МУХА-ЦЕКАТУХА


ВЛАДИСЛАВ КОНДРАТЬЕВ

                                                                          МУХА-ЦЕКАТУХА

           В 1924 году Корней Иванович Чуковский написал детское стихотворение. Решил его напечатать. А как напечатаешь, если на дворе – 1924-ый год: разруха, разгул НЭП-а[1], нэпманы жируют, а цензура… Ну, на то она и цензура – цензура, как ей и положено, – нет, не свирепствует, а просто – бдит.

           Вот и решил Корней Иванович, что лучше всего будет заручиться поддержкой самого Председателя СовНарКома – Совета Народных комиссаров – Владимира Ильича Ульянова (Ленина).

           Пришёл Корней Иванович к Ленину. Смотрит на Ленина. А Ленин – смотрит на Корнея Ивановича. Но не просто смотрит, а хитро это так смотрит, с характерным Ленинским прищуром. А глаза – добрые-добрые. Всё видят и всё про всех знают. И про Корнея Ивановича тоже всё знают.

           Вот Корней Иванович и говорит:

           – Я, Владимир Ильич, стихи написал.

           А Ленин как захохочет, да весело так, заразительно – не абы каким, а знаменитым своим ленинским весёлым заразительным смехом! Да как закричит:

           – Стихи написали? Это гениально! Это – нужное, пг’олетаг’ское дело. Аг’хиважное дело. Мы стг’оим пг’екг’асное будущее, о котог’ом я мечтаю в Кг’емле, пг’изнаюсь вам, дог’огой мой Ког’ней Иванович, как г’одному, что меня пг’озвали, там – Западе, а главное – в Амег’ике, так вот – пг’озвали Кг’емлёвским Мечтателем… Ну, так вот: в том светлом будущем, о кото’гом так долго говог’или большевики, о котог’ом я мечтаю и котог’ое мы стг’оим, стих – одно из нужнейших сг’едств пг’опаганды. Может быть, не такое важное, как искусство кино, а, тем более – циг’к, но тоже… Итак, дог’огой мой Ког’ней Иванович, вы написали стихи. Батенька мой, а какие стихи?

           Ну, Корней Иванович и отвечает:

           – Я детские стихи написал, Владимир Ильич, детские.

           – Детские? – пуще прежнего обрадовался Ленин и расхохотался ещё заразительнее знаменитым своим Ленинским заразительным смехом. – Это – аг’хиважно! Чудненько, чудненько. Но от меня-то вы чего хотите? Я, кажется, давно уже не г‘ебёнок. И детей у меня нет, только октябг’ята – внучата Ильича.

           Помялся, было, Корней Иванович, а потом и говорит:

           – Разрешеньице нужно. А без разрешения так измучаешься, пока издашь, что света белого не взвидешь. Так, что ваше слово, ваше мнение, дорогой дедушка Ленин, очень важно.

           – Ну, голубчик, читайте, читайте, читайте.

           И Корней Иванович стал читать:

                          Муха-Цекатуха

                     Муха, Муха-Цекатуха,
                     Позолоченное брюхо!

                     Муха по полю пошла,
                     Муха денежку нашла.

                     Пошла Муха на базар
                     И купила самовар…

           Как услышал Владимир Ильич последнее двустишие, так и вскочил со стула, забегал по кабинету, замахал руками и закричал:

           – Стоп! Стоп! Стоп! Ког’ней Иванович! Батенька мой! Голубчик! Что же это у вас за безобг’азие такое?! Ког’ней Иванович, голубчик вы мой ненаглядный, помилосег’дствуйте, нельзя же так, пг’аво! Ваши стихи – вг’едные, политически близог’укие и идут вг’азг’ез с генег’альной линией нашей Ленинской Паг’тии – Паг’тии вег’ных ленинцев! Их печатать нельзя! Ни в коем случае нельзя! Г’ешительно нельзя! Ваши стихи – контг’г’еволюционные и льют воду на мельницу миг’ового импег’иализма! Мы вас за такие стихи по головке не погладим. Даже не надейтесь и не ждите. Мы вас за это по голове удаг’им и кг’епко удаг’им. А вы как думали, голубчик?! Г’еволюция в белых пег’чатках не делается. Вот мы и удаг’им. И вас выучим и дг’угим уг’ок, и дг’угим неповадно будет.

           Корней Иванович даже онемел поначалу от такого развития событий, а потом осмелел и решился спросить:

           – А что же здесь не так?

