НАША ГОСТИНАЯ Николай Спиридонов


НАША ГОСТИНАЯ   Николай Спиридонов
Чикаго, США
Спиридонов Николай Алексеевич. Биохимик, молекулярный биолог, кандидат биологических наук. Родился в Ленинграде, вырос в Керчи, закончил биологический факультет Днепропетровского университета. Сотрудник Пущинского центра биологических исследований Российской Академии Наук. В настоящее время работает в Америке. Публиковался в «Керченских ведомостях», «Независимой газете», «Комсомольской правде», газете «Великая эпоха», журналах «Молодежь и фантастика» (Днепропетровск), «Вестник» (Балтимор), «Русский писатель» (Санкт-Петербург) и в сетевых электронных изданиях.


СВИДЕТЕЛЬ ИЗ ПОДЗЕМЕЛЬЯ

Однажды на большой перемене мой друг Вовка отозвал меня за угол школы, огляделся по сторонам, как заправский заговорщик, и раскрыл свой пузатый портфель.

- Зырь!

Из портфеля улыбался жёлтый в матовых отблесках человеческий череп.

- Ух ты! Где достал?

Вовка рассказал, что череп ему дал Серёга, который получил его от Шиманчика, а тот от своего приятеля, который нашёл череп в аджимушкайских каменоломнях. Поначалу каждому хотелось заполучить этот роскошный пиратский атрибут из романов Стивенсона. Но держать его дома было страшновато, к тому же возникали проблемы с родителями. И череп переходил из рук в руки, нигде не задерживаясь.

- Хочешь, отдам тебе? - предложил Вовка, - Матушка ругается. Говорит, уноси откуда принёс, чтобы в доме его не было.

Аджимушкайские каменоломни находятся в окрестностях города Керчи. Неподалеку жила моя бабушка, и я хорошо знал это место. Сухая холмистая крымская степь там сминается ложбинами, проседает котловинами. Среди выгоревшей от солнца жёлтой травы и серых каменных глыб, покрытых цветными пятнами лишайников, чернеют провалы и наклонные ходы, ведущие под землю. Раньше там добывали строительный камень. Дядя Володя говорит, что это отложения морских ракушек, поэтому он так и называется - ракушечник. Когда-то, давным-давно, на месте степи было море, и в нём жили ракушки. А потом, говорит дядя Володя, дно моря поднялось и стало сушей, и теперь мы здесь живём. Трудно в это поверить, но если поковырять камень, он крошится, и видно, что он действительно состоит из кусочков ребристых раковинок.

Вся старая Керчь, центр города, белые домики пригородов и окрестных поселков выстроены из этого камня. Но сейчас в Аджимушкае камень больше не берут. Когда дядя Коля строил свой новый дом на посёлке рядом со старым бабушкиным домиком, ему привозили грузовиком ещё не просохший ракушечник из новых каменоломен. Местные жители рассказывали о подземельях страшные истории, родители не разрешали нам ходить в катакомбы, но мы всё равно убегали туда играть в войну.

На первом ярусе каменоломен заблудиться трудно. Во многих местах в подземелье через провалы и узкие лазы пробивается свет. А на втором ярусе холодно и глухо. Там жутко. Сырая известковая крошка скрипит под ногами, и бесконечные разветвления одинаковых коридоров пляшут в луче фонаря. Подземные ходы тянутся на много километров, и если погаснет фонарик, тебе уже не выбраться на поверхность. На самом нижнем, третьем ярусе добывали песчаник, плотный и прочный камень, из которого построены лучшие городские здания. Отчаянные старшие ребята пробирались туда и находили патроны и ржавые винтовки без прикладов, которые съела подземная сырость. Во время войны наши дрались в Аджимушкае с немцами. Вот он откуда, этот череп. Интересно, наш он или немецкий?

