ОПЯТЬ И СНОВА



    Опять    и    снова

Кудимовой проще глаголить,
Она в Переделкино мисс .
А мне вот судьбину неволить
Не хочется даже на бис .

Никто я опять для Марины ,
Ничто о поэмах в сети .
Теплы под Москвою камины
И блещут стяжаний пути .

До эпоса мисс Кондакова ,
Дошла в Оренбурге сама .
Марина за таинство слова,
Стремится нам вставить ума .

Других похвалила Марина ,
За строфы из женской души ,
Устроив талантов  смотрины ,
В столичной печатной глуши .

Такая вот скромная участь ,
Быть классиком ныне в тени .
И терна колючки и сучья ,
Иметь за шедевры одни .

Включу монитор я в Тамбове
И новый шедевр сочиню .
Души озарением в слове ,
Вновь образ мечты осеню .
                                                               МАРИНА   КУДИМОВА   О   ХУДОЖЕСТВЕННОЙ   ЛИТЕРАТУРЕ   И   ЛИТЕРАТОРАХ
Кудимова.jpg

Марина КУДИМОВА, поэт, прозаик:

«Все мои попытки одолеть современную прозу, предпринятые в минувшем году, оказались тщетными. Не пытаюсь перевалить собственные проблемы – эстетические или возрастные – на создателей этой продукции. Просто констатирую. Говорить о недочитанном, брошенном на середине, а то и в самом начале – странице этак на 3-й – не имеет смысла.
Стихов же, как всегда, было море. Прочтение стихотворения от начала до конца – в качестве члена жюри бесчисленных конкурсов или просто из интереса – не вызывает такой хронофобии, ощущения «сказки о потерянном времени», как роман. Особенно когда решительно непонятно, с какой целью, кроме попадания в очередной шорт-лист, и для кого, кроме критиков, он написан. Поговорим же о стихах, тем более что их писание сегодня практически бескорыстно и бесполезно в смысле дивидендов и так называемой «славы». Конкурсные вирши разбирать неэтично, и сам предмет разговора слишком расплывчат: у каждого соревнования свой формат и задачи. Тем паче, номинированные произведения часто закодированы слепыми номерами, эксперт, если он беспристрастен, не знает, кого читает. Но на номере, скажем, 348 создается стойкое впечатление, что это одно нескончаемое стихотворение единственного автора, на разные (не такие уж, впрочем, и разные) лады повторяющего: «Как я несчастен/на!», «Какая скверная жизнь!», «Как все достало!» и пр. в том же меланхолическом роде.
Из явленного не анонимно, из безномерного я бы выделила три книги. Все они написаны, что характерно, женщинами (и все, что по отвычке странно, в целом со знаками препинания). Тут рифленого следа феминизма искать не приходится. Гендер в словесных искусствах большого значения не имеет (исторически – даже в театре) и дополнительные нагрузки несет лишь в части родовых окончаний. Женщины давно достигли в русской поэзии того, что в прозе пока недостижимо, несмотря на нобелевские подачки, – стойкого первенства. Можно вместо «халва, халва» повторять «антихалва», искренне полагая, будто Ахматову и Цветаеву «назначили» великими. Конечно, постановление Жданова или отказ администрации чистопольской столовой в приеме на работу данной цели немало поспособствовали. Но в континууме спаривать это забавное мнение непроизводительно. Ну, значит, в кои веки правильно назначили, не промахнулись. Переходим к сути.
***
Анна Павловская. Станция Марс. М., ArtHaus media, 2018.
Так случилось, что за стихами Анны я слежу буквально с первых шагов, с той поры, когда девочка из Минска появилась в поле зрения стремительно забываемого проекта «Илья-премия». Между тем, редкий из поэтов поколения 30-40-летних, чьи имена на слуху все более «ограниченного контингента» (учитывая периферийность поэзии в существующем литпространстве), не прошел этой школы. Павловская – один из наиболее независимых от «тусовки» поэтов, идет своей дорогой, не толкаясь локтями, не слепя никого встречным светом, и в награду получает от книги к книге крепнущий оригинальный голос. Это поэзия трагическая, но не искусственно, как у большинства поэтических «страдальцев» ни о чем, а органически, в силу жизни, не слишком изобилующей радостями. В «Станции Марс» голос Анны Павловской достигает местами катарсического эффекта. Хроническая стиховая депрессия «нулевых» уходит на второй план, освобождая эмоции для новых, как выражался С. Грузенберг, «ответвлений»:

Потом ладонь моя остыла
и намагнитилась в огне,
все что я раньше не любила,
само приклеилось ко мне –
чего не вытащить клещами,
не выщипать по волоску.
Хожу, обросшая вещами,
и еле корни волоку.