           – Как – что? Как – что? Всё!!! Всё – махг’овая контг’г’еволюция! А особенно вот это место: “Пошла Муха на базаг’ и купила самоваг’…” Это – что такое? Что это такое, спг’ашиваю я вас. У вас муха ходит на базаг’ и за денежку покупает самоваг’. А это, дг’ажайший мой Ког’ней Иванович, буг’жуазный уклон, – товаг’но-денежные отношения. А товаг’но-денежные отношения пг’и коммунизме – это, батенька вы мой, нонсенс! Это, голубчик мой, – сапоги всмятку! Большевики г‘ешительно выступают за постг’оение коммунистического общества: без эксплуатации, без войн, за миг’ без аннексий и контг’ибуций… Сейчас мы постг’оили пег’вое в миг’е госудаг’ство – госудаг’ство диктатуг’ы пг’олетаг’иата. Но в будущем у нас не будет госудаг’ства. И нигде в миг’е, с победой миг’овой пг’олетаг’ской г’еволюции, госудаг’ства не будет. Госудаг’ство пг’и коммунизме отомг’ёт: кому нужно госудаг’ство, котог’ым мы научим упг’авлять любую кухаг’ку?! Шучу, шучу, конечно. Про кухаг’ку. А госудаг’ство – всенепг’еменно отомг’ёт. Вот увидите. И денег пг’и коммунизме не будет. Деньги – это пег’ежиток пг’оклятого пг’ошлого. А чему вы хотите учить детей? Вы хотите учить детей товаг’но-денежным отношениям, воспитывать в них буг’жуазные и мелкобуг’жуазные наклонности[2]. Нет, дог’огой вы мой Ког’ней Иванович, ваше стихотвог’ение – аг’хивг’едное, аг’хиконтг’г’еволюционное, и мы его печатать не будем. Мы не можем быть добг’енькими. Мы обязаны удаг’ить и кг’епко удаг’ить по тому, кто пытается пг’отащить в литег’атуг’у, а чег’ез неё – и в жизнь, чуждые нам идеалы. И мы удаг’им. И кг’епко удаг’им. Так что – не обессудьте.

           Опечалился Корней Иванович и ушёл от Ленина несолоно хлебавши.

           А Ленин – возьми да и умри: оно и понятно – 1924-ый год стоял на дворе.

           Подождал Корней Иванович, подождал, к Рыкову на приём ходить не стал, так как Рыков завсегда был пьян: выпьет Рыков, да не Рыковки (она же – Полурыковка, то есть водка в 30 градусов крепости, названа так потому, что сам Рыков – горький пьяница, по словам его недругов, пил водку в 60 градусов), а чего покрепче и…

           Какой с ним, после этого и в таком состоянии, разговор о поэзии в виде стихов? В таком состоянии он не то, что фалеков гендекасиллаб[3], который, как всем хорошо известно, “есть сложный пятистопный метр, состоящий из четырех хореев и одного дактиля, занимающего второе место”, а “античная метрика требовала в фалековом гендекасиллабе большой и постоянной цезуры после арсиса третьей стопы”[4], он даже ямб от хорея не смог бы отличить… Вот поэтому и не пошёл Корней Иванович к Рыкову на приём.

           Время шло и товарищ Сталин, сделавшись Генсеком, сосредоточил в своих руках необъятную власть.

           Вот к Иосифу Виссарионовичу и пошёл на приём Корней Иванович.

           Товарищ Сталин внимательно посмотрел на товарища Чуковского, набил трубку табаком из папиросы[5] “Герцеговина Флор”, памятуя, что “любым папиросам/ даст фор/ «Герцеговина Флор»”[6], чиркнул спичкой, раскурил трубку и сказал, с едва уловимым грузинским акцентом, высоким своим тенором негромко, но веско, Корнею Ивановичу:

           – Ну, товарищ Чуковский, читайте ваши стихи, что у вас там получилось.

           Корней Иванович даже побелел лицом – так испугался, а сам говорит:

           – А как вы, товарищ Сталин, узнали, что я пришёл читать вам стихи?

           А товарищ Сталин прищурился, улыбнулся лукаво и говорит:

           – Да как же я могу что-нибудь не знать про вас, дорогой вы наш Корней Иванович, если я всё и про всех знаю? Кто и чем дышит… В какую сторону смотрит… И откуда ветер дует…

           Корней Иванович подумал-подумал, а потом решил, что это – правильно, – когда хорошо известно, кто и чем дышит – и стал читать стихотворение:

                     Муха, Муха-Цекатуха,
                     Позолоченное брюхо!