Мама только охнула, когда я принёс его домой. Я вымыл череп с мылом, оттёр щёткой потёки глины, и он заблестел жёлтой костью. Череп казался страшным только на первый взгляд. При ближайшем рассмотрении удивляло его сложное и целесообразное устройство. Теменные, лобные и височные кости, плотно сшитые извилистыми швами, смыкались высоким куполом. Глазные впадины выложены изнутри гладкой костью, и тонкая перегородка разделяла впадину носа. А снизу он был покрыт симметричными буграми и выступами, изрыт вмятинами и гладкими протоками нервов и сосудов. Пустой и гулкий, с тёмным проёмом для спинного мозга, он походил на огромную раковину экзотического моллюска, покинутую хозяином. Единственным изъяном были зубы, бурые от въевшегося никотина, с чёрными дырами кариеса.

Он поселился в моей тумбочке. Там было много сомнительного добра: пятнистые обломки гранита, блестящие кусочки слюды и кварца, кораблики, вырезанные из пенопластовых рыбацких поплавков, рыболовные крючки и лески, позеленевшие пулемётные гильзы, зазубренные осколки авиабомб и алюминиевая ложка с фашистской свастикой.

О прошедшей через город войне напоминали бетонные коробки немецких дотов на Митридате, скелет старой аглофабрики, иссечённые осколками стены домов. И инвалиды. Слово «ветеран» не было в ходу по отношению к этим несчастным человеческим обломкам страшной войны. Сколько их было на керченском рынке и окрестных улочках в шестидесятые годы! У железных, выкрашенных зелёной краской ворот рынка сидел увечный гармонист, выложив перед собой засаленную кепку для подаяния, и выводил хриплым надрывным голосом под переливы ладов:

                                        Хмелел солдат, слеза катилась,
                                        Слеза несбывшихся надежд,
                                        И на груди его светилась
                                        Медаль за город Будапешт...

Горлопаны и матерщинники, до черноты прожаренные крымским солнцем, они задирались у пивного ларька, дремали в рябой тени акаций, и приторговывали на рынке всякой хозяйственной мелочью - шпингалетами, дверными ручками, гвоздями и шурупами. Кто без руки, но всё же на своих двоих, а кто на костылях. Безногие ездили на самодельных деревянных тележках, посаженных вместо колёс на шарикоподшипники, отталкиваясь от земли деревянными чурбаками. Отец знал их всех. Если мы шли через рынок и у отца были деньги, он обязательно доставал рубль и давал кому-нибудь из калек.

- Лёня, зачем ты это делаешь? Он ведь всё пропьёт, - говорила в таких случаях мама. Голос её звучал напряжённо. Денег в семье постоянно не хватало.

Как много их было на керченском рынке шестидесятых, как незаметно и скоро исчезли они к семидесятым годам, переселившись на окрестные кладбища.

Шло время, и содержимое моей тумбочки менялось. Появлялись и исчезали пластилиновые солдатики, самодельные машинки на резиновом ходу, самострелы, самолёты и парашюты, магниты, окаменевшие кости древних китов, увеличительные стёкла, из которых мастерились микроскопы и подзорные трубы, а потом провода, паяльник, конденсаторы, диоды и транзисторы. И только череп проживал там постоянно. Когда родителей не было поблизости, я доставал его, ставил на стол и думал об этом человеке. Став постарше, я уже понимал что это череп нашего, советского солдата. Но у меня даже и мысли не возникало о том, что его можно вернуть во мрак, холод и сырость подземелий, в которых погиб тот человек. Он стал частью моего мира, свидетелем недавней истории земли, на которой я жил.

Когда я учился в средней школе, мне довелось повстречать живого защитника каменоломен. Через двадцать лет после окончания войны в каменоломнях открыли музей. Вышла статья в местной газете, и пионерская организация пригласила аджимушкайца на школьное собрание. Он не походил на других ветеранов. Те, что приходили к нам раньше, были в отутюженных офицерских формах с орденами и медалями, со звёздами на золотых погонах. Громкоголосые и напористые, они говорили об артподготовках, стремительных бросках, форсировании водных преград, о преодолении упорного сопротивления противника и овладевании населёнными пунктами. А этот сутулый дядька в поношенной гражданской одежде ничего не рассказывал. Он молча сидел перед классом и глядел на нас, пока пионервожатая разливалась о героизме и преданности защитников Родины. А после собрания я услышал в школьном коридоре обрывок разговора учителей, относившийся к нашему аджимушкайцу: «...один из шести, оставшихся в живых...».

