КРАЕВЕДЕНИЕ, ПУБЛИЦИСТИКА Ада Токарева


КРАЕВЕДЕНИЕ, ПУБЛИЦИСТИКА   Ада Токарева
НЕВЫДУМАННЫЕ ИСТОРИИ

ОТЕЦ И СЫН. 1936 ГОД

Я продолжаю писать «о детях нашего двора», как они постепенно взрослеют, у них меняются отношения друг к другу.

Шёл 1936 год, а ещё в 1932 - 33 г.г. был построен в конце бульвара комплекс домов с социалистическим направлением. Там жили семьи «красных партизан», командиров-краснофлотцев и городских служащих. И среди детей во дворе шла борьба, кто кого себе подчинит. И, конечно, верх одержали дети «красных партизан», они были свободолюбивые, самостоятельные, упрямые, эти дети степей и полей, соблазняли детей своим независимым характером, а главное, рогатками, которые очень быстро могли сделать и подарить. А в то время рогатка - это мечта была всех мальчишек. И только один из всех детей - девятилетний Борис уговаривал ребят не стрелять по воробьям, кошкам и собакам, но «дети степей» его обозвали «маменькиным сынком». И он один стал защищать животных, воробьёв: подталкивал ребят, когда они целились в животных, или просто выхватывал рогатку, стараясь её поломать. А на него набрасывалась толпа ребят, давали ему тумаков, и он шёл домой со слезами на глазах. Один раз его Вовка - малыш - спросил: почему он дерётся со всеми мальчишками? И он сказал: «Я защищаю птиц и животных от злых мальчишек, которые их обижают». И стал говорить о том, что животных и птиц обижать нельзя, они людям пользу приносят, и начал рассказывать и показывать картинки в книгах. И почувствовал, что нашёл благодатную почву, - если он будет этих детей воспитывать, читать им рассказы, сказки о животных, они не будут обижать потом животных и птиц. А дети-малыши его очень внимательно слушали.

И вот, на дворе шёл 1936 год, малыши стали старше на три года, они очень любили Бориса, и даже родители, когда дети не слушались, капризничали дома, грозили рассказать Борису, и тогда мальчишка становился послушным.

Старшие дети повзрослели, многие забросили рогатки, у них появились другие интересы. Одному из парней родители купили гитару, и они всей гурьбой учились играть на ней. У кого-то получалось, у кого-то нет, но все были дружны, и Бориса от себя не отталкивали, они его уважали за то, что он терпеливо продолжал воспитывать малышей.

Малыши тоже к ним тянулись, хотели быть около старших детей, но те гнали их от себя, так как часто они пели песни и частушки не для ушей родителей и малышей. Ребята чувствовали ответственность за малышей, но ещё и сами не были взрослыми и, хоть словами, могли поозорничать. Борис стал часто к ним подходить, но малыши его ревновали и тянули к себе, им хотелось, чтоб Борис был только их, и отвлекали его от старших ребят.

Малыши чувствовали, как отдаляется Борис от них, и они по каждому пустяку бежали к нему, им не хотелось, чтоб Борис их бросил. Этого у него и в мыслях не было, но он понял, что им надо учиться самостоятельности, учиться самим играть в подвижные игры. Он задумался, как их приучить играть самостоятельно, и придумал: выучил с малышами считалки и сказал: «Сами выбирайте считалкой ведущего и играйте по правилам, а я буду вашим судьёй, буду следить, кто играет честно, а кто нет. Игры все вы знаете, начинайте играть самостоятельно». Детям это понравилось, и постепенно малыши начали играть самостоятельно. Малыши сдружились, особенно Вова Астанин, Вова Серебряков и Коля Токарев, а также они в свою компанию взяли Сидорифа, хоть он был младше их на два года, они любили его опекать, чувствую себя старшими для него.
А вот Вова Гречишкин был на два года старше малышей и, увидев, что Борис стал меньше времени уделять малышам, решил взять их под своё покровительство. Предложил пострелять из рогаток. Колька первый схватился за рогатку, но тут подошёл Борис и, чтоб не отбирать рогатку, предложил стрелять из неё в цель, и тут же её нарисовал на земле круги и камешки сложил в виде пирамидки. Детям это понравилось. «Стрелять по очереди, стойте друг за другом и не вздумайте стрелять по птичкам, кошкам и собакам. Если кто их обидит, ко мне близко не подходите - не прощу», - сказал Борис. И у Вовы Гречишкина не получилось завоевать авторитет у малышей.