                     Муха по полю пошла,
                     Муха денежку нашла...

           – Стоп. – тихо, но веско сказал товарищ Сталин. – Товарищ Чуковский. Вот вы написали: “Муха денежку нашла”. Это неправильно. Мы – первое в мире государство диктатуры пролетариата, ставшее государством рабочих и крестьян. Мы построили социализм как первую фазу коммунизма. А при социализме деньги продолжают играть важную роль, хотя и не такую, как при капитализме и, особенно, при его высшей и последней фазе – фазе загнивающего капитализма, то есть фазе империализма. При социализме денежку нужно, не как у вас в стихотворении – найти, денежку нужно – заработать. Мы создаём передовую промышленность, колхозы в деревне. А вы? Вместо трудового подвига предлагаете иждивенчество. Чему дети научатся по вашему стихотворению? Ничему хорошему не научатся. Научатся ли они добросовестно трудится у станка или в поле, строя светлое будущее? Нет, не научатся. А чему они научатся? Они научатся надеяться на авось, на то, что можно, без труда, найти незаработанную денежку. Итак, ваше стихотворение вредное, оно политически близорукое, идёт вразрез с генеральной линией нашей Ленинской партии как передового отряда советского общества, а потому мы ваше стихотворение печатать не будем.

           Опечалился Корней Иванович, но делать нечего. А скоро и война началась, а потом – восстановление народного хозяйства, порушенного войной, а потом… А потом товарищ Сталин, ещё в 1934 году отказавшийся от поста Генерального секретаря и ставший просто секретарём, умер.

           А занимаемый им пост Председателя Совета Министров СССР занял товарищ Маленков. Но не успел Корней Иванович к Маленкову записаться на приём, как того с этого поста сняли и назначили товарища Булганина. Решил, было, Корней Иванович идти на поклон к Булганину, как и того сняли, и этот пост захватил Хрущёв, который на тот момент был Первым секретарём ЦК КПСС.

           Ну, видит Корней Иванович, что делать нечего, придётся идти к Никите. Записался. Пошёл. Пришёл.

           Хрущёв и спрашивает Корнея Ивановича:

           – Тебе чего? Делать тебе нечего. У нас тут: Кузькина мать, догнать и перегнать, кукуруза, борьба с формализмом… Запад донимает. Не верит, что мы не лаптем щи хлебаем. Пришлось им, вместо лаптя, башмак в ООН показать, так им и это не нравится. А тут – ты. От важных дел отрываешь. Чего тебе?

           – Я, товарищ Хрущёв, стихи принёс…

            – Стихи? Ну, хорошо ещё, что не роман. А то Пастернак – роман накропал. И не принёс. На Запад переправил. Такой конфуз вышел, что – мама, не горюй. Я, правда, Пастернака не читал… Ну, давай, читай.

           И Корней Иванович стал читать:

                     Муха, Муха-Цекатуха,
                     Позолоченное брюхо!

                     Муха по полю пошла…

           Как услышал Хрущёв строчку про “Муха по полю пошла…”, так взбеленился, покраснел, вскочил с места, да как заорёт:

           – Что?! Что такое?! Какая-такая муха?! Муха и по полю пошла?! Я вам покажу Кузькину мать! Я вас в бараний рог согну и в порошок сотру! С кем вы, инженеры человеческих душ?! Муха! Муха! По полю! Пошла! По полю не мухи должны ходить, в полях должна расти царица полей – кукуруза. А он – муха. Никаких разрешений! Никаких мух на наших полях. Кукуруза! Только кукуруза!

           И прогнал Чуковского. Тот ушёл.

           А скоро и Никиту Сергеевича “ушли”. Как говорится, взяли Никитку под микитки…

          И воспрянул духом Корней Иванович, и собрался к Леониду Ильичу.

          Тот, как увидел Чуковского, так сразу обрадовался, пригласил к столу, чаем угостил, сушками. Ещё и с собой сушек дал. Посидели, Леонид Ильич сигареты достал, стал Корнея Ивановича угощать, сам закурил. Видит Корней Иванович, что подходящий момент настал, решил вновь попытать счастье. Вот он и говорит:

           – Хочу я, Генеральный секретарь[7] Центрального комитете Коммунистической партии Советского Союза, Председатель Президиума Верховного Совета Союза Советских Социалистических Республик, Председатель Совета Обороны Советского Союза, Маршал Советского Союза, Четырежды Герой Советского Союза, Герой Социалистического Труда, лично дорогой и любимый товарищ Леонид Ильич Брежнев, читать вам своё стихотворение.

