МЕМОРИАЛ "ЛИРЫ БОСПОРА" Фалалей Поникаровский


МЕМОРИАЛ "ЛИРЫ БОСПОРА"   Фалалей Поникаровский
(1932 – 2011)
Фалалей Николаевич Поникаровский родился в 1932 г. в с. Опарино Северо-Двинского края (позднее - Кировская обл.). Окончил с отличием Горьковское речное училище и Горьковский инженерно - строительный институт, служил на Балтийском флоте, строил жилые дома на Кузбассе. С 1959 г. жил в Крыму, работал в Симферопольском и Керченском отделениях НИИ «Гипроград», в «Керчьметаллургстрое», в ЗАО «Аттик-строй». Автор технологического решения строительства монументов «Герои Аджимушкая» (пилонов) и эльтигенского «Паруса». На заслуженном отдыхе начал писать мемуары. В 2011 году жизнь Фалалаея Николаевича оборвалась…


КОЗЬЯ НОЖКА

Вы знаете, что такое конный двор? Нет, вы уже не знаете. В моём трёхлетнем детстве - это конюшня ОРСа (отдела рабочего снабжения Опаринского леспромхоза), в котором мой отец работал главным бухгалтером.

Так вот, во дворе этой конюшни на съёмной квартире жила наша семья. Конюшня была длинным, крепко срубленным сараем с односторонним коридором, из которого открывались (или закрывались?) стойла лихих рысаков, а скорее, - рабочих лошадок.

Над всей конюшней, под крышей, размещался сеновал, который всегда привлекал внимание нас, мальчишек, потому, что там было много сена и пространства, чтобы порезвиться и покувыркаться.

Насмотревшись на возчиков, которые всегда курили самокрутки, я вдруг понял, что это совсем несложно. Встретив утром своего дружка Валерку, я заявил, что умею курить, спичек вот только нет. Валерка тут же проявил активность и сказал, что спички достанет, то есть утащит у родителей. И вот вскоре, запасшись газетой и спичками, мы удобно устроились на сеновале среди охапок душистого сена и стали копировать действия возчиков. С большим трудом скрутив из кусочков газеты «козьи ножки», мы, сидя на сухом сене, подожгли их и стали усердно дуть в них. Мысль о том, что дым сначала надо вдыхать, а потом выдыхать из себя, не пришла в голову ни одному из нас. Дыма почему-то не было, зато снопы искр получались пышные. Они вылетали из трубок чудесными фейерверками и падали в сено.

За этим увлекательным занятием и застала нас моя мама. Успела она вовремя и пожар предотвратила. Трудно сказать, что она почувствовала при виде такой картины, но я тогда впервые узнал, где у меня задница.

ГИБЕЛЬ КОЛОКОЛЬНИ

Утром меня, пятилетнего белобрысого мальчишку, разбудила мать:

- Сынок, вставай, я блинов напекла.

Топилась русская печка, и мама, ловко орудуя длинным ухватом, складывала один за другим в стопку горячие румяные блины, хрустящие даже на вид. Как я понимаю теперь, умудрённый опытом долгой жизни, такие блины можно было испечь только в русской печи, где сковородка - на углях, а сверху блин подрумянивается от пламени, уходящего из чела в дымоход.

С непривычной скоростью умывшись, я уселся за стол. Вся прелесть русских блинов в том, что к ним подают в глиняных мисках горячее топлёное масло, мёд, сметану, топлёное молоко, иногда и бруснику с сахаром. Сложив блин вчетверо, окунай в любую миску и уплетай за обе щёки!

Не успел я как следует насытиться, а уж в комнату вбежал запыхавшийся Валерка, мой закадычный дружок. Едва переведя дыхание, он выпалил:

- Фалька, бежим скорей, там церковь ломают!

До цели было недалеко, и мы галопом вбежали на площадь.

Церковь стояла в центре посёлка и была, как я понимаю теперь, одним из шедевров деревянного зодчества нашего северного края. Срублена она была нашими умельцами-плотниками только с помощью топоров и без единого гвоздя. Это древнее правило передавалось из поколения в поколение, ибо только так обеспечивалась долговечность храмов. Дело в том, что возле гвоздя конденсируется влага, и дерево начинает гнить. И зубья пилы при пилении открывают клетки древесины для влаги, а топор их закрывает, как бы заклёпывая. Поэтому не применялись ни гвозди, ни пила.

