ПРОЗА Римма Полуянова


ПРОЗА   Римма Полуянова
Полуянова Римма Павловна родилась на севере России. В Керчи работала в филармонии и в детских учреждениях музработником. Публиковалась в альманахе «Лира Боспора».


ЧТО ПОСЕЕШЬ…
                                                                                          "Ты женщина, и этим ты права"
                                                                                                                     (Валерий Брюсов)

Из зала суда они вышли вместе. Она, как всегда, прямая и строгая, шла немного впереди, - он, ссутулившись, брёл позади, тяжело волоча ноги. Весь вид его, обиженный и несчастный, вызывал у прохожих чувство жалости, заставлял людей оборачиваться и провожать взглядом эту странную пару.

За всю дорогу они не сказали друг другу ни слова, и только дома, взяв в руки заранее собранный чемодан, он не выдержал и спросил прерывающимся сиплым голосом:

- Зачем ты устроила этот суд? Могли бы и так договориться по-хорошему, а деньги я платил бы тебе без всякого суда.

- Мне не надо, - равнодушно сказала она. - Двадцать пять лет жила без твоих денег, проживу и сейчас. Спасибо государству нашему, помогло. Вот ему и вернёшь всё, что задолжал.
С тем он и уехал обратно в Сибирь, откуда так неожиданно вернулся два месяца назад.
Наконец, она осталась одна. Одиночество было привычно и не страшило её так, как присутствие человека, давно ставшего чужим.

Анна открыла форточку, чтобы совсем выветрился запах табака, и принялась готовить немудрёный ужин. Руки, привыкшие к такой работе, делали своё дело быстро и аккуратно.
Вымыв посуду после еды и смахнув со стола крошки, она села на кровать, застланную стареньким голубым покрывалом. И так легко, так спокойно стало на душе, даже не верилось, что несколько часов тому назад ей пришлось поволноваться, рассказывая на суде историю своей нелёгкой жизни.

А рассказывать было что…

Анна Ильинична горестно вздохнула, вспомнив пугающие слова: "Встать! Суд идёт!".
Потом повесила платок на спинку стула и, не раздеваясь, прилегла на кровати.
Ей снова вспомнилось, как она прощалась с мужем. Не сегодня, а двадцать пять лет назад, поздним вечером 21 июня 1941 года.

Николай работал паровозным машинистом и уходил в свой очередной рейс. Она собрала ему тормозок с едой, и они присели на табурете в коридоре.

- Ну, пора, - сказал Николай. Он обнял её сильными руками и так, в обнимку, они вышли из дома.

- Анюта, береги детей и вот этого малыша, - он погладил её по большому животу, - я вас всех очень люблю.

- Я тоже тебя люблю, буду ждать. Счастливо тебе. Ну, с Богом.

Начиналась белая ночь. Воздух, напоённый запахом цветущей сирени, был чист и свеж, потому дышалось легко и свободно.

Анна проводила мужа до калитки, поцеловала в тёплую, чисто выбритую щёку и долго стояла, провожая взглядом высокую фигуру мужа.

Дойдя до поворота, он обернулся и прощально взмахнул рукой. Она тоже помахала ему и вернулась в дом. Подошла к детям, укрыла Юрика одеялом, сползшим на пол, ласково погладила белёсые головки дочек-двойняшек и легла в постель. Долго не могла заснуть, прислушиваясь к сильным толчкам в животе.

«Ну, футболист растёт, так пинается», - думала она, засыпая.

Не знала тогда Анна, что прощание с мужем затянется на четверть века.

… Ильинична встала, расчесала гребёнкой волосы, седые, но всё ещё густые и длинные, постояла в задумчивости, а потом разобрала постель и легла.

Запоздало вспомнила, что не закрыла дверь на задвижку, но вставать не хотелось. Надоедливо зудел комар, залетевший в открытую форточку. Вокруг люстры роились ночные мотыльки, наталкиваясь друг на друга, обжигаясь о горячие лампочки. Они падали прямо в плафоны, а на смену им летели другие и кружились в смертельном танце.