Прошло немало лет, пока я вполне осознал, кем был наш тогдашний странный гость. И тогда мне стали понятны причины его молчания. Он был одним из советских солдат, попавших в окружение на керченском полуострове в мае 1942 года. Несколько тысяч человек, отрезанные от переправы на кавказский берег, спустились в каменоломни, чтобы продолжать борьбу. Отступавшие части ушли под землю без достаточных запасов воды, еды, медикаментов и боеприпасов. Почти для всех каменоломни стали братской могилой. Когда после пяти месяцев боёв немцы взяли каменоломни, они захватили в плен горстку вымотанных и истощённых бойцов. Один из этих солдат, переживший подземную осаду и немецкий концлагерь, пришел к нам на классный час через двадцать с лишним лет после окончания войны. Прошедший через ад, о чем он мог рассказать детям?

Потом я окончил школу и поступил в университет. А в 1973 году Указом Президиума Верховного Совета СССР Керчи было присвоено звание города-героя. И тогда началось. По городу развесили плакаты, лозунги и транспаранты. В новопостроенный аджимушкайский мемориальный комплекс автобусами повезли экскурсантов. Организовывались торжественные собрания и митинги, замелькали статьи в местных газетах, зазвучали по радио песни и стихи московских поэтов:

                                 Кто всхлипывает тут? Слеза мужская
                                 Здесь может прозвучать кощунством. Встать!
                                 Страна велит нам почести воздать
                                 Великим мертвецам Аджимушкая!

Моя бедная терпеливая мама много раз просила отнести его на кладбище. Но я почему-то считал, что он не принадлежит сухой и рыжей от окислов железа керченской глине. Закончив университет, я уехал работать в Россию, и там похоронил его в зелёном подмосковном лесу. И мне показалось, что он с облегчением лег в тёмную густую землю под корнями ясеня. Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего, идеже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная.

МИШАЛ
                                                                        Pamäti Michala Maco

Однажды ясным летним утром я возвращался со службы. Душа моя цвела и пела, а тело шагало в тени старых деревьев по улице Володарского, по растрескавшимся тротуарам Первой Московской, через площадь Ленина, мимо центрального универмага, украшенного кумачовыми транспарантами «Партия - ум, честь и совесть нашей эпохи» и «Решения XXVI съезда КПСС - в жизнь!», и дальше по улице Революции к колхозному рынку. И там, уже на подходе к автобусной остановке, меня догнал и остановил молодой мужчина.

- Подождите! Вы идете из церкви?

Надо родиться и вырасти в Советском Союзе, чтобы понять, какое смятение вызвал этот вопрос, заданный незнакомцем на улице провинциального русского города на рубеже восьмидесятых годов. В его открытом лице и прямом взгляде ясных серых глаз мне почудилось что-то комсомольское. Позже я осознал, что это был взгляд человека, убеждённого в правильности своей жизненной позиции. Но в тот момент проскочила мысль, что вот уже и начинаются мои неприятности.

Однако всё оказалось иначе. Молодой человек назвался Мишалом, словаком из Братиславы, приехавшим в подмосковный институт для совместной работы. Будучи католиком и выполняя свой религиозный долг, он провёз через границу две дюжины Библий, которые хотел передать православным братьям в России. Мы подружились за время его долгой командировки. Мишала живо интересовало всё относящееся к православию, и я с удовольствием выступал в роли гида.

В стотысячном Серпухове действовала единственная церковь. Мне было стыдно перед Мишалом за храмы, лишённые крестов и переоборудованные под склады и подсобки производственных предприятий, с куполами, поросшими лебедой и мелкими берёзками.