Во дворе была только одна неприятность, старшие внимания на это не обращали: двор их был проходной, с улицы Войкова через двор можно было пройти к калитке, которая выходила на пляж. И повадился ходить через их двор на пляж мальчишка зловредный, живущий на противоположной стороне улицы Войкова (ныне Айвазовского) в частном доме, ему лень было огибать наш двор, чтоб пройти к пляжу по улице Морской. Ну, шёл бы спокойно по двору, никто бы ему слова не сказал. Но он шёл, озираясь: кому бы тумака дать, подзатыльника, ножку подставить бегущему малышу - он был старше малышей на два года и выше их на голову, и, видимо, наслаждался своей непобедимостью. И малые от его обид плакали, так как подзатыльники, щелчки, щипки, им раздаваемые, очень болючие были.

Как-то раз Колька выходит из дома с большим, через весь каравай, ломтем хлеба, намазанным маслом сливочным и посыпанным сахаром: мать знала, что один есть не будет, а сейчас сбегутся малыши и быстро сообща съедят этот хлеб. Видит он Сидорифа плачущего, предлагает ему хлеба и замечает у него на лбу огромное красное пятно, а тот злой мальчишка уже выходит из калитки на пляж. А вчера этот мальчишка подставил бегущему Кольке подножку, и тот упал, разбив коленки. Колька кричит: «Сорок!» и, услышав его, мальчишки гурьбой бегут на клич и быстро, с удовольствием, все поедают вынесенный им хлеб. А потом Колька предлагает: «Давайте мы накажем этого мальчишку. Одному не справиться, а если все вместе нападём: кто за ухо, кто за волосы, за шею - он от нас получит так, что больше не будет нас обижать».

Все жалели Сидорифа, он был сиротой, мама его умерла при родах, жил он со старым отцом и старшим братом, который был Вторым секретарём в горкоме партии, всегда занят, и за Серёжей или Сидорифом по-татарски, смотрела их соседка по площадке, у неё своих детей на было и она свою любовь ему отдала. Была у Сидорифа и сестра лет 5 - 6, её старший брат отдал в детдом, она приходила домой по воскресеньям, и если выпадало свободное воскресенье у брата - у них в доме был праздник, который не проходил без участия соседки Марии.

Итак, малыши договорились: кто первым увидит злого мальчишку, будет громко кричать: «Эге-ге-гей!»: свистеть они ещё не умели. И вот показался мальчишка, как всегда не шёл спокойно, а поглядывал по сторонам: кого бы задеть, а ребята спрятались за кустики, и вот, Колька выходит на дорожку, и обрадовался мальчишка в предвкушении, что сейчас с ним расправится. Но Колька как закричит: «Эге-ге-гей!» и хвать мальчишку за уши сильно, и малыши бегут, кто за волосы, кто за щёки щипает, а Сидориф изловчился и за ногу укусил. Кое-как вырвался из плена мальчишка и с рёвом убежал с нашего двора, а малыши кричали ему вслед: «Попробуй ещё прийти и обидеть нас, мы ещё не так тебя проучим!»

Всё это наблюдали старшие ребята, сидящие на скамейке и на столе под большой раскидистой шелковицей. Они до сих пор ещё любили полазить по шелковице, её поедая с удовольствием, но сейчас они были с гитарой, и были поражены этим клубком детских мордашек, которые яростно теребили мальчишку. «Борис, это что, это ты научил их драться?» - «Нет, это они свою инициативу проявили», - и поспешил к своим малышам. «Вы что это устроили драку?» - «Да, а он нас всех обижает, но только поодиночке, вон, у Сидорифа лоб до сих пор красный от его щелчков, а мне вчера подставил ножку, я с разбега упал, вон, коленки разбил, до сих пор болят». И старшие подошли, стали говорить, что драться нельзя, а Колька посмотрел на них и сказал: - «Если вы будете нас обижать, мы и вам спуску не дадим», - и убежал от старших детей.

