ПРОЗА. Римма Полуянова (рассказы)


ПРОЗА. Римма Полуянова (рассказы)
ЛЮДВИГ И ЧЁРНЫЙ КОТЁНОК

По деревне прогромыхали подводы немецкого обоза, и сразу нависла тягостная тишина, прерываемая время от времени автоматными очередями и треском мотоциклов.

Деревня словно вымерла, люди затаились в домах и подвалах, боялись выйти на улицу. Фашисты установили так называемый новый порядок.

Без стеснения заходили они в дома, сараи и курятники, и тогда раздавались женские крики, мычание коров, визг поросят, сумасшедшее кудахтанье кур, за которыми гонялись солдаты. Над дворами и улицами снежными хлопьями кружились белые перья.

А потом жителей стали выгонять из домов в сараи, а в домах по-хозяйски располагались гитлеровцы.

Мы с мамой жили тогда у бабушки Марии. Дом её был новый, добротный, и его облюбовал немецкий офицер, выселив нас всех в коровник.

По утрам офицер выходил во двор в одних трусах и делал зарядку под аккомпанемент губной гармошки, на которой играл толсторожий денщик. У офицера было худое узкое лицо со щёточкой усов, как у Гитлера. Маленькая голова на длинной шее придавала его фигуре змеиный облик.

Из приоткрытой двери сарая я наблюдала, как после зарядки офицер умывался, довольно пофыркивая, тщательно вытирался мохнатым белым полотенцем и садился на раздвижной походный стульчик. Он подставлял лицо денщику, и тот начинал брить его, осторожно водя бритвой по щекам и подбородку. Иногда денщик делал порез на лице, и тогда офицер свирепел и с ожесточением хлестал его по пухлым щекам. От этих ударов у денщика долго не сходили с лица багровые пятна.

Когда немцы были дома, мне не разрешалось выходить во двор. Конечно, шестилетней девчонке трудно было усидеть в сарае, и я соорудила себе маленькую «халабуду» за брёвнами, сложенными у стены сарая. Вот там я любила играть с любимой тряпичной куклой Катькой. А ещё в старом ящике у меня было целое богатство: бутылочки из-под одеколона, душистая коробочка от пудры, осколки разбитых тарелок и чашек, фантики от конфет.

Здесь жил и мой маленький чёрный котёнок Мурик, с пушистым хвостиком и с белыми носочками на чёрных лапках. Он всегда радовался моему приходу, прыгал на колени и тыкался мордочкой в мой живот, а потом засыпал, блаженно мурлыча. Я гладила Мурика по пушистой шёрстке, чесала за ушками, и мне было с ним тепло и уютно.

Однажды, когда офицер с денщиком куда-то ушли, я вылезла из халабуды, пошла во двор, и в страхе остановилась. Возле конюшни с вилами в руках стоял белобрысый немец лет девятнадцати. Он с интересом уставился на меня своими голубыми глазами, опушенными длинными ресницами, а потом улыбнулся и поманил меня рукой. Я нерешительно подошла к нему.

– Как твой имя, девотчка? – спросил он и погладил меня по голове.

– Люда, – тихо ответила я.

– О-о-о, мы, как это по-русски, тёзки. Ты – Люда, я – Людвиг, – воскликнул он и, весело рассмеявшись, подразнил, взяв меня за подбородок. – У-у-у, Милька-пупилька!

К моим ногам подбежал котёнок, начал тереться бочком. Людвиг взял его, стал ласково гладить и говорить:

– О, кляйне катце, катце шварц.

И котёнок, почувствовав добрые руки, доверчиво прижался к груди немца и замурлыкал, зажмурив глазки.

С тех пор мы часто встречались с Людвигом во дворе, когда офицер уходил на службу. Людвиг выполнял работы по дому, ухаживал за лошадьми, чистил конюшню. Офицер обращался с ним грубо. Мне было жаль этого добродушного парня, я почему-то совсем не боялась его, ведь он вовсе не походил на фашиста.

Иногда в свободное время он приходил ко мне в халабуду и на ломаном русском языке, путая слова, рассказывал о своей семье, по которой очень тосковал. Людвиг показывал мне фотокарточку, на которой был снят вместе с матерью, сестрой и бабушкой. Этой карточкой он очень дорожил, аккуратно заворачивал её в газетку и прятал в потайной кармашек.