К основному помещению церкви были пристроены два придела: пятистенный алтарь и четырёхстенный придел главного входа, над которым возвышалась высокая колокольня, увенчанная острым восьмигранным шпилем с позолоченным крестом. Эта церковь, единственная в посёлке с населением более трёх тысяч человек, была построена и освящена в 1899 году, в год окончания строительства железной дороги Вятка - Котлас. То есть в 1937 году, когда происходили описываемые события, это было совершенно крепкое, можно сказать, новое, сооружение. Наша церковь отличалась особой лёгкостью и устремлённостью к небу. Впечатление это создавалось крутыми шатровыми крышами над алтарём и центральным залом и стрелообразной колокольней. Теперь, побывав почти во всех музеях деревянного зодчества, я могу сказать, что наш поселковый храм был выдающимся памятником архитектуры Севера.

Итак, мы бежим босиком по деревянным тротуарам (а других в посёлке не было), Валерка впереди, я - за ним на дистанции, позволявшей не сломать пальцы ног о поднявшийся под Валеркиной тяжестью конец доски.

Добежали до центра села и увидели церковь.

С самого верха, от шпиля колокольни, тянулся вниз, провисая от собственной тяжести, толстенный трос. Трос был прикреплён к двум мощным тракторам «ЧТЗ», сцепленным «цугом». Трактора приглушенно урчали моторами на холостых оборотах. Это были единственные звуки, нарушавшие тишину. По контуру площади в полном безмолвии стояла неподвижно толпа народа.

Но нам, пятилетним мальчишкам, было мало дела до настроения и чувств толпы. Мы радовались, что попали на такое редкое зрелище, и с горящими глазами следили за каждым движением на площади. Прицепщики суетились возле троса, перекрикивались через работающие двигатели с трактористами, ухватившимися за рычаги.

Толпа угрюмо молчала (думаю, причина молчания было весомая - шёл 1937 год), неподвижность нарушали только суетливые пробежки таких мальчишек, как мы с Валеркой, старавшихся не пропустить малейших подробностей события. Наконец один из прицепщиков поднял руку и громко крикнул:

- Поехали!

Моторы взревели, трос натянулся, шпиль выгнулся, как удилище от нечаянно попавшейся здоровенной рыбины. И … оба трактора забуксовали, высоко поднимая гусеницами густую пыль. Но скребли они недолго. Над площадью неожиданно загремел тревожный набат - это беспорядочно, но очень громко зазвонили колокола вернувшейся в исходное положение колокольни: наклонившийся, было, шпиль стал распрямляться и тащить за собой оба трактора, безуспешно скребущихся гусеницами. Толпа возбудилась, но вслух своих чувств не выражала, на глазах у многих появились слёзы.

Трактора, взяв разбег, снова стали натягивать трос и сгибать шпиль колокольни, опять беспорядочно зазвонили колокола. И вновь, к нашему с Валеркой ликованию, трактора забуксовали. Трактора скребут землю, шпиль выпрямляется и снова, под гром колоколов, тянет их за собой.

И так повторялось пять раз. На шестой раз, когда трос натянулся, раздался страшный треск, и шпиль вместе с колокольней начал падать, сперва медленно, словно нехотя, потом всё быстрее и быстрее…

Поднимая пыль до неба, рухнули на землю обломки колокольни, шпиля и с ними колокола. В толпе раздались невольные сдавленные выкрики. А мы с Валеркой закричали «ура!» и, не дожидаясь, пока пыль рассеется, бросились поближе к обломкам - посмотреть.

Народ стал расходиться, переговариваясь вполголоса. Прицепщики смотали трос, трактористы с видом исполненного долга повели трактора в гараж.

Так почила колокольня. Обезглавленную церковь переделали в кинотеатр «Пионер», потом - в склад. А вскоре, по невыясненной причине, церковь сгорела…

Вспоминая эту историю, я не только горько сожалею, но и удивляюсь ловкости земляков, сумевших без всякого альпинистского снаряжения накинуть петлю из 40-миллиметрового троса на шпиль колокольни на высоте не менее тридцати метров.