***
Елена Лапшина. Сон златоглазки. М., Русский Гулливер, 2018.
На мой взгляд, название книги не точное, впрочем, так же, как у А. Павловской. Быть бы мне редактором обоих изданий, я бы предложила назвать по-иному. Но названо как названо, а редактор нынче – птица редкая. Стихи, безусловно, порождаются тайной человеческой души, но лишь отчасти снами разума. Сновидение – область визуальных искусств, в основном – кинематографа, произошедшего, что не вызывает сомнений, от поэзии, но не обладающего ее вербальными возможностями, пусть непоследовательной, но изрекаемостью, в идеале – афористической фиксацией любого состояния. Елена Лапшина удостоена серьезного дара – утешительности, награждена неким «разрешительным» симпатическим документом, согласно которому счастье жить не является для поэта чем-то зазорным, почти неприличным. Поэзия Лапшиной словно немного стесняется этой благодати, и такая милая застенчивость прикрывает смирение самоиронией и прячется за обороняющей от ужаса мира и тьмы зла спиной детства:

Где с каждой тварью Божьею на «ты»
(помимо взрослых – им родства не надо).
Когда боялась только темноты,
как юный Дант, еще не знавший ада.

***
Надежда Кондакова. Книга любви. Оренбург, Оренбургская книга, 2018.

Сия книга – из несколько другой «оперы». Это жанр избранного, итог огромного опыта, чреватого безошибочностью выбора. И обманчивая «открытость», а на самом деле неразрывная полнота названия, и мастерство составления, и совпадение иллюстративного и смыслового рядов (книга щедро снабжена бесподобными рисунками Юнны Мориц). Здесь сбывается максима: «В России надо жить долго». Здесь все выверено мигами признания, чередующегося с годами забвения. Здесь уже сама родина в помощь – книга не случайно издана в Оренбурге к юбилею поэта. И совершенно другой «общественный» темперамент, принятие на себя всей боли и юдоли Отечества, что предметом заботы младших стихотворцев после Рыжего и Дениса Новикова категорически не является.
Надежда Кондакова за десятилетия поэтической работы прошла гигантский путь от лирики к эпосу и обратно, ничем не поступившись, ни нотой не сфальшивив и придя естественным путем к тем вершинам, на которые русского поэта нацеливает и сам язык, и совокупность прочитанного, и объем пережитого. Покорение этих вершин редко завершается укреплением зыбкого флага среди снегов или камней. Творчество непредсказуемо и неведомо, в том числе и творящему, как час смерти. Русский поэт непреложно движется к молитвенному стоянию и сколь угодно условной, но глубинно нерушимой триаде: «Бог, Царь и герой». Кондакова далеко не завершила восхождение, но маршрут посредством опыта, помноженного на интуицию, проложен сообразно цели:

Семидесятые – «глухие»,
восьмидесятые – «слепые»
и девяностые – «лихие»…
А нынче на дворе – какие?
Кто назовет и вещим станет,
пока лжецарская возня
одних пьянит, других туманит.

…Но кто ж из них теперь обманет
Всё пережившую – меня?!»

ПОЭТ  НЕ  ДОЛЖЕН  БЫТЬ  НИЩИМ ! 17.03.2019

Поэт не должен быть нищим! Завязка

Жаловаться не собираюсь, хотя, может быть, и следовало бы. Неловко: материальное же, низкое, презренное...
Я просто до сих пор не понимаю, как уцелел, остался жив, не сдох под забором вместе со своей семьей за все эти проклятые годы. Но факт остается фактом: не имея богатых и могущественных родственников и знакомых (основной, видимо, фактор сегодняшнего карьерного роста), всепроницающих московских «связей», я не только держусь на плаву, но и одалживаю по мелочи «нашим». А «Наши» – это выпускники Литературного института им. А. М. Горького, регулярно садящиеся на мель. Сейчас на мели многодетная семья талантливейшей Кати Блынской (ВЛК), ее муж потерял работу в московском Метрострое: русских рабочих там заменяют мигрантами. Отдать «пятерку» эти близкие мне люди смогут в лучшем случае через долгие месяцы.

