Не вошедшие в книгу огонь и пепел


НЕ ВОШЕДШИЕ В КНИГУ ОГОНЬ И ПЕПЕЛ

Не вполне этот яростный мир
безнадёжен —
люди лучше, чем кажутся, ибо положен
в основание мира божественный трепет,
и младенец родился в овечьем
вертепе.

* * *
На перья ангелов похожий,
он, как в замедленном кино,
ложится на твоё, прохожий,
пальто поношенное. Но
сегодня маленькому Шару
Земному счастье потому,
что тридцать первое и тару
пустую выбросили. Ну,
чего ещё желать?.. Колбасы
и мандарины — хороши! —
и, как Маркизы Карабасы,
ларьки нарядные… Спеши,
прохожий, к женщине любимой,
туда — в таинственную жизнь,
где оливье необходимый
и бьются рюмочки динь-динь,
где можно выложить под елью
тоску с отчаяньем, а там…
там Рождество через неделю
по Чёрным Пятницам с метелью
этапами на Магадан.

* * *
«Кубанского» взяли Кагора,
а прочее нам задарма
досталось: доска от забора,
и мутные два стаканА,
и плавленый сыр, и газета,
и ласковый ветер весны.
А миф о таланте поэта
голодной, несчастной страны
припомнили мы понемногу:
мол, надо со смыслом поддать!
Так словно бы верные долгу
остатки разбитых солдат,
мы приняли граммы штрафные,
чтоб снова отправиться в бой
за грубые строчки земные,
за неба рассол голубой.

* * *
Зашли в кафе на берегу Залива
и взяли с ветчиной два бутерброда.
Художница задумчивая Рива
шутила: — О, дорвались мы! Свобода!
А там, вдали, печально над Кронштадтом
заря зажглась, в полнеба полыхая:
— Ну точно кровь, когда я был солдатом...
— Где? — На Урале, Рив… — Ах нет, плохая
метафора… — Увы… Но нимфа молодая
к нам подошла и рявкнула: — Платите!
У Ривы только сотенка-другая,
а у меня… И я сказал: — Грабитель
нуждается в прощении! Какая
у вас цена однако! Мне, бывало,
и за неделю столько… Но с позором,
с издёвками нас вывела, назвала
меня жидовской мордой, крохобором.
Мы в темноте шагали до вокзала.
и Рива причитала: — Ох, ты видишь,
видишь,
как страшно здесь… И что-то там такое
себе под нос добавила на идиш.
— Да, Рива, да, мы навсегда изгои!..

* * *
Злобный консул
меня не пускает в Ашдод:
«Жри на родине свой картофан!»
В чёрный список заносит меня идиот,
графоманом зовёт графоман.

Я про музу молчу, не пишу про любовь,
проклятущую жисть не кляну.
На листах оставляя цепочку следов,
я лечу в петроградском дыму.

* * *
Я, Николаев Сергей,
был нищетою измучен.
Тощий с рождения, тучен
на хлебобулочных… Эй,
можно в колымскую тьму,
в крымский какой санаторий.
Что там сломалось в моторе,
не объяснишь никому.
Тёплую выпили кровь
злые дубинки «омонов»…
Выиграть сотню лимонов
в «Азино семь топоров»…

* * *
Прокуренный тронется поезд?
Что если сегодня?.. А звук —
летящего времени повесть:
сигналит в кармане «samsung».

«К любимой медведице Ане
когда ты приедешь, мой князь?»
О, чудо! Мобильная связь!
Читаю тебя на экране!
-------------------------

Как Бог, нас найдёт оператор
повсюду на стильной трубе.
Ах, словно Ковчег к Арарату,
причалило сердце к тебе!

* * *
Иду, и смыкаются плотно
за мной молчаливые сосны.
За ними в печали дремотной
весь мир, где холодные вёсны,
где есть за болотцем избушка,
над речкой сырая лесина,
багульник пахучий, кукушка,
и небо, и первопричина.

* * *
А если спросишь ты меня, какое чудо видел,
отвечу: «Есть одно, о да, и важное бесспорно:
жива любимая и я, земли печальный житель,
где дышит почва и судьба, и прорастают зёрна».

А ветерком туман седой по просеке размазан,
и где-то дерево скрипит, как старые качели.
Мы будем, сидя у костра, беседовать о разном
и хворост палкой ворошить, как мы того хотели.

А в котелке душистый чай — лапчатка и брусника,
и мне отмеривает жизнь кукушка скрупулёзно,
и небеса над головой — распахнутая книга,
где все деяния Творца отмечены
позвёздно!

* * *
Облака золотятся — размах-то
до звезды, но уже под пятой
покачнулся багульник, и вахта
сапоги обнимает «постой!»

Темнотища встаёт от Моздока
до Москвы в золотой пахлаве.
Заросла камышами протока,
как дыра у меня в голове.

А волшебный закат пламенеет,
спят берёзы, желтеет калган.
Всё кончается: сердце стареет
и болит — вот и вся недолга.

Я, усталый солдат на побывке,
всё стою молчаливо, пока
синевы пролетают обрывки
и большие, как жизнь, облака.

* * *
Сентября золотые письма
срывает ветер с берёз.
Сушками, чаем «Лисма»
мы балуемся всерьёз.

И ты говоришь: — А птицы
летят по звёздам домой!
Трещит в костерке живица,
дымок плывёт над водой.

Какое счастье, что можно
смотреть на быстрый огонь,
так ощущать бестревожно
земли опасный наклон.

Плотвички —
совсем не худо —
по рыбке тебе и мне.
Любимая, ты как чудо,
явленное во сне.