           – Кх-хм, – сказал Леонид Ильич, – это интересно. Читайте, хм-кхм.

           И Корней Иванович начал:

                     Муха, Муха-Цекатуха,
                     Позолоченное брюхо…

           – Кх-хм, – сказал Брежнев, – это – ни в какие ворота. Думаете, что Лёня – ничего не понимает? Думаете, Лёня не догадается, кого вы высмеиваете? Что это такое – “позолоченное брюхо”? Допустим, грудь у меня, действительно, от обилия наград, позолоченная, но брюхо… И почему – брюхо? почему – не живот? Брюхо, согласитесь, как-то грубовато.Безобразие. Настоящий поклёп. Хм-кхм. Так что – разрешение на издание вашего стихотворения я дать не могу. Как коммунист не могу. Как бывший политрук… Кх-хм. Замполиты, политруки, а по-прежнему – комиссары… Нет, ваше стихотворение мы печатать не станем. Да вы не переживайте, я сам накропал произведения, а названия какие все хорошие: “Малая земля”, “Возрождение”, “Целина”, “Воспоминания”… Так что советским гражданам будет, что почитать и без ваших мух. Да ещё с позолоченными бр-р-р… брюхами…

           И пошёл Корней Иванович восвояси. Стал, было, горевать, да на ту пору началась “пятилетка пышных похорон”, или, как её назsвали иначе, “гонка на лафетах”.

           Умер Леонид Ильич и похоронили Леонида Ильича. Встал у руля Андропов.

           Увидел Корней Ивановича Андропова и понял, что ему придётся посоревноваться в гонке со смертью – кто раньше к Андропову на приём попадёт: он или Безносая с косой.

           Гонку выиграл Чуковский, но… без явного преимущества. Опередил он смерть, но ненамного. Прибежал к Андропову, запыхавшись, но как увидел кабинет нового Генсека, так и расплылся в улыбке – там, где у других Генсеков висел портрет Ленина, у Андропова висел портрет… тоже Ленина. Но на рабочем столе у Андропова помещался портрет… Пушкина.

           – Чего это вы, Корней Иванович, улыбаетесь? – сразу насторожился бывший чекист, про которых известно, что чекисты – бывшими не бывают.

           – Да вот, – отвечает Чуковский и на портрет Пушкина показывает.

           – А-а-а, – сразу смягчился Андропов, – а знаете, почему у меня на рабочем столе – портрет именно Александра Сергеевича?

           – Знаю.

           – А мне скажете?

           – Скажу.

           – Итак – почему?

           – А потому, что вы Пушкина уважаете.

           – Да, это – верно: Пушкина я уважаю. Правда, с другой стороны, он был диссидент… Но, хоть и диссидент, тем не менее – Пушкин. Не чета нынешним. Да, Пушкина я уважаю.

           – А почему вы Пушкина уважаете?

           – Почему?

           – Потому, что именно он первым сказал: “Души прекрасные порывы”.

           – Мда, – сказал Андропов и загрустил, – смешно пошутили.

           А Чуковский – ничего не сказал, но подумал, что зря он стал шутить с Андроповым.

           Помолчали. Наконец, Андропов говорит:

           – Ну, раз пришли, так читайте. А то у меня времени мало.

           “Да уж, – подумал Чуковский, – времени тебе осталось не просто мало, а очень мало”, – а вслух стал читать:

                     Муха, Муха-Цекатуха…

           И осёкся. Так на него Андропов посмотрел. А Андропов Чуковскому и говорит:

           – Да. Распустился народ. Развинтился. Партию – никто ни в грош не ставит. Маяковский, не вам чета, хотел заставить сиять заново величественное слово… А нынешние рифмоплёты? Всё норовят в диссиденты. Прямо, как мёдом там им намазано. Вот, например, взять вас…

           При слове “взять” Корней Иванович побледнел и испариной покрылся. А Андропов, как бы не заметив двусмысленность прозвучавшего из уст чекиста “взять”, продолжил:

           – Да, Корней Иванович, взять вас, например. Что вы пишете? Вы пишите о нашем ЦК – Центральном комитете, между прочим, Ленинском Центральном комитете Коммунистической партии Советского Союза, в столь недопустимом, столь уничижительном тоне – ЦеКа-туха. Да ещё сравниваете Ленинский ЦеКа, называя его глумливо ЦеКа-тухой, с мухой, уподобляете его мухе. Да что там? Вы его прямо называете мухой. Допустим, я и сам иногда думаю, что наш ЦеКа… Но ведь я, даже – я, и то – помалкиваю в тряпочку. А вы – Муха-ЦеКа-туха. Нет, это недопустимо. Решительно – недопустимо. Разрешение на публикацию вашего стиха мы, конечно же, не дадим. Идите, Корней Иванович, и хорошенько обо всём поразмыслите на досуге.