Ретроспекция
…В 2019 году исполняется 20 лет с тех пор, как мы, набор 1994 года, выпустились из Лита с новенькими дипломами. Работу я искал год, совался в газеты и журналы с книжными рецензиями; порой даже что-то удавалось опубликовать. Но скоро я понял, что долго этими грошами не продержусь. Бросив аспирантуру, ушел ни с чем, да и что бы меня ожидало с ученой степенью? Прибавка в ту же самую пятерку? Ждало бы то же самое. Нищета.
Повторяю: жаловаться не собираюсь, системы заваливания писателей деньгами и иными благами нет уже почти тридцать лет. Когда я, молодой лосенок, «шел в поэзию» в первые постсоветские годы, я не напрашивался тем самым ни на дачу в Переделкино, ни на пафосные зарубежные вояжи в составе высоких правительственных делегаций; я не вступал ни в какие союзы писателей, чтобы прикрепляться к ведомственным поликлиникам и иным литфондам. Советская писательская жизнь, пропитанная страстями из «Шапки» Войновича, была неприемлема для меня органически. Я хотел просто писать стихи, просто сочинять.

Кадровый вопрос
В кадровой системе Москвы на выпускников Литинститута смотрят с подозрением: у них вызывает крайнее сомнение наша «рыночная» лояльность. Работодатели не без оснований боятся, что, вместо потогонных написаний «технических текстов», мы начнем в рабочее время обдумывать свои стихи или прозу.
Милый работодатель, как ты прав! Основной душевный труд выпускника Литинститута связан именно с художественным словом, и мы не виноваты, что ты стараешься приспособить нас к насквозь пошлым отходам словесной деятельности, которыми круглосуточно пытаешься выцыганить деньгу из наивных потребителей твоих никому не нужных товаров и услуг! При наличии железного стержня в сердцевине нашего характера, стальной воли и самовоспитания мы можем уговорить себя на какое-то время писать весь тот бред, который обязаны производить из себя по функционалу. Но не требуй от нас еще и бессмертной нашей души!

Невидимые миру маленькие трагедии
За двадцать лет я сменил десять параллельных словесности мест, на которых старался выказать себя как специалист, умеющий не только писать технические тексты, но и организовывать работу целых отделов. Сумма моего ежемесячного вознаграждения редко превышала «заветный полтинник» – приблизительно среднюю зарплату по Москве, с ее ценами и дороговизной услуг. И это все на троих (на себя, жену и ребенка).
Инвалиды и малообеспеченные граждане возмущенно выговаривали мне: «Да мы тут на 16 тыщ живем, и ничего, даже ремонты делаем и путешествуем!» Я не вступал в дискуссии с этими героями ойкономики (греч. – «ведения домашнего хозяйства»). О чем мне говорить с людьми, которые умеют кормиться, одеваться, лечиться и даже путешествовать по миру на 16 тысяч рублей?! Наверно, я слишком многого хочу, но мне действительно нужно больше! У меня сын и жена, которых я обязан во что-то одевать и чем-то кормить, покупать им хотя бы изредка недорогие подарки, делать сюрпризы. Кстати, жена моя, филолог (с полуторным высшим образованием – точно так же, как у меня), работает сейчас по вечерам гардеробщицей в театре, а две трети ее зарплаты уходят няне.
…Хотел ли я покончить с собой? Да, хотел. Особенно в те моменты, когда свора грубых теток выдавила меня под Новый год из обычной средней школы, сперва лишив часов, а потом начав «разбирать содержание сказанного мной на уроке». Хотел, когда так же, под Новый год, меня выкинул за порог портал, специализировавшийся на платных поэтических публикациях. Хотел еще множество раз, когда, оторвав от компа, меня срочно вызывали в кабинет вышестоящего начальства и объявляли о «решении». Помню лица этих людей: они прекрасно понимали, что обрекают меня с семьей на голод, может быть, на гибель. Но при этом они хотели выглядеть «мотивированно» – людьми, творящими благо для своих заведений. Помню и деньги в конвертах, и задержки выплат, и воровские конторы, не оформлявшие отношений даже примитивной бумажкой, и собеседования в два вопроса – «как вы относитесь к сантехническим смесителям» и «сколько вы хотите получать». Московская экономика – хаос, причем один из самых подлых: повадки Уолл-Стрит при денежных объемах Улан-Батора.