Иногда Людвиг приносил мне гостинец – кусочек сахара или белого хлеба, припрятанный от жадных глаз офицерского денщика. Я грызла сахар и молча слушала его. А ему и не нужны были мои слова, главное, что в моём лице он нашёл внимательную слушательницу. Потом уходил, тяжело вздыхая.

Как-то я вышла во двор и увидела сгорбленную фигуру сидящего на крыльце Людвига. Меня поразил его вид – жалкий, растерянный. Он плакал, совсем по-детски размазывая слёзы по щекам. Взглянув на меня, Людвиг сжал кулаки и стал стучать ими по коленям, всё время повторяя:

– Никс война, война плёхо, плёхо, – потом достал бумажку, показал её мне и сказал. – Нет больше мой дом, мой муттер, бабушка, гешвистер. Я их больше никогда не буду видеть, никогда! Бомба убила их.

И он снова заплакал горько и безутешно. Я тихонько погладила его по белым волосам, а потом ушла в нашу хату.


Однажды поднялась страшная стрельба. Оказывается, партизаны устроили налёт на продуктовые склады. Офицер с денщиком играли на веранде в шашки, и, услышав выстрелы, поспешно убежали.

Я подошла к веранде и увидела на доске много разноцветных кружочков – зелёных и красных. Не думая о том, чем это может обернуться, я собрала в стопку кружочки и убежала с ними в своё укрытие. Там разложила их на бумажки – «тарелочки» и стала кормить «блинами» Катьку. Увлёкшись игрой, я не заметила, как прошло время, а когда опомнилась, то офицер уже возвратился. Его шея была забинтована. Видно, для того, чтобы успокоиться, он позвал денщика продолжить игру, и вдруг увидел, что доска пуста.

С перекошенным от злости лицом, он бешено заорал на денщика. Тот начал ползать по веранде, думая, что шашки упали на пол.

Людвиг, услышав крики, выскочил из конюшни. Поняв, в чём дело, он тут же кинулся в моё укрытие за брёвнами. Увидев разложенные шашки, лихорадочно стал собирать их. Я сидела, ни жива, ни мертва от страха. Людвиг не успел ещё собрать все шашки, как ворвался денщик и, схватив меня за шиворот, поволок к разъярённому офицеру.

Я сопротивлялась, плакала, но мои слёзы никого не тронули. Денщик подтащил меня к офицеру. Брызгая слюной, тот закричал на меня и больно схватил за ухо. Подбежал Людвиг и торопливо начал что-то говорить офицеру, протягивая на ладони цветные кружочки. Офицер ударил его по руке, и кружки разлетелись по всему двору. Денщик кинулся их собирать, а Людвиг, опустив голову, медленно пошёл к конюшне.

Мама выскочила из сарая и кинулась к офицеру, умоляя его отпустить меня. Офицер не желал ничего слушать, и тогда мама, стараясь угодить ему, схватила висевший на стуле ремень и замахнулась на меня. Я увернулась и в одно мгновение оказалась за спиной у офицера, а удар ремня пришёлся прямо по шее фашиста, так как в тот момент он наклонился ко мне, схватив за руку.

Что тут началось! Офицер взвыл от страшной боли, рванул пистолет из кобуры. Я закричала, боясь, что он застрелит маму. Подбежала бабушка с иконой в руках. Она встала на колени и, протянув икону, сказала:

– Не убивайте их, господин офицер. Побойтесь Бога, не убивайте. Я вылечу вас!

– Гут! – сказал он. – Если завтра мне не будет легче, я расстреляю всех вас! – и распорядился поставить часовых у нашего сарая.

Не знаю, чем лечила его бабушка, известная в селе знахарка, только вскоре офицер уснул и проспал почти сутки.

Всё это время часовые не спускали с нас глаз, предвкушая скорую расправу.

Проснувшись, немец почувствовал себе значительно лучше, краснота спала и, притрагиваясь к повязке, он больше не морщился от боли. Довольный бабкиным лечением, он разрешил снять с нас надзор и даже дал бабушке за лечение буханку хлеба.

Меня офицер смерил грозным взглядом, затем схватил за шиворот котёнка, которого я держала в руках, и что-то приказал денщику. Через минуту денщик принёс из дома гофрированную противогазную коробку.

Офицер затолкал в неё котёнка, плотно завинтил крышку, размахнулся и забросил коробку на крышу дома. Противогаз с грохотом покатился по крыше. Я в ужасе закрыла лицо руками.