Да, старые мастера строили храм на долгие годы, но власть не дала ей простоять и сорока лет. Кстати, в 2007 году в посёлке была построена новая церковь, очень красивая, на кирпичном цоколе, но и она сгорела. Не судьба…

ПИРОТЕХНИК

На дворе 1940-й год. Мне восемь лет. Американцы ещё не изобрели компьютер, и никакой возможности поиграть в звёздные войны мы, мальчишки, не имели. А уж очень хотелось, потому что насмотрелись уже киносборников о сражениях на Халхин-Голе и на Карельском перешейке. Правда, порох уже давно был изобретён, и мы кое-что знали о его свойствах. Хотя не знали, что его придумали китайцы, но этот факт нашего невежества был совершенно незначительной деталью и не мог помешать нам использовать порох в своих детских забавах.

Были мы с другом Васькой, как сказали бы сейчас, весьма продвинутыми мастерами. В отличие от соседских малолеток-дилетантов, мы заряжали свои «поджоги» порохом, а не набивали их спичечными головками. Так вот однажды мой старший брат, которому уже исполнилось пятнадцать, принёс большой кулёк пороха и, расфасовав его в маленькие бумажные конусовидные кулёчки, закопал их в огороде, оставив над землёй верхние края. Потом он осторожно поджигал эти торчащие бумажки и отбегал. Когда огонь доходил до пороха, происходил эффектный взрыв с клубами чёрного дыма и разлетающимися комьями земли.

Мы с Васькой с восхищением наблюдали за этими взрывами, завидуя старшему брату. На другой день, дождавшись ухода родителей на работу, я прибежал к другу и уговорил его достать порох из кованого сундука его отца-охотника. Сказано - сделано. Довольно скоро с помощью двух гвоздей подходящего размера мы открыли замок со звоном (раньше выпускались такие) и радостно извлекли оттуда килограммовую пачку чёрного пороха «Медведь», зачерпнули полный стакан, остальное вернули на место. Поразмыслив, решили не мелочиться, а взорвать весь добытый порох сразу.

Взяли газету и отправились на Васькин огород. День был ветреный, поэтому мы зашли на небольшой участок, огороженный высоким плотным забором с одной узкой дверью. Тут мы свернули из газеты хороший кулёк, высыпали в него порох и, по примеру брата, закопали в центре участка размером десять на десять метров. К этому времени в огородике собралось полдюжины наблюдателей - соседских ребятишек от четырёх до шести лет. Как главный инициатор акции, я опустился на колени и стал пытаться поджечь край кулька. Васька, тоже со спичками, в нетерпении метался за моей спиной. Ветер гасил спички, газета не загоралась, пришлось разгребать землю вокруг кулька. Смятые края нашего заряда стали распрямляться, да так что образовалась в бумаге узкая щель, через которую была видна поверхность пороха. Замечу: щель очень узкая, но её хватило, чтобы пролетела спичка, брошенная из-за моей спины Васькой. Взрыв!!!

Я увидел яркое оранжевое пламя и зажмурился. Меня обдало невыносимым жаром и отбросило на несколько метров. Вскочив, я затушил на себе горящие волосы и рубаху. Весь огородик был заполнен густым дымом, в котором метались дети в тщетных попытках найти выход. Ощущая страшную боль от ожога лица, оглушённый и почти слепой, я нащупал дверь в заборе и припустил через улицу домой. Всё это время я стоически молчал.

Забежав в дом, бросился к большому зеркалу и… увидел там страшное чудовище: всё лицо было чёрным от пороха и земли, а лопнувшие пузыри кожи висели красными лохмотьями. Лицо вспухло и напоминало палёную голову свиньи. Вот тут-то я и закричал, и заметался по комнате: страшно стало. Не помню, долго ли я метался, но тут вошёл мой двоюродный брат - десятиклассник и с удивлением спросил:

- Да кто это такой?

Узнать меня было совсем невозможно. Я пролепетал в ответ:

- Это я, Фалька.