Куда податься?
На телевидение редактором я не смог устроиться, в толстые журналы тоже – у меня сложилось впечатление, что в первом случае нужна соответствующая родословная плюс борзость, а во втором – особенно эффективный и бесследный яд, чтобы отравить какого-нибудь престарелого заведующего отделом поэзии. Из журналов уходят только вперед ногами.
Федеральные и столичные организации не впечатлили: из них меня сокращали, как подрезанного. Брали на «декретные» ставки, увольняли «в связи с сокращением бюджета» на «паблик рилейшенс». В самом грозном из кошмаров я не представлял себе, что моя профессия может иметь иностранную маркировку, и сам порой уходил из тех мест, где меня пытались сделать «пиарщиком» или «маркетологом», заставить служить «продажам».
Во время этого довольно страшного, дерганого путешествия по конторам особенно дикими представали мегалитические «коммуникационные агентства», где стайка девочек-кадровичек («эйчаров») пыталась разглядеть во мне «ценного сотрудника», приспособив меня играть в ничтожные «командные игры», заворожив игривой корпоративной терминологией, от самого испода своего пропитанной лицемерием и ложью. А немотивированные отказы во имя вездесущего местничества (лучше принять племянницу главбуха, чем бугая «с улицы»), а дискриминация по возрасту, которая началась еще на заре моей официальной рабочей деятельности (27 лет)?!
Прижиться в среде люто ненавидящих друг друга «молодых волков и волчиц» («эффективных менеджеров») невозможно по определению. Что касается старых волков, в них до сих пор продолжает бродить дух если не Лубянки, то ЦК КПСС со Старой площади. Подозрительность, сплетни, пошлые шуточки, разговоры о дорогих часах и новых «тачках» – все это выносимо в малых дозах, вне всякого душевного родства. Вдобавок я постоянно чувствовал, что мне, нищему, без машины и дачи, завидуют! Завидовали не только клыкастые провинциалы со съемных квартир, скорые на мелочные доносы по поводу и без оного, но и разъезжающие на хэтчбеках гладкие боровы, и даже холеные начальственные стервы. Я быстро понял: они нас ненавидят!
Чему они завидовали? Тому ли, что я – «стилист» в совершенно ином, не рыночном смысле? Тому, что я выбрал работать не на них, а на вечность? Тому, что у меня выходят книги, печатаются статьи, что я – вне их мира, понимания?

Подвязка
Преподавая в Литинституте с 2005 года, я долгие годы получал сумму, весьма скромную, символическую. И лишь в прошлом, 2018 году положение дел изменилось. Поначалу подумалось, что это к президентским выборам, но нет. Заработала «балльная система» оценки преподавателей, о которой говорил еще покойный ректор Сергей Есин. Институтом получен государственный грант, и теперь нам начисляется не только наша ставка, но и сумма за внеучебную активность. Видимо, это и есть конец истории: теперь, потеряв очередную работу, я хотя бы не умру с голоду.
На поиски работы по полученной специальности ушли годы. Теперь я научный сотрудник Издательского Совета Русской Православной Церкви, главный редактор портала «Правчтение». Я перестал мечтать о том, чтобы писать о литературе прямо на работе – я и пишу о литературе на работе, поскольку это и есть моя работа. Во мне сумели разглядеть профессионала те люди, которые гораздо больше, чем писатели, являются сегодня инженерами человеческих душ. Им нужны мои навыки, а мне нужны они.
Остальным повезло меньше: литератор в России по-прежнему не человек, и судеб талантливых людей будет поломано еще множество. Не думаю, что мы так уж не нужны своей стране – мы не нужны чиновникам и крупным менеджерам. Потому что им не нужна словесность. Они любят говорить о литературе и перечислять имена классиков, но сами книг не читают. Мы и они – это разные вселенные.
Сергей АРУТЮНОВ, поэт, критик, доцент Литературного института им. А. М. Горького