«Плафоны бы помыть надо, ишь ведь, сколько мошкары набралось. Раньше-то была всего одна лампочка, так вздумалось Саньке громоздину этакую подарить, мороки с ней», - ворчливо сказала она и устало закрыла глаза.

Снова вспомнился Ильиничне солнечный воскресный день и голос Молотова, рвущийся из чёрной тарелки репродуктора.

Война! Одно это слово вызвало в душе Анны страшную тревогу за мужа, за детей, и эта тревога, эта боль билась в её груди трепещущим чёрным крылом, не давая покоя ни днём, ни ночью.

Городок их стоял на финской границе, и вскоре был объявлен приказ об эвакуации населения. Жалко, ох, как жалко было покидать родной дом и добро, нажитое с таким трудом. Да и много ли возьмёшь с собой, когда на руках трое ребятишек. Анна собрала узел и чемодан с пожитками, посидела на пороге, прощаясь с домом, и побрела на вокзал в толпе таких же заплаканных женщин, стариков и детей.

Эшелон тронулся, и сердце сжалось от боли. Что ждёт их впереди? К горлу подступил нервный комок, который она никак не могла проглотить и оттого кашляла, задыхаясь и вытирая платком слёзы.

Поезд стремительно набирал ход, тревожно стучали колёса: «туда, туда, туда». Проносились мимо станции и полустанки, поля и белые берёзовые рощи.

Фашистские самолёты налетели неожиданно. Паровоз резко остановился. С полок посыпались сумки, баулы, чемоданы. У выхода из вагона столпились люди, всем хотелось скорей выбежать из вагона и спрятаться, зарыться в землю от пикирующих, воющих самолётов. Люди метались по зелёному лугу, на котором негде было укрыться. Многие бежали к темнеющему перелеску, но самолёты стали буквально гоняться за людьми. Анна с детьми упала сразу за насыпью. Она прикрыла их своим телом и чувствовала, как дрожит земля.

Горели вагоны. Крики людей, жуткий вой пикирующих «Юнкерсов», оглушительные взрывы - всё это слилось в один ужасный гул, от которого лопались барабанные перепонки.

Но вот налёт закончился, и самолёты с чёрными крестами улетели. На земле остались убитые, а живые отряхивались от земли и, пошатываясь, шли к уцелевшим вагонам. Анна поднялась, радуясь, что смерть пощадила их на этот раз. Дети испуганно жались к ней и со страхом смотрели на небо, ставшее снова голубым и чистым.

Горящие вагоны уже отцепили, железнодорожники и медики, ехавшие в этом поезде, несли раненых. Женщины звали детей и торопливо взбирались в вагоны, чтобы хоть как-то в них устроиться. Наконец поезд тронулся.

Анна больше всего боялась теперь за детей. Ей всё казалось, что она потеряет их, если оставит хоть на минутку. Боялась ходить за кипятком. Боялась отпускать и сынишку, хотя другие мальчишки бегали с чайником за водой и он каждый раз просился с ними.

Утром над поездом снова появился немецкий самолёт. Завывая, он пронёсся над вагонами и по крыше, будто градины, застучали пули. Поезд остановился, и снова люди стали выскакивать из вагонов, они бежали и падали, многие так и оставались лежать, уткнувшись лицом в тёплую землю.

Анна неловко спрыгнула с подножки и тут же упала возле вагона, скорчившись от боли. Детей подхватила какая-то женщина и вместе с ними скатилась с насыпи. Анна никак не могла подняться, глухо стонала, обхватив руками живот, не обращая внимания на фонтанчики земли, вспоротой пулями. Самолёт ушёл вправо, сделал разворот и снова пронёсся над составом, строча из пулемётов.

К счастью, он скоро улетел, оставив дымящиеся вагоны и неподвижных людей на траве, которые никогда уже не увидят ни этого неба, ни зелёного луга, ни тоненьких берёзок, печально склонивших ветви к истерзанной земле.