Высоцкому монастырю повезло больше других провинциальных исторических обителей. Монастырь был заброшен. Его опустошённые церкви с осыпающимися фресками зияли проёмами вынесенных дверей и выбитых окон, но кое-где виднелись следы вялых реставрационных работ. По разрушающейся стене мы забрались на крышу Успенского собора, под самые купола. За монастырскими стенами раскинулись окраины провинциального Серпухова, а на западе виднелась светло-голубая Ока и заокские деревни на высоком правом берегу в кипах далёких деревьев. Тёплый ветер нёс запахи летнего луга, шалфея, полыни и таволги, и казалось, мало что изменилось здесь с прошлого века.

В московских соборах, древних как сама история России и превращённых советской властью в музеи, со стен глядели шестикрылые серафимы, а в бывшем Андрониковом монастыре выставлялись на обозрение публике иконы, как картины в модной галерее. В поясе Садового кольца скрывались старые московские улицы, расчерченные сталью трамвайных рельсов и затянутые паутиной троллейбусных проводов, и в конце каждой виднелись купола. Мы побывали в приветливой и весёлой единоверческой церкви, а из Покровского старообрядческого собора нас прогнали ругливые старухи в белых платочках и длинных тёмных платьях до пят. Этот закрытый церковный мир был ортогонален миру стареющего социализма, властвовавшему за окованными чёрным железом дубовыми дверями собора. Ему не было дела до штурмующих небо сталинских высоток и надменных серых фасадов административных зданий, обрамляющих просторы московских площадей и проспектов.

Уезжая в Чехословакию, Мишал сказал: «Я хочу пригласить тебя в Братиславу. Хочу, чтобы ты увидел мою страну». Через месяц пришло приглашение. Я заполнил анкеты, собрал подписи всемогущей партийно-административной тройки, без одобрения которой ничего не совершалось, сдал бумаги в ОВИР, и через три месяца получил пахнущий коленкором новенький красный загранпаспорт с чехословацкой визой.

Поезд на Братиславу отправлялся с Белорусского вокзала. Двое суток он шёл через поля и перелески России, болотистые белорусские леса, распаханные украинские степи, пологие и лесистые Карпатские горы, с протяжным воем проскакивал мелкие станции и ненадолго задерживался в городах. Чем ближе к границе, тем чаще встречались группы солдат на перронах, платформы с военной техникой под тёмно-зелёным брезентом, армейские грузовики в защитном камуфляже на железнодорожных переездах. С каждой новой остановкой пассажиров оставалось все меньше. На пограничной станции Чоп в вагон вошли пограничник с автоматом и двое таможенников.

- Предъявите ваши документы.

Пограничник перелистал паспорт, цепким взглядом прошёлся по мне, по паспортной фотографии.

- Где ваши вещи? Откройте рюкзак.

Таможенник перерыл содержимое моего рюкзака, открыл нижние багажные отделения, перевернул матрасы на верхних полках, заглянул в верхнее багажное отделение и перешёл в следующее купе. Вдоль состава пошла команда наружного досмотра. Проверяли вагонные ящики, что-то простукивали, гремели под днищами вагонов. Поезд простоял в Чопе пять часов. На перрон никого не выпускали. Граница давила. Немногочисленные пассажиры, в основном возвращающиеся домой словаки, лежали на полках, отвернувшись к стене. Слово "чоп" означает деревянную пробку, затыкающую винную бочку. Возможно, вино российского духа еще не перебродило, не дозрело, и потому станция Чоп закрывает границу, думалось мне. Но когда-нибудь это изменится.

Наконец, поезд тронулся и медленно потянулся к границе. Проплыли ряды колючей проволоки на советской стороне, голая перепаханная земля нейтральной полосы, показались домики и деревца Словакии, и через несколько минут поезд прибыл на станцию Черна над Тисой. Там словацкие пограничники безразлично проставили въездные штампы в паспорта пассажиров, и поезд пошел дальше, на Кошице и Братиславу.

Братислава встретила меня звоном трамваев, шелестом листвы старых деревьев, блеском стекла, прозеленью куполов и шпилей костёлов. Я познакомился с католическим семейством Мишала и его друзьями. С утра я отправлялся бродить по брусчатым улочкам Старого Города, в Братиславский Замок или в музеи.

