ВСТРЕТИЛИСЬ ДВА ОДИНОЧЕСТВА



Лизочка уже родилась уставшей. Ее бабушка при случае всегда любила упомянуть про очень тяжелые роды, которые как дамоклов меч повисли над всей последующей жизнью дорогой, но очень болезненной внучки. Правда, Мария Марьяновна, которая умудрилась принять роды почти у всей округи, со свойственной ей непосредственностью (после пятой рюмки) повторяла:
- Да какие там тяжелые, вылетела как пуля. Пусть старая не … издит!
Вероятно, из-за этих самых усилий, которые были затрачены Лизочкой при появлении на свет, вся ее последующая жизнь больше напоминала попытку компенсировать затраченную энергию. И как это часто бывает в нашем худшем из миров, безуспешно. Лизочка постоянно и много болела. Болела она со вкусом и методично. Этот самый методизм прививала бабушка, а Лизочка оказалась способной ученицей. Окружающий мир регулярно кривлялся в чуть распахнутые окна ее комнаты. Открывать окна широко было строго запрещено, – сквозняки.
У каждого из нас есть свой вкус детства, который даже много лет спустя чувствуется на кончике языка, в особенности после того, как наорет начальник или когда катастрофически не хватает денег на очередной взнос по ипотеке. В общем, когда хочется прокричать Богу прямо в уши: «Мама, роди меня обратно!»
Пресловутый вкус Лизиного детства был лишен остроты: протертые супчики, паровые нежирные котлетки, вот еще, пожалуй, мятные пряники, которыми ее угощали бесконечные бабки-шептуньи. Этот холодный привкус вкупе с привкусом ладана - подсознательно ассоциировался у Лизочки с Тайной (бабушка была коммунисткой и парторгом на заводе).
- Лизаветушка, если кто тебя спросит, ответишь, мы ездили к нашим дальним родственникам, - поучала бабушка.
Далекий, чуть слышный шум машин, старые закопченные иконы с диковатыми ликами святых, странные почти стихотворные речи этих самых шептуний – все это составляло одно большое приключение. Лизочка не ходила в походы, не ездила на велосипеде, не вдыхала первые весенние ароматы степных трав, но именно такие поездки были самым ярким воспоминанием из детства.
А дома – череда бесконечных больниц и поликлиник, едкий запах хлорки в туалетах, равнодушные или наоборот слащаво-участливые лица врачей и их вероломные обещания: «Больно не будет». Взрослея, Лиза пришла к неутешительному для себя выводу – мир целиком и полностью соткан из всевозможных запретов и ограничений. Нельзя мыть картошку в раковине на кухне – там полно бактерий, нельзя пить воду из крана, нельзя обойтись без супа на обед, категорически запрещено кусать мороженное, мороженное тоже… хотя нет, ладно уж, мороженное иногда можно по большим праздникам в количестве одной порции на двоих с бабушкой.
Лиза изначально не ждала от мира ничего хорошего. Окружающая действительность не вызывала у нее агрессию, скорее апатию. Инстинктивно Лиза понимала, что бороться с миром она не в состоянии, уж лучше принимать все как есть, а еще лучше - отойти в сторонку.
Ее философское миросозерцание закончилось вместе с приходом полового созревания. Лизина мама, которая все никак не могла устроить свою личную жизнь и перманентно находилась в творческом поиске, внезапно вспомнила, что у нее есть уже почти взрослая дочь. Мама Лизаветы не была каким-то асоциальным элементом, скорее наоборот – она занимала весьма неплохую должность в одном из институтов, где бесконечно повышают квалификацию. Просто в глубине души ей казалось удивительным и противоестественным прожить всю жизнь с одним мужчиной. А как же походы в рестораны, бесконечные полунамеки на ЭТО, первые немного неловкие объятия. Иногда она ловила себя на мысли, что все эти предварительные этапы нравятся ей едва ли не больше, чем сам финальный процесс. Потому что за этим следовал бесконечный, тягучий как смола вопрос «А что дальше?» Утром очередной избранник почти всегда казался никаким. У него находилось множество недостатков: у того излишне волосатые ноги, у этого – непропорциональный живот, а этот вообще какой-то дрыщ. Оставаясь наедине, Лизина мама сама себя в шутку называла «черной вдовой». Она понимала, что годы уходят, и нужно как-то определяться, но серьезно думать об этом не хотелось, а теперь к прочим внутренним проблемам добавились и проблемы с единственной дочерью.
- Вся в своего папашку, такая же рыхлая. Тот тоже шапочку до мая месяца не снимал и два дивана успел продавить.