           Вышел Чуковский из кабинета Юрия Владимировича и…

           И вскорости на месте Андропова оказался Черненко, Константин Устинович.

           Корней Иванович засобирался к Черненко, заспешил, видя, что и его деньки сочтены. И успел. Аккурат на похороны Константина Устиновича.

           Но, как говорится, свято место пусто не бывает: явился Мишка Меченый, охотно отзывавшийся и на кличку Горби. И стал говорить. И много говорить. Но очень путанно и совсем непонятно. Если бы он только словами говорил. Или – руками… Как итальянцы. А он и руками говорил, и словами… Но совсем не как итальянец. Неитальянские слова говорил… Ускорение… Перестройка… Демократизация… Glastnost… Раиса Максимовна… Пьянство… Борьба с пьянством…

           И понял Чуковский, что это – последняя надежда добиться разрешения на издание его стихотворения. Пошёл, делать нечего, на приём к Горбачёву, пока того черти на отдых в Форос не утащили.

           Тот Корнея Ивановича принял охотно. Подарил ему свою книжку. Спросил:

           – Читали?

           – А вы? – не растерялся Корней Иванович.

           Горби сделал вид, что не расслышал и сам переспросил:

           – Ну, так что у вас?

           – Стихи.

           – Стихи?

           – Стихи.

           – Ну, делать нечего. Читайте.

           И Корней Иванович, заранее зная, что ничего путного не выйдет и в этот раз, уныло начал:

           – Муха, Муха…

           Как услышал Горбачёв эти слова, так покраснел весь, крупным по́том покрылся и стал кричать, брызгая слюной и потирая лысину и лоб:

           – Муха?! Какая муха?! Ещё меня назовите так – Миха. Миха-муха. Бляха-муха. С чего вы только взяли, что это, – и показывает на знаменитую блямбу – родимое пятно, – засижено мухами? Это не мухами засижено. И не птицами загажено. Никто меня не засиживал и не загаживал. Это – я сам. Не сам себя засидел, а просто – я такой от рождения. Это – родимое пятно у меня. Да и то – его видно только при личном общении. А на официальных фотографиях его ретушируют. Так, что – нет никаких мух. Никто меня не засиживал. А ваше глумливое стихотворение… Вот жаль, что сейчас – не те времена. Ну, вы знаете, какие времена. Сталина на вас нет…

          – Да, – тяжело и горько вздохнув, согласился с Горби Корней Иванович, – нет Сталина.

           А Горби никак не унимается:

            – Муха… Какая я вам муха? Идите, Корней Иванович, от греха подальше. А меня Раиса Максимовна и государственные дела ждут в Форосе.

           И пошёл Корней Иванович. А Горбачёв в Форос поехал. Потом, правда, назад приехал, но было уже поздно.

           Встал у руля государства Ельцин. Ну, как встал? Между запоями стоял, а всё остальное время – лежал. Словом, настойчиво предавался историческим анахронизмам: “долгому спанию, по сне стенанию, главоболию с похмелья и
другим злостям неизмерным и неисповедимым”[8].

           “Пойду к Ельцину, – решил Корней Иванович – вот дождусь, когда тот протрезвеет и сразу пойду”.

           И не дождался, как нетрудно догадаться.

           Пришлось идти к такому, какой есть. Ельцин, как услышал, что Корней Иванович стихи написал и принёс их читать, так сразу и заявил, что:

           – Это дело, понимашь, – нужное, а нужное дело – нужно… сам понимашь, обмыть нужно. Понимашь.

           Ну, обмыли… Да так, что… Словом, от Ельцина тоже разрешения получить не удалось.

           Но вожделенное разрешение на публикацию своего стихотворения Чуковский всё-таки получил. Правда, пришлось кое-что исправить. Хоть времена настали и иные, но, как говаривал один старинный пророк, по фамилии Коробейников – он же архивариус с совершенно полным архивом на дому, живём мы, что и говорить, действительно, как на вулкане, а оттого – всё может произойти, вот и “Муху-Цекатуху” так таки и пришлось переименовать в “Муху-Цокотуху”.