Мишал редко сопровождал меня. Он работал над диссертацией, строил свой дом, руководил церковным ансамблем и писал музыку. В нём не было набожности, его вера была сердечной и одновременно рассудочной, и церковью для него были не церковные здания, а прихожане, священники и Причастие, которое есть Христос. Таким же был его друг, молодой католический священник, спортсмен и любитель рок-музыки, игравший в футбол со своими прихожанами.

Меня восхищало, как свободно и открыто они исповедовали свою веру. «Мы сами раздвигаем границы нашей свободы», объяснил Мишал. И рассказал, как их церковный ансамбль пробивался из социалистической Чехословакии на зарубежные гастроли, как их песни транслировало радио Ватикана, вызывая раздражение социалистических властей. «Мы выступали в Риме перед Папой. И знаешь, произошло маленькое чудо. У меня была бородавка, вот на этом пальце. А после выступления она исчезла».

От Мишала я узнал, что в Братиславе есть православная церковь, посещаемая русскими белоэмигрантами. Мне хотелось увидеть этих загадочных людей, победу над которыми страна ежегодно отмечала ноябрьским военным парадом и всенародным застольем. Церковь оказалась небольшой, почти без окон, с оштукатуренными и выбеленными стенами, тихой и сумрачной. К службе неторопливо собирались немногочисленные прихожане: старики с прямыми спинами, старушки в шляпках, люди средних лет, их дети и внуки. Они негромко переговаривались на старомодном, почти литературном русском языке, на каком не говорили в Союзе, зажигали белые парафиновые свечи, которые и горели и пахли не так, как восковые российские.

Нечто трудноуловимое отличало их от моих советских соотечественников. Удивляли спокойствие, сдержанная свобода их манер и отсутствие готовности дать отпор, столь характерной для советских людей.

- Кто вы, молодой человек? - спросил меня прихожанин преклонных лет со следами военной выправки и благожелательным, почти безмятежным выражением лица.

Было очевидно, что посторонние редко заглядывали в этот храм. Я коротко рассказал о себе.

- Очень хорошо, что вы пришли к Богу.

Интерес ко мне пропал. Прихожане заговорили о России, как вероятно говорили о ней все долгие годы эмиграции. А потом вышел старый священник, и зазвучали древние слова и распевы на старославянском, небесном языке русского православия.

Среди прочих достопримечательностей Словакии путеводитель описывал Девинский замок на берегу Дуная. Я добрался до Девина на автобусе, но дорога к замку была перекрыта оградой с металлическими воротами. Тогда я направился к Дунаю и скоро упёрся в ряды колючей проволоки, протянутые вдоль высокого словацкого берега. Это была граница социалистического лагеря. Неизвестно откуда появился пограничник и потребовал документы. Забрав мой паспорт, он отошёл к ближайшему столбу и вынул из укреплённого на нём металлического ящика телефонную трубку. Из-за поворота дороги вышел второй пограничник, остановился неподалёку и внимательно наблюдал за мной.

Телефонные переговоры с невидимым начальством длились долго. Я разглядывал мир капитализма за Дунаем. Пологий австрийский берег был совсем рядом и никем не охранялся. Там среди полей стояли белые фермерские домики, пыхтя, ползал трактор. Наконец мне вернули паспорт и велели покинуть пограничную зону.

Когда я упомянул об этом случае словацким друзьям, мне сообщили что до войны из Братиславы в Вену ходил трамвай, и словаки ездили по воскресеньям в венскую оперу. Вспомнили о немецкой оккупации, о советском вторжении шестьдесят восьмого года, о танках на улицах, арестах и массовом бегстве на Запад через открытую австрийскую границу. В этих рассказах звучала благодарность русским солдатам за освобождение от немцев и негодование людей, вынуждаемых неодолимыми историческими обстоятельствами подчиняться чужим порядкам, обращенное через меня к России. И позже мне слышались те же обертоны в разговорах с немцами в Восточной Германии, придавленной советским социализмом.