Вот и вечер, мать заставляет Колю мыть ноги, но он их так помыл, что все его болячки - и на коленках, и на пальцах, остались грязными. Мать схватила мыло, губку и быстро начала их отмывать, а Колька кричит, мать молча промокнула коленки, пальцы ног и приложила к ним отвар ромашки, а отец говорит: «Ну, что ты, - девочка, - так плакать? Ребята - это мужики будущие, они не плачут». Коля тоже уже не плакал, он обнял мать левой рукой за шею, уткнулся носиком в её щёку, а правой рукой отмахивался от отца: ему не нравилось, что отец сравнивал его с девчонкой. Но вот он и правой рукой обнял мать и ровно, спокойно засопел, Клавдия смеётся: «Да он уже спит! Хватит его воспитывать, он тебя уже не слышит», - и понесла сына в спальню, в кровать. Положила, а он и руки раскинул, лёг на спину, спит, а щёки, как яблоки, розовеют. И стоят над ним отец и мать, любуясь своим сыном.

Леонтий говорит: «Вспомни, каким он родился «заморышем», а сколько месяцев он провёл в больнице…». Клавдия кивнула: «Я до сих пор помню, как врачи сказали, что они всё, что можно, сделали, он не жилец на этом свете, и я шла по Аджимушкаю, слёзы лились из глаз, несла своего сына домой умирать: руки, ноги болтаются, голову шея не держит… и встречаю бабушку-травницу. «Что ты так плачешь-убиваешься?» - «Да вот, из больницы иду, несу сына домой умирать». - «А ну-ка, поставь его на землю». - «Да у него сил нет, он не может стоять!». - «А ты поддержи за бока». И начала бабка оглаживать Кольку по голове и по туловищу, что-то шептать. А потом сказала: - «Каждый день на утренней зорьке собирай дикую петрушку, а на закате запаривай её и сажай сына своего в эту кадушку, желательно по шею, на десять - пятнадцать минут каждый день десять дней, а потом через день». Так Клавдия и делала, вместе с дочкой Тамарой по утрам ходили собирать дикую петрушку, а вечером запаривала её и сына в кадушку сажала. И начал он спать спокойно, с аппетитом есть, встал на ноги, только ноги у него были кривые, как ухват, удивительно, как он бегал, не заплетаясь в своих ногах. Это было два - три года назад, а сейчас скажи кому-нибудь, каким он был «рахитом», никто и не поверит.

«Ты знаешь, Клавдия, я шёл с работы сегодня, а меня остановили ребята во дворе и рассказали, как наш Колька организовал «трёпку» соседскому мальчишке с улицы. Объединил всех малышей на эту проказу. Да, чувствуется в нём кровь Токарей бунтарская, я тоже был атаманом в детстве у наших мальчишек в Аджимушкае. Мы были грозой садов, бахчей и огородов, а когда подросли, с раннего утра пешком уходили на море и возвращались к ночи. И была у нас одна девчонка в нашей ватаге, я ей сам имя дал. Как-то бежал по улице, мне было лет шесть, и столкнулся с тётей Дуней, ткнулся головой прямо в её огромный живот, она меня схватила за руку, а я спрашиваю: «Тётя Дуня, ты что, семечко арбузное проглотила и у тебя в животе вырос арбуз?». Она засмеялась и говорит: «Приходи ко мне в гости с мамой через несколько дней, увидишь, что за «арбуз» будет у меня». И пошли мы с мамой через несколько дней в гости, и показали мне девочку маленькую, как будто кукла, но живая, и сказали, что ей имя надо придумать, я тут же выпалил: «Катя!», так и осталась она Катей. Я к ним бегал играть с Катей, когда она ползать начала, а потом ходить и бегать. Она всегда была рада меня видеть и, увидев, смеялась, она меня назвала Лев, видимо ей трудно было звать меня Лёнькой, так, с её подачи, и прозвали меня Лёвкой Токарем в Аджимушкае.