ДИКТАТУРА  ТАЛАНТА КУДА  ЛУЧШЕ , ЧЕМ  ДЕМОКРАТИЯ   БЕЗДАРЕЙ 

Писатель, драматург, общественный деятель Юрий Поляков в интервью «ВМ» ответил на самые актуальные, острые вопросы, затрагивающие перемены и новшества в государственной и культурной жизни страны. Он впервые высказался о ситуации, сложившейся в Московском художественном академическом театре имени Горького в конце прошлого года.
— Вы вошли в Общественный совет по культуре при Госдуме РФ. Не будете же утверждать, что он способен изменить решения Министерства культуры России?
— Я был в составе этого совета, когда Госдуму возглавлял Сергей Нарышкин. Потом совет как-то тихо «рассосался», но я активно сотрудничал с думским комитетом по культуре — им много лет руководил Станислав Говорухин, с ним я дружил со времен работы над «Ворошиловским стрелком». Мне посчастливилось быть одним из сценаристов этой легендарной ленты. Опыт, как видите, немалый. И я считаю правильной инициативу Елены Ямпольской, нынешнего председателя Комитета по культуре Госдумы, по возрождению совета. Он и не должен соперничать с Минкультом, у каждого своя задача. Дума — орган законодательный, но правильно сформулированный закон ставит исполнительную власть в определенные рамки.
— В последнее время некоторых депутатов Госдумы критикуют за недостаточно обдуманные или откровенно популистские инициативы. Наверняка вы, как писатель, находите много нелогичного в их деятельности.
— Да, влияние Думы на политическую, экономическую и культурную жизнь страны могло бы быть позначительней, а депутатский корпус – посолидней. В моей комедии «Хомо эректус», почти пятнадцать лет идущей в театре Сатиры у Александра Ширвиндта, есть персонаж – депутат Говоров, над которым зал просто «укатывается». Но ведь и он фигура в чем-то трагическая. Сознаемся, наша нынешняя законодательная власть – это, по сути, долгосрочный результат ельцинского переворота 1993 года, абсолютизировавшего президентскую вертикаль. Пепел расстрелянного Верховного Совета до сих пор стучит в сердца депутатов, но не так, как пепел Клааса, по-другому: «Не за-но-сись, а то…» Как к этому относиться?
Лично я был на стороне Верховного Совета, из-за моей статьи «Оппозиция умерла. Да здравствует оппозиция» (6 октября, 1993) приостанавливали выпуск «Комсомольской правды». Переворот узаконил воровскую, антинациональную версию капитализма в России, но с другой стороны, он дал Путину по наследству тот объем власти, который позволил ему оттащить страну от пропасти и спасти от распада. Думаю, именно с этим связано появление роскошных Ельцин-центров, вызывающих у нормальных граждан оторопь. В нынешней российской реальности влияние того или иного властного органа или общественного совета зависит не от принадлежности и статуса, а от реального веса, авторитета и интеллекта человека его возглавляющего. В том смысле я возлагаю на Совет по культуре Думы серьезные надежды.
Кстати, приняв участие в первом заседании, я заметил, что у думского Совета нет никаких концептуальных противоречий с теми настроениями, каковые царят в Общественном совете Министерства культуры и Президентском совете по культуре. Это наводит на мысль о возможном сложении усилий.
— Команда совета — разнообразная, пестрая. В нем и доктор филологии, писатель Евгений Водолазкин, и неоднозначный рокер Сергей Шнуров…Не получится ли, как в басне Крылова «Лебедь, рак и щука»?
— Как я понимаю, в Совет сознательно приглашены носители разных, порой противоположных и даже экзотических взглядов на искусство и его роль в обществе. Я, например, на первом заседании сидел рядом с Андреем Макаревичем, чье творчество, а тем более политические взгляды восторга у меня никогда не вызывали. То же самое могу сказать и о филологической прозе Водолазкина. Но ведь и они могут обо мне сказать то же самое. Художник – эгоцентрик по самой своей природе. Искусство – это такой футбол, где каждый гоняет свой мяч. Правда, ворота одни на всех, и большинство в них не попадает. Наверное, при формировании Совета расчет был на то, что из столкновения разных мнений сложится некий «консенсус», конверсия, которая и будет предложена обществу как новая концепция. Посмотрим. Но обаятельная матершина Шнурова, несмотря на поддержку замечательного композитора Игоря Матвиенко, вряд ли будет легализована. Кстати, Шнуров был членом жюри теле-конкурса «Голос», полгода не покидал телеэфира и прекрасно обходился без ненормативной лексики. Значит, может, если захочет…
-- Как часто будет собираться совет? Какая первая тема обсуждения? И что будут обсуждать в первую очередь?