За время, проведённое в Чехословакии, я успел полюбить Братиславу и зелёную аграрную Словакию, побывал в провинциальной Нитре и в чопорном Брно, в Моравии и Чехии. Я благодарен этой стране за первые прикосновения ностальгии, за приобщение к живой истории Европы, к духу католицизма и протестантства, соткавшим культуру Запада.

В Праге, в тысячелетнем сердце страны, на холме над мягким изгибом неспешной Влтавы, в окружении красных крыш Градчан и крепостных стен, вздымается тёмный утёс собора Святого Вита. Там живут и дышат средние века. Под арками возвышенных сводов спят коронованные изваяния на гробницах древних властителей края, облачённые в каменные латы и мантии. Мраморные мечи берегут их покой. И хочется верить, что так будет всегда.

Вечером перед моим возвращением в Союз Мишал выложил на стол полтора десятка разноформатных томиков Библии.

- Вот всё, что смог достать на русском языке.

- Куда это можно спрятать?

- Не надо прятать. Просто положи в рюкзак.

Я представил себе, как прохожу с этим багажом таможенный досмотр в Чопе и мне стало не по себе.

- Ничего, - сказал Мишал, почувствовав мои сомнения, - Мы немного помолимся, и всё будет в порядке.

В поезде я перепаковал рюкзак, сложил книги на дно, прикрыл одеждой, а сверху положил пару детективов Чандлера, купленных в Братиславе. В купе вошел словацкий таможенник.

- Здравствуйте. Предъявите ваш паспорт. Откройте рюкзак. Что это такое?

Внутри у меня похолодело. В руках у таможенника были детективы. Я объяснил происхождение книг.

- Мне надо посоветоваться с начальником.

Он ушёл, унося Чандлера, а я малодушно перепрятал Библии из рюкзака на верхнюю полку под матрас. Возвратившись, таможенник вернул мне книги и паспорт. Я с дрожью ожидал досмотра на советской стороне границы. Положение было безвыходным. Я вёз контрабанду религиозной литературы в страну победившего атеизма, прекрасно понимая возможные последствия этого поступка.

Пересекая границу, я чувствовал, как погружаюсь в привычную плотную среду, как внутрь могучей гигантской мышцы. Расслабленная, она лениво принимала меня, но в любой момент могла пробудиться и раздавить, как мошку. Живя в Союзе, я не осознавал её существования, как не чувствуешь работы здорового сердца и не осознаешь присутствия воздуха, которым дышишь. Мишал был прав: прятать книги было бессмысленно. Можно было только молиться. Именно так и проникали в Союз редкие томики Священного Писания. И в Чопе на этот раз меня почему-то не досматривали. Таможенники деловито перетряхивали чемоданы и сумки словацкой семьи, моих соседей по купе.

К удивлению, привезённые книги разошлись нескоро. Издания Гедеоновых Братьев в русском синодальном переводе отторгались советской средой. Некоторые православные отказывались от «заграничной» Библии из патриотических побуждений, другие опасались держать дома религиозную литературу. Немногие доверенные друзья, кому я рискнул рассказать о происхождении книг, смотрели на меня как на ненормального. И даже мой диссидентствующий приятель, восходящая звезда советской генетики, прокомментировал рассказ о контрабанде просто и кратко: «ну, ты дурак».

Промчались годы, пролетели в заботах о насущном хлебе, о выживании семьи в этом новом жёстком мире, занятом борьбой за деньги, власть и влияние. Промелькнули в сумасшедшей лихорадке перестройки, локальных войн и терактов, в чехарде политических клоунад. Был расформирован Советский Союз, а Чехия и Словакия стали отдельными государствами в составе объединённой Европы. Многое переменилось в России. Новые власти осознали ценность религии, и православная церковь превратилась из гонимой в торжествующую. Восстановлены монастыри, отреставрированы старые и построены новые храмы. Религиозная литература свободно продаётся в церковных лавках и книжных магазинах, службы транслируются по центральному телевидению, священники ездят на иномарках, и странно даже вспоминать, что ещё недавно им запрещали выходить в рясе за пределы церковного двора.