Когда Катюша подросла, она бегала за мной и за моей ватагой мальчишек. Один раз, перелезая через ограду, повисла на своей юбке, мальчишки засмеялись, она кинулась с ними драться, а я им не разрешил давать сдачи, сказав, что она же девчонка. А на следующий день Катя пришла в штанах, рубахе и картузе своего брата, волосы запрятала под картуз. Так и бегала с нами лет до тринадцати. А потом, на Пасху как-то было, все идут в церковь, и мы с ребятами, а в стороне стоят девчата и щелкают семечки, и среди них стоит одна дивчина, как будто знакомая, и в то же время незнакомая. Я на неё загляделся и споткнулся, и тут же услышал смех Катюши, и вот, кончилось наше детство, влюбился я в неё. А то раньше не замечал, что она девочка, а была она просто товарищем по играм и набегам на сады и огороды односельчан. Мы считали, что чужие яблоки, морковь, горох вкуснее у соседа, чем дома, а родители посмеивались, глядя на нас: они тоже когда-то были молодыми и тоже считали, что у соседа вкуснее, и вспоминали свою молодость.

Уже готовились к свадьбе, да наши отцы повздорили из-за земли, которую ещё пра-пра-прадед мой распахал за околицей Аджимушкая, и стали непримиримыми врагами. Катюшу отдали за сына рыбака на побережье Азовского моря, а я загулял, да так, что отец меня в пьяном виде оженил на старой деве где-то в глубинке. Протрезвев, я оттуда сбежал и пешком пришёл в Керчь, неделю жил около базара, поднося тяжёлые сумки с провизией к дому барыням, платили, кто пять копеек, а кто и больше, можно было жить и угол снимать, а полицмейстерша даже подкармливала. Как-то раз прочитал я на тумбе для объявлений, что набирают ребят в мореходку в Севастополь, попросил помощи у полицмейстерши, и сам полицмейстер помог оформить документы, и я уехал в Севастополь, выучился на рулевого, и взяли меня на линкор «Принцесса Мария», служба там мне очень нравилась, но его прямо в бухте взорвали, и кто как мог, спасались от уходящего на дно линкора. Мы с товарищем Костей уплыли в рыбацкую бухту, где жили рабочие».

Там они познакомились с большевистским кружком, оттуда их отправили на верфи города Николаева, где друзья работали и обучали рабочих грамоте, а потом - гражданская война, носились по степям на тачанке с пулемётом, пока Леонтия не ранило в ногу, в колено, с тех пор он ходил с тросточкой, прихрамывая.

Так, перед кроваткой сына, он впервые рассказал всю жизнь свою прошлую, о которой молчал 13 лет. Клавдия была поражена и ещё больше полюбила своего мужа.

ГОД 1937. СМЕРТЬ ОТЦА

С каждым годом наш двор на Соляной становился всё дружнее и дружнее. Соседи сдружились, ходили друг к другу в гости. Вот и семья Токаревых подружилась с семьёй Астаниных, те жили на втором этаже, как раз над квартирой Токаревых. Отец Николая постучит тросточкой своей по карнизу, и тут же Астанины прибегут. Между прочим, Леонтия, отца Коли, любили все соседи, особенно женщины. Зимой собирались на кухне у Токаревых, а кухни были огромные, и коридоры. Посмотрите сталинские дома, ещё существующие в Керчи. Сидя на кухне, лузгая семечки, слушали жуткие прибаутки, всякие истории из бурной молодости Леонтия, и ахали, а Леонтий смеялся и говорил, обращаясь к матери Коли: «Правда, Клавочка!», а она отмахивалась и смеялась тоже.
Я уже писала, что все соседи были дружны, а управдом следил, чтобы каждое утро в «Ленинской комнате» были свежие газеты, журналы для детей и взрослых. И эта комната пользовалась большим успехом у взрослых, юношей и детей. Она была одна на все три дома. Почему у них были каждый день свежие газеты? там же были и шашки, шахматы? Да потому, что управдом, насчитывая квартплату, дополнил строчку: «за корреспонденцию», несколько копеек. Для семьи эти копейки ничего не значили, а вместе, с трёх домов, получались - газеты, журналы, шашки и шахматы, и уже думали покупать бильярд. А для женщин были в подвалах сделаны русские печи и длинные столы, где они стряпали и пекли пироги и пирожки, ватрушки. Женщины заранее договаривались с дворником, чтобы он растопил печи. Подвалы тянулись по всему дому и были разделены на две части, во второй части подвала были плиты с чанами, где грелась вода для стирки, были выварки, корыта, стиральные доски, то есть, там была прачечная. Бельё сушили летом около сараев, а зимой на чердаке. Как видите, всё было предусмотрено в этих сталинских домах. Только одно замечу, они все были с печным отоплением. А когда началась война, эти подвалы стали бомбоубежищами.