Папаша канул в Лету вместе с двумя продавленными диванами. В молодости это был импозантный, слегка склонный к полноте, подающий надежды экономист-плановик. Лизина бабушка наивно полагала, что с таким зятем проблем не будет, но явно недооценила темперамент своей дочери. Лизин папаша пробовал поначалу предъявлять какие-то претензии, но они натыкались на язвительный смех дорогой супруги, которая искренне не понимала, как этот человечек в принципе может иметь права хоть на что-то. Через три года они развелись. Лиза не помнила своего отца. С горя и по наущению собственной матери он перебрался чуть ли не на другой конец той необъятной страны. Страна вскоре развалилась, и жиденький поток алиментов совсем иссяк. Бабушка махнула рукой и громогласно заявила:
- Сами вырастим!
Благо, ее «заводских» запасов и номенклатурных связей должно было хватить на добрый десяток лет. На том и порешили. Но прошли годы, бабушка изрядно постарела, запас ее знаний о мире и жизни явно не соответствовал новым реалиям. Лиза выглядела как хилый оранжерейный цветок. Она не была лишена миловидности и могла нравиться, но нездоровая склонность к полноте, частые одышки и боязнь крови делали ее профнепригодной к борьбе за счастье под солнцем в виде обеспеченного и щедрого. И тогда в голове Лизиной мамы созрел хитрый план, призванный обратить недостатки в достоинства. Она начала издалека, с банальных рассказов о месячных и современных методах контрацепции. Бабушка этих разговоров не переносила, но вынуждена была смиряться. После прозы Бунина и стихов Фета для Лизы такие рассказы были полным откровением. Они волновали и вызывали почти неподдельный ужас, который граничил с восторгом. Отдельно уделялось время разговорам о поведении с противоположным полом. Через некоторое время мать для Лизы стала лучшей подругой. Это было удивительно, ведь еще несколько лет назад мама представлялась ей кем-то вроде почтальона, который в означенный день приносил бабушке пенсию на дом. Определенно, Лиза открыла для себя собственную мать. «Любовник леди Чаттерлей», «Эммануэль», - это была совсем другая литература. Лизочка заново училась видеть мир трехмерным. Ее, казалось бы, навсегда придавленная сексуальность вновь поднимала голову как огромный и мифический змей.
В элитной гимназии, где Лизочка училась, царил такой же бардак, как и в любой обыкновенной школе, с той лишь разницей, что этому бардаку пытались придать цивилизованный вид. Правда, мальчики были в основном какие-то пресноватые, как супчик, которым Лизу кормила ее бабушка. В массе своей они грезили о престижных факультетах и последующем выезде за границу. Мальчики в их гимназии были лишены живости и той обескураживающей подростковой брутальности. Не трогали девочек за коленки, не говоря уже о том, чтобы попытаться просунуть руку ТУДА. Лизочка изо всех сил пыталась подружиться с мальчиками. Девочки были ей совершенно неинтересны – примитивные, безобразно накрашенные, пустые, склочные. Хотя иногда Лиза испытывала по отношению к ним нечто вроде зависти – их бьющая через край энергетика была куда сильнее ее собственной, тщательно скрываемой, почти невидимой. С мальчиками было легче и проще. Впрочем, никто из них даже не пытался разглядеть в Лизе женщину. Лиза изо всех сил пыталась сойти за свою: освоила жаргон, даже украдкой на немногочисленных совместных посиделках прикладывалась к сухому вину (водку их мальчики не пили), но это не помогало. До поры, до времени она не знала других мальчиков, ей казалось, что в этом возрасте они все одинаковые, просто девочки созревают раньше.