Фашисты громко смеялись, радуясь новому развлечению. Противогаз докатился до края крыши и остановился, наткнувшись на кусок сломанной черепицы. Котёнок жалобно мяукал, дёргался, и противогаз потихоньку двигался. Не выдержав, я стала карабкаться по лестнице, стоящей у стены дома. Мне так хотелось скорей освободить Мурика! Ноги у меня не слушались, глаза застилали слёзы. И тогда подбежал Людвиг, снял меня с лестницы и быстро залез на крышу. Его сапоги скользили по черепице, в любой момент он мог сорваться. Смех сразу оборвался, фашисты молча следили за Людвигом. А он, балансируя руками, наконец, добрался до противогаза и в полной тишине спустился вниз.

Открыв коробку, он достал едва дышавшего перепуганного котёнка, протянул его мне и, ласково погладив по голове, сказал:

– На, Милька-пупилька.

Я прижала Мурика к груди и с благодарностью посмотрела на Людвига.

Очнувшись от оцепенения, офицер подскочил к Людвигу и изо всей силы ударил его по щеке. Потом Людвига разоружили и увели под конвоем. Уходя со двора, он обернулся, посмотрел на меня печальными голубыми глазами и ободряюще кивнул головой.

Людвига я больше никогда не видела. Но в моём сердце навсегда сохранились добрые воспоминания из далёкого военного детства, где, оказывается, не все немцы были фашистами.


ПЕРВЕНЕЦ
                                                                    Вся гордость мира от матерей
                                                                                                          (М. Горький)

Третий день кружила пурга над посёлком, но к вечеру, растратив, наконец, свои силы, утихла. Снежное толстое покрывало накрыло землю, дома, деревья. Маленькие домики военного городка по самые окна утонули в снегу.

Надя уже спала, когда в дверь её комнаты громко постучали. Проснувшись, она услыхала взволнованные голоса соседки Дуси и капитана Ерёмина. Накинув халат, Надя вышла в коридор.

– Что случилось? – спросила она.

– Ой, Наденька, у Кати начались схватки, её срочно надо везти в госпиталь, а у меня дочка больна, – ответила Дуся.

Ерёмин ходил взад-вперёд по маленькому холодному коридорчику. Остановившись возле Нади, он сказал:

– Надо, чтобы кто-нибудь со мной поехал, понимаете?

– Да я и поеду, – просто ответила Надя. – Только сейчас оденусь, а вы собирайтесь скорей. Дуся, присмотри за Олечкой, – и стала торопливо одеваться.

Поцеловав спящую дочку, она вышла на крыльцо. В лунном свете зеленоватыми бликами сверкал белоснежный пушистый ковёр, которому не было, казалось, ни конца, ни края. И такая тишина, такое спокойствие царило вокруг, что у Нади невольно вырвалось:

– Господи, красота-то какая! Никогда не думала, что на Камчатке такая зима бывает.

Но тут дверь отворилась, и на крыльцо вышел капитан Ерёмин с женой. Надя взяла у него большую сумку и помогла довести охающую Катю до старенького военного грузовика, подъехавшего к калитке.

Катя с трудом залезла в кабину, и капитан, ласково погладив её холодную руку, сказал:

– Ничего, Катюша, потерпи, милая, всё будет хорошо.

Потом легко вскочил в кузов, где уже сидела Надя, и грузовик, натужно урча, тронулся с места. По обеим сторонам дороги застыл редкий лесок. От ярко светившей луны всё вокруг казалось каким-то необыкновенным, сказочным. Но мороз уже начал пробирать насквозь, и Надя, накрывшись огромной овчинной шубой, перестала любоваться удивительной картиной зимней ночи.

Капитан молча сидел рядом с ней и курил папиросу за папиросой. До госпиталя, где находилось и родильное отделение, было километров двадцать, но грузовик медленно, словно ощупью, ехал по заснеженной дороге. Стараясь согреться, Надя жарко дышала под шубой и незаметно задремала.

Ей снилась мать, которую она не видела с начала войны. Мама ласково гладила её волосы и говорила:

– Что ж ты, дочка, так долго не едешь. Уже и война кончилась, а я тебя всё жду и жду.

И так приятно было видеть маму, чувствовать от её рук запах тёплого деревенского хлеба, слышать жужжание мух, бившихся об оконное стекло, пить парное молоко.