В конце мая Леонтий Токарев шёл с работы домой, неся чугунные санки, а полозья на них были сделаны стальные. Во дворе его встретили соседи: «Заготавливаешь коней на зиму?» - «Да вот, решили организовать производство в цехе для потребностей населения: делать санки, чугунки, оградки, казанки разных размеров. Вот и Кольке санки сделали, пускай года три - четыре покатается на санках, а то всё на фанерке катается».

«Леонтий, выходи, в шахматы сразимся!» - «Да нет, меня что-то морозит, , знобит и голова раскалывается, пойду полежу».

… И он больше не встал. На следующее утро его, с высокой температурой, в полубредовом состоянии, забрала скорая. Перед майскими праздниками у него было много работы: готовили флаги, транспаранты, принимали в партию и в кандидаты в партию передовиков производства и так далее, а он уже в то время болел гриппом и перенёс его на ногах. В то время не было заместителей, каждый делал свою работу и за неё отчитывался, отвечая за свою работой головой. И вот сейчас он получил осложнение, в больнице боролись за его здоровье, но безуспешно. И привезли его домой умирать.

Леонтий сказал жене: «Выдели мне чашку, тарелку, ложку, и чтоб дети к моей посуде не дотрагивались, каждое утро и вечер проветривай квартиру и в мою комнату, ко мне детей не допускай». Он помнил своего старшего сына, который умер от туберкулёза, и знал, что у него - то же самое, если не хуже.

С конца июня по двору поползли слухи, что объявились в стране «враги народа», удивлялись: как это их до сих пор не могли обнаружить? Но вот в нашем дворе, как гром среди ясного неба, прошёл слух, что ночью всю семью прокурора города увезли в Симферополь, квартиру опечатали, и никто не мог поверить, что он - «враг народа». Больше их никто не видел. Это мы сейчас знаем, как расстреливали мужей, жён сажали в ГУЛАГ, а детей - по разным детдомам.
Не прошло недели, как в квартире прокурора поселился мужик с семьёй - женой и дочкой, одногодкой Коли. И вся мебель, вещи им достались. И начал этот мужик ходить по двору, знакомиться со всеми соседями, втираться к ним в доверие, прислушиваться к разговорам, спрашивать, кто где живёт, работает. Люди его сторонились: «Чужак!» Начальник тюрьмы стал угрюмым, молчаливым, старался пройти побыстрее, боясь вопросов соседей. Начальник НКВД - тоже, поздоровавшись, спешил молча пройти. Как-то задал ему вопрос сосед, он сказал: «Меньше будешь знать - дольше будешь жить». Но вот ему посыпались анонимки и на наш двор. Он верил своим соседям, и все анонимки старался уничтожить, сжигал их и по ветру развеивал пепел из окна под вечер. Но знал, что скоро и ему придётся отвечать и арестовывать людей, и становился всё мрачнее. Как-то раз, придя платить за квартиру, управдому сказал: «Пожалуйста, предупреди всех людей во дворе, чтоб они лишних разговоров не вели вблизи чужака». Он не мог сказать, что на их двор сыплются анонимки. Вот из Симферополя приехали и забрали Астанина, начальника всех садов и парков Керчи, некоторых старых активистов, «красных партизан» и лейтенантов военно-морского флота. Двор погрузился в тревожную тишину, ожидая: кого следующего заберут. Больше не слышалось смеха детского, игры на гитаре: отцов позабирали, сделав «врагами народа». Люди угрюмо шагали, проходя мимо друг друга, только здоровались и поскорее уходили по квартирам. Старшие дети «врагов народа» искали работу, чтобы помочь матерям кормить семью, а маленьких детей начали обижать девяти-десятилетние, и Борис Гиталов снова встаёт на защиту детей, говоря, что дети не виноваты, что их родители «враги народа». Но вот и за отцом Бориса пришли, и он понял, что это неправда, не мог отец его быть «врагом народа».