Прошло больше четверти века со времени моей встречи с Мишалом. Я улетал из подмосковного Шереметьева в Мюнхен, а оттуда в Вашингтон. До отправления рейса оставалось полтора часа. Я шёл по новому терминалу шереметьевского аэропорта, блещущему богатством и брызжущему жизнью, в густой толпе туристов и бизнесменов. Здесь и там стояли прозрачные пластиковые кубы для церковных пожертвований с золотыми православными крестами на боках и узкой щелью в верхней грани, куда улетающие в дальние страны могли опустить не нужные им больше рубли.

Я шёл сквозь блеск зеркальных витрин, хрусталя, серебра, хрома и золота, сквозь ароматы капуччино, эспрессо, шоколада и коньяка, сквозь волны запахов русской, украинской, китайской и таиландской кухни. Вокруг, в ожидании посадки на международные рейсы, самозабвенно шоппились, выпивали и закусывали мои соотечественники и заморские гости. В конце непомерного коммерческого пассажа широкий коридор обезлюдел. И там я увидел вывеску «Часовня», выведенную славянской вязью. За приоткрытой дверью проникновенный голос иерея возглашал благоговейно и торжественно:

- Яко подобает Тебе всякая слава, честь и поклонение, Отцу и Сыну и Святому Духу, ныне и присно и во веки веков.

- Благословен еси, Господи, - отзывались женские голоса, - Благослови, душе моя Господа, и вся внутренняя моя Имя святое Его.

Я отворил дверь и вошёл. В просторном помещении часовни не было ни души. Иконы сияли золотыми окладами в свете люминесцентных ламп, под ними едва заметно теплились лампады. Лазерный проигрыватель высококачественно воспроизводил запись Божественной Литургии. Акустические колонки и полупроводниковые платы, изготовленные на автоматизированных заводах и оживляемые электричеством, славили Бога, подобно молитвенным колёсам тибетских лам, вращаемым водой и небесным ветром.

АЛЬПЫ

Там небо встретилось с землей,
И белой шалью ледяной,
Сиреневым и синим снегом
Вершины гор укрыло небо.

Так вдохновенно и мятежно
Усилье страстное земли,
И ризы снежные так нежно
На скалы тёмные легли,

Что кажется, не льды и скалы
Громадой тяжкою стоят,
А призрачные великаны
В прозрачном воздухе парят.

По ним взбираются леса
По кручам прямо в небеса,
Где воздух разрежён и сух,
Где солнце и свободы дух.

А там, где сходятся теснины,
Есть городок на дне долины.
И в нём готический собор
Отобразил дерзанье гор.

Взмывают каменные арки,
Взлетает в небо тонкий шпиль.
Над алтарём луч солнца яркий
Расплавил золотую пыль.

Такие простота и милость,
Такой немереный покой,
Как будто небо отворилось
И льется тишина рекой.

Высок и узок мир соборный,
Но в нём простор раскрылся горный,
В котором много сотен лет
Сияет негасимый свет.

* * *
                              В. В. В.

Проста наука умиранья.
Но в мире тайны выше нет,
Чем негасимый горний свет,
Несущий грозовое знанье,

Что в час последний нам дано.
И прорастает мыслью в небо,
И жаждет стать Небесным Хлебом
Земное смертное зерно.

Освобождённый дух взлетает,
Оставив отгоревший прах,
Забыв мученья, боль и страх,
И в дивной вечности истает.

* * *
А. Г. С.

С тобою встретимся мы вновь
Где миг единый вечно длится,
Где вместо времени - любовь.
Там все написаны страницы,
Там речь прозрачна, мысль чиста,
И снова белизна листа
Стремится в простоте родиться.

С тобою встретимся мы там,
От полноты даров откуда
В сей мир приходят дети к нам,
И слава, благодать и чудо
Грядут за ними по пятам.

Мы там увидимся опять,
Куда взлетают легче тени.
Туда никак не дошагать
По здешним каменным ступеням.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Разное ~ Философия
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 18
Опубликовано: 10.05.2019 в 20:49
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1