…




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Исторический роман
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 6
Опубликовано: 12.05.2019 в 14:47
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1