Обычно Колька вставал ранним утром. Когда отец уходил на работу, он бежал на улицу. А сейчас отец болел, к нему его не пускали, дети ещё в это время спали, а Колька сам, один уходил в степь, благо она рядом начиналась, только пройти частные дома Мочаловских, Усовых и Левченко.
Как-то раз поймал ужа и домой идёт, а навстречу по лестнице спускается девочка новая, она ему нравилась, и он решил подарить ей своего ужика. Он ей молча протягивает его, думает, что она заинтересуется им, а она, увидев змею, закричала и побежала вверх по лестнице домой. Колька удивился, что она испугалась маленького ужика, и пошёл с ним на берег моря на камни. Там, через дом, собирались строить летний кинотеатр, навезли камня, начали рыть котлован, а потом всё затихло. Говорили, что начальство проворовалось, их посадили, а камни так и остались лежать грудой. Сюда приходили играть ребята со всех близлежащих домов, а Коля ещё в прошлом году сюда натаскал ящериц разной расцветки, они размножились, и их бывало столько на камнях, грелись на солнышке, когда ребят не было.

Сел Коля на камни и разговаривал со своим ужиком: «Эта девочка бестолковая тебя со змеёй сравнила, а ты хороший и не кусаешь, и не жалишь». Он чуть ослабил пальцы, которыми держал ужика, и тот тут же этим воспользовался и быстро нырнул в камни. Колька вздохнул и сказал: «Ну что ж, живи здесь!» - и пошёл домой. Подойдя к своим дверям, он увидел спускающегося сверху «мужика», его все так прозвали во дворе, все старались обходить его стороной. «А ну, парень, подожди», - подошёл тот, схватил Кольку за ухо и зашипел: «Ты почему пугаешь мою дочку змеёй?» - «Да это ужик, не змея, я хотел его подарить ей! Ой-ой, дядька, отпустите моё ухо, мне больно!» - «Где твой отец?» - «Он болеет, к нему нельзя, ой, ой!» - и тогда, от боли, Колька вонзил свои зубы в руку обидчика, тот аж взвыл, а освобождённый Колька выскочил во двор. Ухо болело и горело. Впервые Колька почувствовал боль и обиду от людей. Его дома никогда не били, да и не за что было.

… Вот и за Леонтием Токаревым приехал «чёрный воронок». Обычно всех забирали поздним вечером, а за Леонтием приехали днём из Симферополя. Биршет, начальник НКВД Керчи, был на обеде дома и, увидев машину, вышел, поинтересовался, за кем? И сказал: «Может, оставите его, он болен, завтра или послезавтра умрёт. А повезёте - он может и по дороге умереть. А тут мы ему торжественные похороны устроим. Всё-таки человек всю гражданскую войну прошёл, поднимал и организовывал работу в аджимушкайском карьере, а потом помог национализировать его, и на заводе Войкова работал в цехе парторгом». Биршет говорит, а сам холодеет от мысли, что его самого сейчас схватят, как пособника «врага народа». Нет, всё прошло спокойно, зашли, посмотрели на отца, вышли. «Хороните, он уже не жилец на этом свете».