Когда Надя проснулась от резкого визга тормозов, то долго не могла понять, где она и что с ней. Грузовик сильно накренился вправо и остановился. Видно, шофёр хотел объехать странную машину, стоящую посреди дороги, взял правее и угодил в кювет.

Все усилия вытащить грузовик из снежного плена оказались тщетными. Его колёса отчаянно буксовали, снежные брызги летели во все стороны, но с каждым рывком он всё больше и больше погружался в рыхлый глубокий снег. Не помогли и еловые ветки, брошенные Надей и Ерёминым под колёса. Поняв, что самим им не справиться, Надя побежала к странному сооружению на колёсах, что стояло посреди дороги. Из трубы струился чуть заметный дымок, слабо светилось единственное окошечко. Взбежав по ступенькам приставленной к двери лестнички, Надя постучала и, не дожидаясь приглашения, открыла дверь.

От топившейся железной буржуйки на неё пахнуло теплом. В мерцающем свете маленькой лампочки она разглядела какие-то мешки и ящики.

– Есть тут кто-нибудь? – громко спросила она.

– Есть, – отозвался мужской голос, и возле буржуйки поднялся человек в чёрном матросском бушлате.

– Можно у вас погреться? Наш грузовик застрял тут недалеко от вас, а мы везём в госпиталь роженицу, – торопливо объяснила Надя матросу.

– Да вы проходите, проходите, сейчас мы вам и местечко освободим, – приветливо сказал он и стал убирать мешки с небольшого деревянного топчана, стоящего возле буржуйки.

Дверь распахнулась, и в клубах морозного воздуха появились капитан и Катя.

– Товарищи, помогите вытащить машину, – попросил Ерёмин.

И тут с мешков и ящиков дружно высыпали человек пять матросов, и Надя удивилась, как в таком маленьком помещении оказалось столько людей.

Матросы ушли вместе с Ерёминым, а Надя уложила Катю на диванчик. Потом достала из сумки одеяло и простыню. Схватки участились, и Катя с трудом сдерживалась, чтобы не кричать от накатывающей боли.

В будку вернулись озябшие матросы. Как они ни старались, но сдвинуть грузовик с места не могли. Капитан и шофёр пошли в расположенную неподалёку типографию, чтобы позвонить в госпиталь и вызвать санитарную машину.

Но Катя не могла больше ждать. Скорчившись на узеньком неудобном диванчике, она стонала всё громче и громче. Надя умоляюще смотрела на неё.

– Подожди, Катюша, сейчас будет машина, врач, а я ведь ничего не умею, – говорила она.

Матросы неловко топтались у двери, тихо переговариваясь. Катя хватала Надю за руки и кричала, уже не таясь. Тогда Надя попросила матросов подержать простыню за края, чтобы получилась ширма.

– Ребята, – решительно и твёрдо сказала она, – новая жизнь не хочет ждать, когда приедет врач. Придётся нам с вами принимать её. Может, у вас найдутся ножницы?

В темноте кто-то протянул ей старые ржавые ножницы, которые она вытерла краем простыни. Катя закричала, рванулась, но Надя удержала её, и в этот миг раздался захлёбывающийся крик новорождённого. А вслед за ним матросы дружно закричали:

– Ура!

– Сын! – гордо сказала Надя и завернула в простынку мокрое дрожащее тельце малыша. Кто-то подал ей полушубок и она, закутав ребёнка, протянула его морякам, а сама захлопотала около Кати.

Было совсем светло, когда приехала из госпиталя санитарная машина. Первым из неё выскочил капитан Ерёмин. Надя встретила его у лестницы.

– Ну, как там Катя? – встревожено спросил он.

– Всё хорошо, – смеясь, сказала Надя. – А ну, ребята, представьте капитану его сына!

И матросы, бережно передавая из рук в руки дорогой свёрток, отдали его растерянному капитану.

А он держал сына, забыв о беспокойной ночи, о застрявшем грузовике, и о том, как бежал к типографии по бездорожью, проваливаясь по колено в глубокий снег.

Санитары пронесли Катю в свою машину, шофёр давал сигнал за сигналом, а молодой отец всё стоял со своим первенцем среди окруживших его матросов. Наконец, и он занял место в машине рядом с шофёром. Машина тронулась, а матросы ещё долго стояли, глядя вслед уезжавшей всё дальше и дальше санитарной машине.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 6
Опубликовано: 27.03.2019 в 20:50
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1