-- О периодичности заседаний Совета пока речь не велась, но первая встреча, как я сказал, уже состоялось. Это был обмен мнениями, обозначение позиций, прощупывание оппонентов. Думали, искры посыплются, когда зашла речь о том, нужно ли ограничивать свободу творчества и вводить жесткую цензуру. Но искры не посыпались, ибо никто из творцов не хочет ограничений и запретов. А вот вопрос о самоограничении – оказался куда интересней, как и тема законодательных механизмов, не позволяющих искусству, или тому, что называют «искусством», разрушать культуру и социум. Думаю, в ближайшее время внимание Совета будет сосредоточено на подготовке нового «закона о культуре». Горький опыт показал, что это очень важно. Проникшая в законодательство в 90-е годы концепция «оказания населению культурных услуг» нанесла нашему искусство страшный урон. А лукавая идея, будто школа должна обучать, но никак не воспитывать, воплощенная в педагогическую практику, вообще чуть не привела к катастрофе. Слава богу, наши люди гораздо умнее наших законов. -- Сегодня нет института общественного мнения. Старые формы взаимодействия с публикой, читателями не работают. Новые не созданы. Как быть в этой ситуации? Не будет ли ваш совет пребывать в вакууме?
-- Институтов общественного мнения, возможно, и маловато, но само общественное мнение есть и весьма определенное. Я часто встречаюсь с читателями и зрителями, причем, не только в Москве. Особенно бурно проходили дискуссии по поводу моей книги «Желание быть русским». И вот, что я Вам скажу: люди мыслят весьма самостоятельно, оценивают процессы в стране довольно критично и недоумевают, как при верной риторике и геополитике власть допускает в стране такое несправедливое жизнеустройство, такой социальный перекос, сложившийся еще в дикие 90-е. Газетам люди почти не верят, над телевидением, особенно над политическими шоу, смеются. Информацию даже старшее поколение черпает из интернета и интерпретирует почти всегда не в пользу Кремля.
Причем недовольных патриотов стало больше, чем либералов. По сути, власть попала «в клещи». Говорю это с болью, как человек, который трижды был доверенным лицом президента, представляя именно русское патриотическое направление. Все эти противоречия будут нарастать и рванут к тому моменту, когда наступит законная или «болотная» смена команды у кормила (в обоих смыслах) государственного корабля. Я не исключаю, что государственникам во власти для спасения целостности страны может не хватить как раз поддержки русских патриотов, которых сторонники либерального реванша сегодня последовательно оттесняют и маргинализируют в преддверии будущих схваток за скипетр. Ох, не хотел бы я закончить свои дни гражданином НМДР - Независимой Московской Демократической Республики…
— 2019-й объявлен Годом театра в России. Что скажете об этом?
— Скажу, что в оргкомитете по проведению Года театра нет ни одного драматурга. Вы можете представить Год музыки без композиторов? Когда на первом заседании Совета по культуре я спросил об этом председателя Союза театральных деятелей Александра Калягина, он после десятиминутного раздумья ответил, что один драматург есть — Владимир Мединский. Аргумент остроумный, но Мединский все-таки вошел в оргкомитет как министр. Зато множество директоров. Я бы вообще режим, установившийся сегодня в российском театре, назвал по исторической аналогии Директорией. Да, есть просвещенные, тонкие и прекрасно разбирающиеся в театральном деле директора. Но нередко попадаются упертые хозяйственники с манией величия. Это беда для актеров, режиссеров, авторов…
— Существует мнение, что диктатура профессионалов в культуре — Гончарова, Любимова, Дорониной — меняется на еще более жесткую диктатуру дилетантов.
— Я работал с Гончаровым. И хотя инсценировку моей повести «Апофегей» так и не выпустили на сцену «Маяковки» (об этом подробно в моей книге «По ту сторону вдохновения»), скажу вам вот что: диктатура таланта куда лучше, чем демократия бездарей. О депрофессионализации деятелей культуры я пишу много лет и нажил себе в результате множество недоброжелателей, ибо тот, кто пришел в искусство без дараи профессиональной подготовки, воспринимает критику еще болезненнее, чем любовник, явившийся на нежное свидание без эрекции. Увы, за последние десятилетия для одних искусство стало доходным бизнесом, для других - местом гедонистического самовыражения. Что хуже – не знаю, но заметил: гедонисты быстро становятся дельцами от культуры, а вот мастерами - никогда. Но по-настоящему самовыразиться в искусстве можно только через мастерство, и никак иначе.
Разные виды искусства непрофессионализм поразил не в одинаковой степени. Скажем, в музыке, классическом вокале, балете, архитектуре, на актерском или цирковом поприще «самовыраженцу» закрепиться сложнее. Фронтон может рухнуть, тигр откусить пустую голову, а непроворную сильфиду или безголосого Фигаро освищут и прогонят. Но вот изобразительное искусство, особенно живопись, режиссура, литература, включая драматургию, – просто страна Лимония, для «самопровозглашенных талантов». Постмодернистская революция 90-х привела к полному размыванию границ между тем, что такое хорошо и что такое плохо. Где критерии? Я так вижу, я так считаю, я так чувствую… А в итоге - текст полуграмотного графомана именуется романом и получает «Букера», «Большую книгу», «Ясную поляну»… Далее неофит, которого при советской власти отсеяли бы при первом внутреннем рецензировании за профнепригодность, объявляется надеждой отечественной словесности, а читатель в недоумении застревает на второй странице. И книга проваливается. Мы в свое время об этом много писали в ЛГ. Например, стали выяснять, как расходятся книги некоторых «надежд». Выяснилось, за год в крупной сети было продано всего три книги обладателя премии «Национальный бестселлер». Улавливаете?