Анна стала звать детей, и они подбежали к ней, громко плача. Подошли женщины, подсадили ребят на ступеньки вагона, помогли Анне подняться и уложили её на полку. Кто-то побежал в соседний вагон, звать медсестру. Анна едва сдерживала крик, боль накатывала редкими волнами и долго не отпускала её.

Медсестра, пожилая женщина с добрым усталым лицом, отправила детей в соседнее купе, попросила женщин подержать простыню и захлопотала возле роженицы. Роды были преждевременны, протекали тяжело, сказывались и пережитые волнения, и необычная обстановка. Но вот ребёнок закричал робко, неуверенно, и умолк, будто чувствуя, что не вовремя появился на свет. Медсестра завернула его в полотенце, положила возле Анны и сказала:

- Ну, вот и хорошо, вот и ладно, здоровья вам и сыночку, - и, управившись, ушла в свой вагон.

Ослабевшая, заплаканная Анна прижимала к груди маленький комочек со сморщенным личиком. Он тихонько плакал, вздрагивая худеньким тельцем, сучил ножками и кулачками с мягкими синими ноготками. Анна со страхом смотрела на него, вспоминая, что всего несколько дней назад считала его рождение великим счастьем. А сейчас она не знала, как уберечь маленького человечка в это страшное время.

А поезд шёл всё дальше от войны. И опять торопливо стучали колёса: «Ту-да, ту-да, ту-да». Самолёты больше не появлялись, и жизнь людей понемногу налаживалась.

Ребёнок, хотя и был слаб, всё же хватал крошечным ротиком грудь, да вот беда - молока не было, и он слабел с каждым днём. Соседка по вагону дала Анне бутылочку с соской, но молока невозможно было купить, а водичка только пучила животик, и ребёнок постоянно кричал. Через двое суток он умер, Анна так и не успела дать ему имя.

На одной маленькой станции, где поезд стоял почти полдня, Анна похоронила сына на местном кладбище на угоре среди высоких сосен, розовеющих в лучах заходящего солнца. Долго сидела она с притихшими ребятишками возле песчаного холмика, а потом набрала горсть жёлтой сыпучей землицы и завязала её в носовой платок.

И снова дорога, и снова бессонные ночи и тяжёлые думы в переполненном душном вагоне.
Но вот пришёл день, когда поезд остановился на небольшой уральской станции. Не верилось, что закончилась, наконец, эта, казавшаяся бесконечной, дорога.
Слава Богу, позади остался пронзительный свист падающих бомб, зловещие чёрные кресты на крыльях самолётов, мёртвые женщины и дети на побуревшей от крови траве. Анна верила, что за всех погибших мирных людей Красная Армия отомстит и обязательно прогонит фашистских извергов с родной земли. Иначе и быть не могло.

А им надо было устраиваться на новом месте. Анну с детьми определили на квартиру к тёте
Даше, нестарой ещё, одинокой женщине. Она жила в маленьком домике недалеко от станции.

- Вот здесь и жить будете. Располагайтесь, - приветливо встретила их тётя Даша и распахнула дверь комнаты.

- Тут мама моя жила, царствие ей небесное. Схоронила прошлой зимой. Места не много, но, думаю, вам хватит. Да и мне с вами веселей будет.

Так началась их жизнь на Урале в эвакуации. Тётя Даша работала на стройке и привела туда Анну, учила её нехитрому ремеслу штукатура-маляра, а ребят устроили в детский садик. Сначала они работали в одной смене. Но потом решили, что лучше работать в разных бригадах, чтобы справляться с домашними делами и присматривать за ребятами, когда они болели и не могли ходить в садик.

Работая от темна до темна, Анна думала, что в жизни ей везёт на хороших людей. Сколько она встретила их на своём пути! Взять хотя бы ту медсестру в вагоне, попутчиц, помогавших в дороге, тётю Дашу, с которой они делили и радость, и горе.