Между прочим, большинство КГБешников сами не знали, за что они людей забирали, был приказ, а приказы не обсуждаются, их надо выполнять. А они видели, каких они порядочных людей забирали, но молчали. После войны уничтожали бывших комсомольцев двадцатых годов, тех, кто были самыми деятельными строителями социализма, за ними народ куда угодно мог пойти. В 1937 году им было 37 - 40 лет.

Прошла вторая волна арестов, забирали КГБешников и прятали их по тюрьмам, а которые возмущались и спрашивали, за что, их просто расстреливали в стенах тюрьмы без приговора. Так высшее начальство прятало свои делишки, и мы до сих пор не знаем, всё засекречено.

О заступничестве Биршета мы узнали уже в 1961 году, когда он пришёл в детский садик забирать внука и увидел моего мужа, который ко мне зашёл на работу, и сразу его узнал, так как Николай был вылитый Леонтий, так был похож на отца. И Биршет рассказал, как он спас семью его. Если бы забрали отца, могли и мать забрать, а детей отправить по разным детдомам. Это мы сейчас знаем и сравниваем свои жизни с жизнью других людей. Это было страшное время, но люди жили и молчали.

… Но вот отцу стало лучше, вспоминает Николай, и он просит мать позвать нас с сестрой к нему в комнату…

Предупредив, чтобы они не подходили к нему, а стояли около дверей, и говорит, чтобы они слушались мать, помогали ей в хозяйстве. Потом смотрит на сына, как будто видит его будущую жизнь, и говорит: «Коля, как бы тебе трудно ни было в жизни, никогда не плачь, кто плачет, тот силу теряет, становится тряпкой, слюнтяем и предателем. Такого парня не уважают, и с ним не дружат. Надо быть твёрдым и уверенным, и никогда не плакать, это девчонки плаксы, не будь никогда девчонкой, Коля», - махнул рукой сыну, мол, иди: он устал, силы его оставляли. А Клавдии сказал: «Прости меня, что я так мало уделял время тебе и детям, крепись, будь сильной. Тамара, - дочка уже большая, тебе помощница, а сына, надеюсь, вырастишь человеком…» - и умер. Коле шёл девятый год.

Хоронили Леонтия всем двором, народу было уйма: приехали из Аджимушкая резчики камня и возчики, родственники, товарищи детства. Были рабочие и интеллигенция с завода Войкова, где он работал перед смертью, пришли представители от горкома партии. Народу на кладбище была тьма. Столько было прощальных речей, а Коля стоял на постаменте якорном, обнимая рукой якорь, и всех видел сверху, и глядел на отца в гробу. Но вот стали прощаться родные и позвали Колю. Но у него горло сдавило горечью утраты, он понял, что больше никогда не увидит отца, и у него слёзы хлынули из глаз и, чтоб никто не увидел, как он плачет, он спрыгнул с якорного постамента и бросился прочь с кладбища. Бежал, а слёзы лились рекой, перебегая улицу, чуть не попал под коня, запряжённого в бричку: сквозь слёзы ничего не видел. Сенька вовремя остановил коня, хотел отругать Кольку, но, видя его зарёванное лицо, предложил прокатить на бричке, Колька охотно забрался в бричку. Сенька спрашивает: «Кто тебя обидел?» - «Никто, у меня папу хоронят, а мне его жалко!», - и опять заплакал. А Сенька говорит: «Вот, мой отец поехал на кладбище, и очень много наших аджимушкайцев поехали хоронить своего бывшего начальника, а меня отец отправил на конюшню, чтоб коня подковали».

Из разговора детей выяснилось, что отец и директор карьера - одно и то же лицо. Сенька сочувственно похлопал Кольку по плечу и предложил ему подержать вожжи, что Колька охотно и сделал, а потом предложил поехать на конюшню: «Всё равно у тебя сейчас никого дома нет». Коля согласился посмотреть, как будут коня подковывать.