Вы спросите, а зачем была затеяна эта странная игра, поддерживаемая властью? Вспомните, насколько велико было влияние деятелей культуры на политику в конце 80-х и в начале 90-х. В литературе патриотическое крыло было намного мощнее либерального. Могу предположить, задача заключалась в том, чтобы сделать в массе своей «творцов», особенно в таких политизированных сферах, как литература, театр, кино, более управляемыми и более приверженными либеральным идеям. Во-первых, человек, которому талант дан богом, всегда независимее, а тот, кого талантом назначили, зависим: могут и переназначить. Во-вторых, профессионал, подчиненный объективным законам искусства, как правило, консервативен и в политических предпочтениях. А вот неумейки, эти все, как на подбор, гормональные либералы. Свобода, понимаешь ли, в том числе от мастерства.
Долгосрочная программа «разлитературивания» в основном осуществляется через «Росспечать», а руководят этим подотделом Министерства цифрового развития бессменные кадры ельцинского призыва. Патриотически мыслящие писатели, да и просто профессионалы много раз обращались к Президенту с просьбой вернуть литературу и книжное дело в Министерство культуры, в чьем ведении они пребывали до «рокировочки», устроенной Михаилом Швыдким. Владимир Владимирович на заседании Президентского совета очень удивился, услышав от меня, что изящная словесность у нас проходит по ведомству Министерства цифрового развития, и обещал помочь.
Ждем уже не один год. Боюсь, все складывается по поговорке: «царь любит, да псарь не любит». В итоге, поставленная еще в смутные времена и увязанная с десуверенизацией России задача - превратить литературу из властительницы дум в клуб по интересам - в значительной степени выполнена. Видимо, кто-то из «толпящихся у трона» удовлетворен. А кто пострадал? Культура. Искусство. Школа. Зритель. Читатель. Слушатель. Государство Российское. Да-да, ибо без постоянного диалога власти с властителями дум государственная идея вырождается в предвыборный мандраж, от которого вибрируют орлы и звезды на кремлевских маковках
— В конце 2018 года кресло художественного руководителя МХАТ имени Горького занял Эдуард Бояков, а Президентом театра стала Татьяна Доронина. Что вы думаете о новой команде и возможности командного управления творческим процессом?
— Вопрос болезненный для меня и очень непростой. Я сотрудничаю с МХАТ имени Горького 20 лет. Первую мою пьесу «Смотрины» поставил у Дорониной еще покойный Станислав Говорухин. В соавторской версии она получила название «Контрольный выстрел» и идет на сцене до сих пор. Недавно я был на спектакле. Полный зал, а принимают даже лучше, чем 2001 году, когда состоялась премьера. Покажите мне хоть одного «новодрамовца», чья вещь держится в репертуаре столько лет! Потом были «Халам-Бунду», «Грибной царь», «Как боги», «Особняк на Рублевке» («Золото партии»). Вокруг последнего спектакля случилась интересная история. Когда он исчез из репертуара на три месяца, зрители, а они у театра верные и активные, решили, что «новая команда», как вы выразились, сняла комедию из репертуара, и решили пикетировать театр с требованиями вернуть «Особняк» в афишу. Позвали на протест меня. Я с трудом их успокоил, объяснив, что все дело в болезни исполнителя главной роли — народного артиста Ровенского. Кстати, в апреле «Особняк» снова будут играть. Всех приглашаю.
И тут я подхожу к сути вашего вопроса. Для меня изменение статуса Татьяны Васильевны Дорониной — великой актрисы, создательницы и хранительницы МХАТа имени Горького — было как гром среди не очень ясного неба. А приход в театр команды во главе с Эдуардом Бояковым стал еще большей неожиданностью. Ведь в общественном сознании он олицетворял до последнего времени как раз альтернативную ветвь отечественного театра. Достаточно вспомнить его опыт работы в «Практике». Но инициатива пертурбации, насколько я знаю, исходила не от Министерства культуры, а из более высоких структур, хотя в случае неудачи все шишки, уверен, посыплются на Мединского.
Думаю, для Татьяны Васильевны директивное предложение уступить место художественного руководителя и впредь именоваться «президентом» явилось тяжелым испытанием. Во-первых, уж извините, но по нашим обычаям основатели и бессменные руководители театральных коллективов уходили с поста туда, где свет славы Господней с лихвой заменяет все должности и награды. Первый звонок на перемену прозвучал несколько лет назад, когда народную артистку Светлану Врагову, мать-основательницу и худрука театра «Модерн», уволили по вздорному хозяйственному поводу, а на самом деле, за то, что она позволила себе прилюдно критиковать крупного столичного начальника Печатникова, в ту пору курировавшего московскую культуру. Но мало кто-верил, что эти новшества могут коснуться самой Дорониной.