Брат без промедления схватил меня за руку и почти бегом потащил в больницу за полтора километра от нашего дома. По дороге все встречные оторопело глазели на меня. В приёмном покое мне обмыли и обработали лицо и стали бинтовать с густой жёлтой мазью. Хотели закрыть и щёлки глаз, но я запротестовал, сказав, что вижу. Мне не поверили, устроили экзамен: какая мебель в комнате и во что одеты присутствующие? Убедившись, что я действительно вижу, оставили мне три щёлки: для глаз, ноздрей и рта.

Потом - полтора месяца в больнице весьма болезненных перевязок и два года в школе с кличкой Морковка. Хорошо, что зрение не пострадало. Бедные мои родители! Представляю их переживания, когда они увидели меня забинтованного, как египетская мумия. Мать приносила мне марлевые повязки и просила закрывать ими лицо. Поскольку в больнице зеркала не было, я их сбрасывал, не понимая, зачем мне закрывать. Зачем - я понял только после выписки, посмотрев дома в зеркало. Ужасная физиономия: между сплошными пятнами кровавых корост - тоненькая фиолетовая кожица, похожая на первый ледок, пронизанный узорами.

Так, кожа лица стала на восемь лет моложе меня, но пиротехнику я не бросил.

БОЕЦ

Шёл февраль 1945 года. Где-то, очень далеко, ещё шла война. Поскольку наш посёлок Опарино был причислен к сельской местности, всем его жителям полагалось платить государству натуральный налог: мясом, маслом, яйцами. Поэтому мои родители, несмотря на трудности с участками для сенокоса, держали корову. На зиму для одной коровы нужно 9 - 12 возов сена. Иной раз давали участок не ближе тридцати километров от дома.

В этот год наша Муська была яловой, и пришлось вести её на бойню. Телёнка не будет - налог платить нечем, а мясо надо сдать. Вот мы с мачехой Марией Максимовной повели нашу Муську в последний путь. Пока шли, моё детское воображение живо рисовало картину, как будет происходить убой коровы. Я представлял себе бойца: здоровенного бородатого дядю с тяжёлым молотом, которым он со всей силой оглушит корову.

Директором бойни во время войны был еврей, пожалуй, единственный еврей в Опарино. (Кстати, когда война закончилась, директор-еврей исчез). Когда мы зашли на бойню, бойца на месте не было. Он пошёл обедать, и пока мы его ждали, я всё пытался представить, какой он, этот боец, безжалостно убивающий домашний скот. Наконец сказали, что боец идёт.

Но в помещение вошла наша соседка Фаина Скородумова, красивая белокурая девушка с голубыми глазами. Она сказала:

- Ну, ведите свою Муську вот сюда.

Не удержавшись, я спросил:

- А боец скоро придёт?

- Какой ещё боец! Боец - это я, разве не понятно?

Я был ошеломлён! Фаина - это боец?! Но удивляться было некогда, надо дело делать. Подвели корову, Фаина протянула ей кусок хлеба, и корова доверчиво вытянула морду. На девушке был клеёнчатый фартук, перетянутый широким ремнём, за которым был заткнут короткий обоюдоострый нож с большой пластмассовой рукояткой. А рядом - ещё длинный узкий нож.

Фаина почесала Муську за ухом, вынула короткий нож левой рукой, навесила его над основанием черепа коровы и резко ударила ладонью правой руки по набалдашнику. Ноги коровы подкосились, и она с шумом упала на цементный пол. Зацепив тушу за задние ноги, боец подняла её специальным устройством и, перерезав длинным ножом горло, выпустила кровь.

Не прошло и получаса, как шкура, мясо и потроха были разложены перед нами.

Вот так я впервые увидел, как работает боец на бойне. Почему боец оказалась девушкой - тоже понятно: все мужчины были на фронте, а Фаине уже исполнилось восемнадцать, и её мобилизовали делать то, что нужно Родине. После войны это на рабочее место, как и положено, был поставлен мужчина. Тяжёлая это и жестокая работа. Но таково было военное время.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Быль
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 8
Опубликовано: 11.05.2019 в 20:37
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1