Хоздвор и конюшня находись рядом с домом, в котором жил Коля, только на другой улице. На конюшне он знакомится с другими конюхами, которые хорошо знали его отца, они ему предложили покормить коней хлебом с ладошки, погладить их, что он и делает, осторожно, с опаской, но конюхи объясняют, что кони любят людей, которые их не обижают, моют, расчёсывают им гривы, скребут от грязи. Колька всё это выслушивает и остаётся на конюшне во дворе. Уходя вечером домой, сказал, что он завтра придёт в конюшню. Сторож засмеялся: «Что, понравилось у нас? Приходи, мы тебе будем рады». Они его жалели и старались отвлечь от горьких мыслей о потере отца.

Придя домой, Колька почувствовал тишину, чего-то не хватало, и ноги понесли его в отцовскую комнату. Кровать стояла прибранная, до него дошло, что отца нет и никогда не будет, он начал вспоминать отца, всхлипывая. Мать услышала его всхлипывания, подошла к нему, но он моментально забрался под кровать и истерично навзрыд плакал и причитал. Мать решила оставить его там, чтобы выплакался, излил душу. Там он и уснул, а утром, проснувшись, увидел, что дома никого нет. Тамара ушла на работу, а мать тоже пошла искать работу. Жить надо было начинать самостоятельно, без мужа.

Коля взял ломоть хлеба и побежал на конюшню, а там конюхи встретили его с улыбкой, давали небольшие поручения: подержать сбрую, вожжи. Коля уже смело подошёл к лошади и давал ей хлеба с ладошки, ощущал её бархатные губы, гладил их. Стоял около конюхов, наблюдая, как они запрягают лошадей в тачки, брички, арбы. Но вот опять пришёл вечер, и он затосковал, вспомнив, что отца нет, и ноги его вновь понесли в комнату отца, но там не было кровати, и он из-подо лба посмотрел на мать, насупившись. А мать прижала его к себе, обняла, погладила по голове и сказала: «Надо учиться жить без папы, ты у нас один мужчина в доме остался. Мы с Тамарой работаем, а ты остаёшься в доме на хозяйстве: подмети пол, протри пыль, помой посуду».

В этот вечер он уснул спокойно, без истерики. Наутро встал, помня мамины слова, стал наводить порядки. Затем решил вымыть пол на кухне, но он никогда не присматривался, как моет пол мама, а от сестры слышал только крик: «Вытри ноги, не пачкай пол!» И вот, он вспомнил, как мыли палубу на катере «Урсок», на котором он часто ездил к своему троюродному брату в посёлок Опасное. Налил полведра воды и всю её вылил на пол, размазал по всему полу и начал тряпкой собрать в ведро. За этим делом его застала мать. «Ты что, воду разлил?» - «Нет, я мою пол, ох, и трудно его мыть!» Мать засмеялась и говорит: «Ты лучше каждое утро ходи за хлебом в магазин, а то под вечер, когда мы с Тамарой идём с работы, его обычно нет или очереди стоят большие». Она оставляла ему на хлеб деньги, и эта обязанность, - добывать хлеб, - была у Коли до самой войны, а как он это делал, я писала в одном из предыдущих рассказов.

Но вот приехал к ним в гости друг отца Константин, который служил во Владивостоке на Тихоокеанском флоте. Сходили с ним на кладбище, помянули отца Колиного. Костя предложил Клавдии свои услуги: забрать Колю во Владивосток, устроить его в военное училище, в ансамбль Краснознамённого Тихоокеанского флота: у Коли был хороший звонкий голос и слух отличный музыкальный. Ребята старшие разрешали ему петь под гитару, когда ещё не наступил этот страшный 1937 год.

Мать испугалась - это очень далеко, Костя ехал до Москвы 18 суток, а потом от Москвы до Керчи ещё двое суток. И мать решила, что, если она отдаст Колю, то может уже никогда не увидит, и в гости никуда не поедешь, это очень далеко, никаких денег не хватит.
Конечно, если бы знать, что тебя впереди ожидает…

А её ожидало через пять лет прощание с сыном навсегда. А сколько ему выпало мучений, унижений, оскорблений… Он прошёл страшный жизненный путь. Но это впереди.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Разное ~ Публицистика
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 14
Опубликовано: 05.05.2019 в 12:17
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1