           В таком виде стихотворение, конечно же, многое потеряло.

           Краснодар,
           24.12.2018 г., 11.01.2019 г., 11.03.2019 г., 28.03.2019 г., 01.04.2019 г.


[1] Вообще-то НЭП – это аббревиатура словосочетания “новая экономическая политика”. А политика – это “она, моя, наша”, – то есть слово – женского рода. Следовательно НЭП – тоже женского рода,то есть аббревиатурное слово женского рода. Правильно, в таком случае, будет не “разгул НЭП-а”, “разгул НЭП-ы”. [2] Как свидетельствует Ф. Чуев, именно об этом говорил ему В. Молотов: “ Маркс и Ленин говорили: каждому по труду, но без товарно-денежных отношений. <…> У Ленина в «Государстве и революции» не упоминаются даже слова «товар» и «деньги». Почему? <…> А это остатки капитализма”. – Чуев Ф. Сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф. Чуева. М., 1991. С. 288. [3] Фа́леков (не фалехов, и даже не фале́ков) гендекасиллаб (не гендикосилаб, гендикосолап и т. п., что обильно можно встретить в интернете), фалеков одиннадцатисложник, фалеков размер (стихосложение – это вам не… размер здесь важен), фалеков стих, фалекий и др. – по имени поэта III в. до н. э. Фа́лека – стихотворный размер, вид логаэдического стиха (то есть – силлабо-метрического, именуемого ещё эолийским стихом), иначе именуемый сапфическим одиннадцатисложником. – См.: Фалекейский стих // Литературная энциклопедия. М., 1929 – 1939. Т. 11. М., 1939. [4] Цитата из телефильма режиссёра М. Козакова “Покровские ворота”, поставленного в 1982 г. по одноимённой пьесе Л. Зорина. [5] “Герцеговина Флор” (Herzegovina Flor). [6] Реклама папирос, принадлежащая перу Владимира Владимировича. Маяковского, если кто не в курсе. [7] Брежнев, как и положено верному ленинцу, вернул главному партийному посту ленинское название – Генеральный секретарь. [8] Полный текст цитаты князя Курбского из его послания Ивану Грозному “Начало злу”, в котором Курбский язвит царя: “Сe, Царю! получилъ еси отъ шепчущихъ ти во уши любимыхъ твоихъ ласкателей: вмѣсто святаго поста твоего и воздержанія прежняго, піянство губительное собѣщанными діаволамъ [вариант чтения: “діаволами”. – В. К.]c чашами; и вмѣсто цѣломудреннаго и святаго жительства твоего, нечистоты, всякихъ сквернъ исполненныя; вмѣстожъ крѣпости и суда твоего Царскаго, на лютость и безчеловѣчіе подвигоша тя; вмѣстожъ молитвъ тихихъ и кроткихъ, ими же ко Богу твоему бесѣдовалъ еси, лѣности и долгому спанію научиша тя, и по снѣ зіянію [вариант чтения: “стенанію”. – В. К.],dглавоболію съ похмѣлья и другимъ злостямъ неизмѣрнымъ и неисповѣдимымъ”. – [Курбский А. М.]. Сказания князя Курбского. Ч. 1 – 2. СПб., 1833. Ч. 1. История Иоанна Грозного. С. 109; то же. СПб., 1868. С. 74; См. также: Устрялов Н. Г. Сказания князя Курбского: в 2 ч. Репринтное издание. СПб., 2016; М. Булгаков вложил часть этой цитаты в уста уже самого Иоанна Грозного, когда тот изобличает и укоряет “подлеца Якина”, в пьесе “Иван Васильевич”: “И о а н н. Пес смердящий! Какое житие?! Ты посмотри на себя! О, зол муж! Дьявол научиши тя долгому спанию, по сне зиянию, главоболию с похмелья и другим злостям неизмерным и неисповедимым!..”. – Булгаков М. Иван Васильевич. Комедия в трёх действиях // Булгаков М. Собрание сочинений: в 10-ти т. М., 1995 – 2000. Т. 7. Последние дни. М., 1995. С. 222.

© 01.04.2019 Владислав Кондратьев
Свидетельство о публикации: izba-2019-2528430
© Copyright: Владислав Олегович Кондратьев, 2019
Свидетельство о публикации №219040101236
© Copyright: Владислав Олегович Кондратьев, 2019
Свидетельство о публикации №119040105576



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 10
Опубликовано: 01.04.2019 в 15:59
© Copyright: Владислав Кондратьев
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1