Ребятишки тоже полюбили её, называли бабой Дашей, а чаще просто бабулей. А она смеялась:
- Вот какая я богатая, сразу троих внучат получила. Вы мои лапушки, сладкие мои.
Всё складывалось удачно, но сердце болело о Николае, о судьбе которого Анна ничего не знала.

И всё же первая уральская зима была самой трудной для Анны. Утром вставала чуть свет и возвращалась в темень, когда в домах загорались тусклые огоньки керосиновых ламп.

Ещё труднее стало, когда заболела тётя Даша. С утра надо было и печь растопить, и кушать сварить, и в доме убрать, детей в садик отвезти и вечером забрать. Работы хватало. А как трудно было привыкнуть к уральским морозам! Сколько раз оттирала она снегом побелевшие щёки и нос, сколько слёз пролила, когда полоскала бельё в проруби! Это было настоящим мучением! Прорубь была со всех сторон огорожена ёлочками, чтобы ветер не мог пробраться сквозь зелёные пушистые ветки. Бельё полоскали, стоя на коленях за ледяным барьером. Руки нестерпимо ломило от обжигающе холодной воды, аж дух захватывало, и на глаза сами собой наворачивались слёзы. Мокрые рукава фуфайки мгновенно схватывало морозом, и они покрывались ледяной коркой. Пальцы сводило и выворачивало от холода. Что только ни делала Анна, чтобы согреть руки. Она совала их под мышки, дышала на них, держала в карманах. С трудом натягивала рукавицы и даже приплясывала, стараясь согреться. Хотелось просто выть от боли, да стыдно было перед женщинами, которые рядом с ней полоскали бельё и, подумать только, весело переговаривались, смеялись и даже шутили.

Анна думала, что ей никогда не привыкнуть к ледяной воде, но за три уральские зимы научилась, как они, неторопливо выполаскивать по две корзины белья, а потом на санках везла домой и развешивала во дворе, чтобы оно выморозилось. И запах этого белья запомнила и полюбила на всю жизнь.

Время шло. От мужа так ничего и не было, но в сорок третьем году пришло извещение, что он пропал без вести. И всё же, в глубине души жила надежда, что Коля вернётся, только надо ждать, очень ждать. Как-то в газете она прочитала стихотворение Симонова «Жди меня», вырезала его и всё время носила в сумочке. Оно помогало жить и верить, стойко переносить все тяготы военного времени.

Когда закончилась война, Анна решила поехать в Керчь, где жила сестра матери и давно приглашала её в Крым, к Чёрному морю. Простившись с тётей Дашей, Анна с детьми поехала в далёкий южный город.

Профессия штукатура очень пригодилась ей. Город был сильно разрушен, надо было его восстанавливать. И она строила дома, школы, детские сады. Дети ходили в школу, хорошо учились, ей приятно было слышать похвалы учителей на родительских собраниях.

В работе и заботах Анна и не заметила, как выросли дети. Юра после окончания института остался работать в Москве, Любаша с мужем-пограничником уехала на Курилы, Саня окончила строительное училище и пришла работать к ней на стройку.

Сама она так и не вышла больше замуж. Так свыклась с одиночеством, что мысли о замужестве даже не приходили ей в голову.

Любила свою уютную квартирку в финском домике, небольшой палисадник с сиренью, розами, нарциссами. Анна полюбила землю, работа на ней доставляла огромное удовольствие, сажала помидоры и огурцы, перец, баклажаны, лук. А как приятно было собрать первую клубнику и накормить внучат клубникой со сливками или сметанкой.

Когда вышла на пенсию, стала подрабатывать сторожем в детском саду, как она говорила - на гостинцы внучатам. Старалась содержать в порядке дом, каждую весну белила его, красила забор и любовалась цветами в палисаднике.

Так было до того памятного весеннего дня, когда она в очередной раз белила Санькин дом к майским праздникам. Свой-то уже давно побелила, надо было дочке помочь.