С момента ее ухода с поста худрука я так и не смог еще пообщаться Татьяной Васильевной, но догадываюсь, какие космические бури сейчас бушуют в ее гордой и одинокой душе. Однако я бы на месте журналистов не спешил писать о минувшей «доронинской эре». Да, институт «президента театра» нов и невнятен. Не случайно от зрительского сообщества поступают в Минкульт и Администрацию Президента письма с настойчивыми просьбами конкретнее прописать функции президента театра. Согласен, ситуация вроде бы противоречит традиционному единоначалию, которого в театре, по правде сказать, давно нет, точнее, оно во многом перешло к директорам. Кстати, Татьяна Васильевна – один из последних худруков, кому удавалось оставаться при этом и директором.
Да, президент – титул лукавый, но я не верю, что художник масштаба Дорониной не будет, если захочет, влиять на творческую жизнь коллектива, пусть теперь ее должность и называется иначе. Авторитет Татьяны Васильевны так велик, а художественный опыт настолько уникален, что МХАТ еще долго останется доронинским, если, конечно, эту традицию не искоренять сознательно. Кроме того, уставом предусмотрен художественный совет театра, его влияние на ситуацию будет зависеть от того, какие люди в него войдут.
Теперь о лидере новой команды Эдуарде Боякове. Скажу прямо: наши взгляды на драматургию и театр не схожи. Мы даже полемизировали с ним на эту тему, и достаточно жестко. Однако недавно в рамках Года театра он провел в Сочи творческую лабораторию современных драматургов «Театр для зрителей». Но, извините, именно с этой идеей я выступал с конца 90-х, когда активно стал писать для сцены. Вызывая железный зубовный скрежет «Золотой маски», я утверждал, что уровень пьесы и спектакля проверяется стойким интересом зрителей, а не лауреатствами, выездами на заграничные фестивали и подвальными читками для своих. Надо мной смеялись, обзывали ретроградом, не понимающим «доаристотелевской драмы», разъясняли: зритель вообще тут ни при чем, можно играть даже в пустом зале… И вот вам — пожалуйста: театр для зрителя. А для кого же еще? Очевидно, взгляды Эдуарда Боякова на театр, на его этическую составляющую, а главное - на его место в социуме развиваются. Возможно, они переменятся еще сильней в результате погружения в особый мир традиционного русского и советского театра, эталоном которого стал доронинский МХАТ. Но лидеры «новой драмы» просто не знали этого мира, мрачно воображая его замшелым, затянутым паутиной застенком. Я же считаю иначе и, перефразируя известную фразу, могу утверждать: традиция — последнее прибежище экспериментатора.
— Что вы пожелали бы художественному руководителю театра?
— Если Эдуарду Боякову, нешуточному организатору и идеологу театрального дела, обладающему большим опытом менеджмента и пиара, удастся, сохранив традиции, прорвать информационную блокаду, в которой МХАТ имени Горького существовал целых 30 лет, расширить круг зрителей, внедрить новые сценические и кассовые технологии, то я первый скажу ему большое русское спасибо. Что же касается, привлечения во МХАТ новых авторов, о чем говорил замполит нового худрука, прозаик Захар Прилепин, скажу прямо: это прекрасное намерение! О жгучей необходимости обогатить репертуар отечественных театров современными пьесами я пишу много лет, призывал к этому с самых высоких трибун. Недавно созданная Национальная Ассоциация Драматургов (НАД), которую я возглавил, считает «осовременивание» сцены главной своей задачей. Для этого мы совместно с «Театральным агентом» провели в прошлом году конкурс «Автора — на сцену!». 10 драматургов-лауреатов получили сертификаты на полмиллиона рублей каждый для постановки своих пьес. Пока же мы ждем первых спектаклей «новой команды». Большая сцена благодатна и безжалостна, а доронинский зритель строг, но объективен и открыт всему талантливому.
-- Возможно ли, чтобы писатели были властителями дум, как раньше? Ведь у нас много прекрасных писателей? Только вот читают мало...
-- Конечно, возможно, но, как я уже сказал, много усилий и средств потрачено на то, чтобы писатели как раз перестали быть властителями дум, а стали всего лишь ретрансляторами политических штампов. Конечно, любой крупный писатель влияет на современников, но воспитано целое поколение литераторов, страдающих клиническим либерализмом или скрывающих свои патриотические взгляды, так как, стоит им объявить себя патриотами, тем более русскими, как их тихо и сурово вытесняют на периферию литературного процесса, независимо от таланта. А читают сейчас мало, потому что ушла мода на чтение. Ее не поддерживают, а книжные магазины закрывают вопреки указаниям Путина. Вы давно слышали, как наши государственные мужи или популярные персоны рассказывают в эфире о том, что они читают? Я – давно. Интерес к серьезному чтению надо воспитывать. Это же не комиксы… А у нас в стране можно воспитывать только страх перед налоговой инспекцией. — А над чем вы сейчас работаете?
— Над печалью…

Беседовала Анжелика Заозерская





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Авторская песня
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 7
Опубликовано: 16.03.2019 в 14:46
© Copyright: Валерий Хворов
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1