* * *
Поскрипывает тяжело горбатое дерево,
побулькивает в котелке нехитрое варево,
потрескивает костёр, моргает.
Жёнушка моя, моя дорогая,
разве мы с тобой не счастливые путники?
Хлебушек в огонь я протягиваю на прутике.
Птица кричит цвик-цвик-фьюти.
Ты, моя фиалка, колокольчик, лютик,
вон Венера зажглась над вершиной сосенки.
Видно, мы допоём до старости наши песенки.
И пускай так печальны они, угрюмы —
докричим до Вечности наши думы!

* * *
Бурелом нехоженый лосиный,
дождика уловистая сеть.
Господи, рождённому из глины,
для чего мне музыка, ответь!

Ни надежды нет, ни оправданья,
но какое рвение! Гляди,
сосны — монументы мирозданья,
ходики счастливые в груди.

Я стою над берегом бобровым,
так и сяк прикидываю: жив.
Как блатная песенка, оборван,
как треух поношенный, плешив.

Ландышей серебряных поляна.
Ничего обратно не вернуть.
А кукушка плачет неустанно,
соловей выводит «фиу-фьють»!

* * *
Стихи, как первый поцелуй,
как первоцвет,
как вишни завязь.
Ходили звёзды по селу,
в колодец утром опускаясь.

А мне случайно не спалось,
и, как Роланд певучесть рога,
копну седеющих волос
я у любимой спящей трогал.

Так начиналось волшебство,
и было музыке просторно,
как словно выкованы сто
мечей в огне ревущем горна.

Тогда светало, как в Раю,
и сердце плакало,
что счастье
бывает в мире на краю
земли, спасаемой отчасти.

Я говорил: — Поедем в те
места, где горе первозданно!..
И как на горней высоте,
мне было холодно и странно.

* * *
Убеди меня ненадолго:
не проходит жизнь! — Прошла?
В белый цвет оделась таволга,
как печальная душа.

Очень больно, очень празднично —
сколько горя за тобой!
А в траву ложишься навзничь, но
омут неба голубой.

Ниже — видишь? — ель колючая:
всё сгодится на венки.
Так лежишь, с тревогой слушая,
как идут товарняки.

Может, всё сейчас закончится?
Но шагает — не умрём! —
Танька, радости разносчица,
письмоноша с пузырём.

* * *
«Что ты, жёнушка?» — «Холодно, сыро, мглисто». —
«Чай лесной заварим — брусники листья,
зверобой добавим и золотой
корень. А может быть, мы с тобой
неудачная пара?» — «Ну, в смысле, слишком
озабочены звуками — барахлишком
звонких рифм неточных?» — «А я люблю
и тебя, и малую мошку, тлю,
птицу бойкую, облачко кучевое,
и рыбалку осеннюю с ночевою:
ельник, словно в холодное молоко
погружается, тянутся далеко
перелётные гуси, туман клубится…»
Ты, моя Шушарочка, баловница,
тоже эта природа, лесная ширь,
ты — Карелия, Коми, Байкал, Сибирь,
всё, что можно представить, всё то, что зримо,
и в туман уходящая струйка дыма…

* * *
Мудрый лес губами молчит молебен
в тихий воздух вечера, в час, когда
поджигают звёзды на страшном небе,
и в ручье звучнее шептун-вода.

Я смотрю с балкона на сумрак сонный,
вспоминаю всё, что стряслось, и вот,
видно, сокол этой тоски балконной
в клочья сердца пушную зверушку рвёт.

Всё погибло, может быть, но остался
жёлтый вереск, сосны, да неба синь,
да стихов печальных сырое мясо,
да сама вот эта старуха-жизнь.

Что же делать с этой визгливой тварью,
у которой тромбы в густой крови?
Так вот станет лето осенней хмарью,
серым пеплом — скомканный черновик.

Но возьму воды родниковой, сладкой
и пойду заваривать чай с листом
земляники, чтобы сухой тройчаткой
смерть угрюмо плавала в золотом.

* * *
Тихим шелестом коленчатой травы,
гнутым куполом июньской синевы,
солнцерукими сосновыми стволами
очарованный, ходил я по земле,
запекал картошку сладкую в золе,
и приманивал судьбу свою словами.
Шкандыбала в брезентухе налегке,
нож на поясе и дудочка в руке,
и под эту, боже, музыку с финтами,
эх, была моя горбушка солона!
Доставал картошку палкой из огня —
шкурку чёрную снимал с неё слоновью.
Видел: ветер пошевеливает лист,
видел: путь мой человеческий тернист,
весь пронизанный печалью и любовью.

* * *
Уходя больничным коридором,
под привычной капельницей лёжа,
вспомню ли случайно: «Чёрный ворон,
что ты вьёшься»? Кажется, негоже
с этой милой жизнью расставаться
без печальных песен. И взлетая
прямиком с убогого матраца,
закричит душа, как птичья стая.
Молодая докторша прикроет
тёмное окно моей палаты,
скажет «умер», или что другое —
«улетел». Душа моя, куда ты?
Под какими звёздами чужими,
по спирали скатываясь млечной,
сохранишь ты имя? Только имя
той, что ты любила
бесконечно?

* * *
Выхожу один я на пустырь.
Зимний воздух — крепкий нашатырь,
и горит звезда над стадионом —
Поллукс? Бетельгейзе? Альциона?
рукоять Ковша? — по пустырю
я иду, кому-то говорю —
ангелу? апостолу? монаху? —
«Где же милосердие? На плаху
лучше бы! На виселицу! В пасть
львиную!..» Но нет ответа — часть
космоса, Московия. Как трудно —
жить ли? выживать ли? — поминутно
резать по живому эту нить!
Крупной болью небо присолить?
Гулкое — отзывчивее бубна —
яркое — скажу —
как лазурит!



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 64
Опубликовано: 21.03.2019 в 00:31
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1