Стоя на лесенке, привычно водила кистью по тёплой шершавой стене дома и размышляла о том, какая ранняя нынче весна, и миндаль уже давно отцвёл, солнышко совсем по-летнему светит. На грядках всё зеленеет, на чеснок любо-дорого смотреть, да и редиска уже хорошо поднялась. Занятая своими мыслями, не заметила, как к дому подошёл мужчина в сером плаще и шляпе.

- Мама, - позвала её дочь, - тут тебя спрашивают.

- Ну, чего ещё, - недовольно сказала Анна и стала слезать с лесенки. Вытерев тряпкой руки и на ходу поправляя платок, неторопливо пошла к калитке. Мужчина был незнаком ей, хотя фигура его явно кого-то напоминала. Да нет, она впервые видит одутловатое лицо в склеротических жилках, кустистые брови над серыми, будто выцветшими глазами.

Ильинична безразлично взглянула на старый потёртый чемодан, стоявший у ног мужчины, и спросила:

- Что Вам нужно?

- Анюта, не узнаёшь? - хрипло спросил он и снял шляпу, обнажив голову с редкими седыми волосами. Его пальцы дрожали, и оттого казалось, что шляпа в его руке тоже подрагивает.
Услышав давно позабытое имя, которым когда-то называл её муж, она насторожилась и внимательно взглянула на мужчину.

- Николай, ты? Откуда? - только и смогла спросить она.

Страшная усталость вдруг навалилась на неё, ноги подкашивались, и она чуть не упала, но,
облокотившись на калитку, выпрямилась и окинула взглядом так изменившегося мужа. И столько муки было в наполненных слезами глазах, что Николай, не выдержав её взгляда, опустил голову.

Дочь недоумённо смотрела на них, и тогда мать тихо сказала:

- Это твой отец, Саня. Ну, что ж, пойдёмте в дом.

Словно в тумане, слушала она сбивчивый рассказ Николая о той, последней поездке, о боях и ранении, после которого был списан подчистую. Говорил, что долго искал их, но найти не смог, думал, что все погибли. Тогда он уехал в Сибирь с женщиной, которая ухаживала за ним в госпитале и, можно сказать, спасла от смерти.

Анна Ильинична уже успокоилась и молча, не перебивая, слушала Николая. Наконец, усмехнувшись, тихо сказала:

- Как же ты, мил человек, искал нас, когда наш адрес у всей твоей родни был, и переписывались мы с ними долго. Да и они-то про тебя тоже ничего не знали, думали, что пропал ты в каком-нибудь лагере. А ты, оказывается, жил себе, поживал, и не думал о том, как я с тремя ребятами мыкалась всю войну. Нет, не искал ты нас, не искал.

Николай ещё ниже опустил голову:

- Можешь мне не верить, но я действительно искал вас.

- Да, слишком долго искал, - вздохнула она. - Уж и дети выросли за это время, внуков мне нарожали, вон по двору бегают сорванцы. И не знали дети, что отец их жив-здоров, семью себе новую завёл.

- Какая семья! Да, жил я с ней, дом у неё в Сибири большой, спасла она меня тогда, вот и жил. Хоть и хорошо материально жили, а детей не было. А ты говоришь, семья.

- Так чего ж ты приехал, если жили хорошо?

- Да болеть я стал часто, работать уже не могу, а ей деньги подавай. Она ведь моложе меня, зачем я ей больной нужен! Прости меня, Анюта!

- Значит, ей не нужен, про меня вспомнил. Там нажился, теперь сюда жить приехал. Сразу разыскать не мог, а теперь нашёл. Ни одного письма за столько лет не написал, не поинтересовался, как нам живётся. Ну, так вот какое моё слово будет, - твёрдо сказала она.

- Одна я привыкла жить. Сама со всем справилась, а ты нам чужой человек, так что, уезжай туда, откуда приехал.

Николай поднял голову:

- Ты что, Анюта. Мы ведь с тобой законные муж и жена. Не гони меня. Дай хоть насмотреться на вас!

- Та, значит, не законная, с которой двадцать пять лет прожил? - насмешливо спросила она.

- Давай, забирай свой чемодан, уходи.
Дочка не встревала в их разговор. Она никак не могла поверить, что этот старый, с трясущимися руками дядька, её отец. Она видела, как тяжело матери разговаривать с ним, как часто она рукой поглаживает грудь, значит, сердце хватает. Саня подошла к шкафу, достала пузырёк с валерьянкой, накапала в стаканчик.

- На, мама, выпей, успокойся, - но мать отвела её руку с лекарством и продолжала:

- Ты говоришь, прости. Нет, не прощаю я тебя, но и зла не держу. За столько лет разлуки мы стали чужими, так что, уходи.

Николай вскочил и, схватив её за руку, торопливо заговорил:

- Я знаю, Анна, что виноват перед тобой и детьми и нет мне прощения. Но пойми, идти мне некуда, не гони меня, пожалуйста.

Анна вырвала руку и отошла к окну. И тут дочка не выдержала:

- Да, ладно, мама. У меня места много, пусть поживёт, что ж ему стразу уезжать.

- Как хочешь, - устало сказала Ильинична и, не прощаясь, ушла домой.

Так и остался Николай в доме дочери, хотя больше старался находиться у Анны. Дочь никак не называла его, и он очень этим тяготился.

Вначале он старался держаться, вёл себя тихо, спокойно, пытался чем-то помочь, но постепенно стал входить в тот образ жизни, который вёл до приезда к ним. Стал крепко пить, а в пьяном виде был буйным и злобным.

Однажды совсем не пошёл к дочери, а уснул прямо за столом, да так и остался жить у Анны. Жизнь её превратилась в настоящий кошмар. Войдя в раж, Николай стучал по столу кулаком, требуя денег на водку. Хуже того, начал оскорблять её, высказывать свои подозрения в её неверности. Анне было обидно и больно слушать его упрёки, но оправдываться ей перед ним было не в чем, потому она просто уходила из дома. А Николай, не стесняясь, стал приводить собутыльников, пил с ними, буянил, иногда дело доходило до драки, а потом плакал и жаловался на свою судьбу. Вот, мол, дожил до седых волос, а никому не нужен, ни жене, ни детям. И с пьяным упорством твердил:

- Ты, Анна, моя жена, и никуда от меня не денешься. И не надейся избавиться от меня.
В комнате стоял удушливый запах чеснока и перегара, сизым облаком поднимался табачный дым. Окурки валялись не только на полу, но и в тарелках. Ильинична брезгливо собирала их в мусорное ведро, испытывая чувство отвращения к человеку, которого когда-то очень любила. Уговоры не помогали. Однажды даже пришлось звать милицию, чтобы урезонить разбушевавшегося «квартиранта». Так называла его Ильинична. Теперь она всё чаще жила у дочери.

Саня несколько раз уговаривала отца бросить пить и приставать к матери. Тогда он становился тихим, покладистым, просил прощения и давал клятвенные обещания "завязать". Но через день-два всё начиналось сначала.

Потеряв терпение, Анна Ильинична обратилась в суд. Адвокат внимательно её выслушал и помог написать заявление на развод.

Вот и пришлось на суде рассказывать горькую правду о своей жизни, о человеке, который в самые трудные годы предал её и детей, а теперь возвратился и требует к себе внимания, заботы, хотя давно потерял человеческий облик.

Суд развёл их и принудил взыскать с Николая в пользу государства сумму, которую оно выплатило на содержание его детей.

Видно, не зря в народе говорят: «Что посеешь, то и пожнёшь».

… Анна Ильинична встала, закрыла дверь на задвижку, радуясь, что кончился, наконец, этот мучительный день и она снова одна в своей чистой уютной квартире, из которой ещё не выветрился до конца табачный запах.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 6
Опубликовано: 07.05.2019 в 15:23
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1