День откровения наступил совершенно неожиданно. Их гимназия победила на общегородском смотре художественной самодеятельности. Лизочка тоже участвовала в спектакле. Она не отличалась артистизмом, но брала обескураживающей непосредственностью и четким следованиям команд режиссера, противной тетки, с которой никто не мог найти общий язык, но которая, в конце концов, всегда оказывалась права. После выступления в той другой школе была общая дискотека. Школа была обычная, неэлитная, контингент тоже соответствующий. Лизочка едва не задохнулась от дыма в туалете, а один из ее одноклассников пространно намекнул, что это совсем не табак. Она с интересом изучала граффити на заднем дворе школы и узнала немало нового об окружающей действительности. Лиза не умела и не любила танцевать и хотела уйти домой, но завуч по внеклассной работе настоятельно попросила остаться хоть на чуть-чуть, чтобы не обидеть «хозяев». Как-никак Лиза – одна из основных участниц. Она сонно бродила по спортзалу, где все готовились к предстоящей дискотеке. Лиза уже научилась, когда нужно, быть незаметной. Ведь так легче изучать и запоминать. Через некоторое время она увидела совершенно других мальчиков – шумных, спортивных, непосредственных. Сладковато - терпковатый запах юношеского пота кружил голову, голые накаченные торсы напоминали античные статуи из учебника по истории, но они были живые и двигались. У Лизы поднялось давление, во всяком случае, ей так показалось, кровь билась в висках, а внизу живота накатывали какие-то теплые волны. Она вышла на улицу и вдруг четко осознала, что этот своеобразный водоворот чувств способен уничтожить ее без остатка, он представляет пускай скрытую, но угрозу. Это что-то вроде озера, в котором под обманчивой гладью воды, скрывается зловещая глубина. Лизочка любила воду, но плавать конечно же не умела, тем более, что бабушка вообще была настроена резко отрицательно по отношению к живой природе, населенной клещами, пауками и бактериями. Она вдруг стала по-новому понимать слова матери: «Лиза, запомни раз и навсегда, ты не такая, как другие, но при желании из этого можно извлечь пользу. Тогда и тебе в жизни будет хорошо, и нам с бабушкой тоже. Ведь мы не молодеем».
В институт Лизочка поступала уже другим человеком. Ее в одночасье стали привлекать старые или как модно говорить, винтажные вещи, и такие же люди. Они успокаивали, даже вдохновляли, напоминали ее безмятежное детство. И здесь сказывалось влияние бабушки и ее друзей. С их посиделками за чаем и рассказами о том, как бесконечно хорошо было раньше. Продукты были сплошь натуральные и вкусные, вещи служили по нескольку десятков лет, и главное люди были совсем другие: каждый второй – герой или гений. Теплый чуть приглушенный свет лампы на кухне действовал на Лизочку успокаивающе, негромкие разговоры навевали приятную грусть, после которой так хорошо спалось.
Лиза нашла свой стиль. Строгий, почти под ретро. Никакой отрытой обуви, коротких юбок. Джинсы она носила тоже крайне редко. Минимум косметики, только чтобы скрыть природные изъяны, а круглые очки замыкали иерархию этой строгости. Одногруппники ее не интересовали: Лиза боялась резких движений, громких звуков, а еще она боялась боли и беременности. Мужчины за сорок казались ей почти родными и близкими, они были понятней и проще. Лизе нравилось бывать у них – шелестеть чуть пожелтевшими фотографиями, вдыхать запах старых книг, выпить чаю из чашки с надписью «30 лет СССР». А еще ей очень нравился звук грампластинок. Эти люди были совсем другие. Лиза не всегда их понимала, но это было еще одним поводом заглянуть в толковый словарь. Она чувствовала, что большему сможет научиться вне института. Главное, Лиза успешно училась быть другой. Кроме того, она извлекала максимум пользы от таких знакомств, это был очень хороший задел на будущее.
Лизу почти возбуждала седина и легкие неглубокие морщины. Молодость словно обходила ее стороной. Иногда она вообще казалась Лизе пошлой, почти отвратительной.
Мужчины за сорок делали ЭТО с Лизой обстоятельно, со знанием дела, никуда не спеша, без резких движений. Ее устраивал такой подход к делу, поскольку давал достаточно времени на то, чтобы расслабиться. Лизавета и в таких случаях старалась беречь себя от всяких ненужных потрясений и всегда помнила о своем слабом здоровье. А это, в свою очередь, заводило ее слабеющих партнеров. Кроме того, она совсем не была ханжой и так же, постепенно, линия за линией, сдавала свою оборону. Ей почти всегда удавалось убедить, что ЭТО с ней если не в первый раз, то уж точно во второй. Кроме того, Лиза должна была быть дома не позже одиннадцати, так что эмпирическим методом высчитала, что в постель нужно ложиться никак не позже девяти. Все равно ИХ на больше не хватало. Плюс ко всему, Лизавета искренне жалела слабые нервы своей бабушки.
После окончания института (разумеется, с красным дипломом) Лиза сразу же могла выбирать из пары-тройки весьма непыльных работ. Ее мама была довольна, - уроки не прошли даром. Лизе удавалось почти не напрягаться – нужную справку приносили чуть ли не на дом, ее ошибки на работе старались не замечать, а премии выплачивались с завидной регулярностью. Все бы ничего, но годы после окончания института вдруг стали лететь подозрительно быстро. Вкус жизни снова стал пресноватым, а тут еще и мама вновь принялась напоминать, что все основные вопросы нужно решать до тридцати. Лизочке не хотелось детей, то есть не то, чтобы дети совсем ее не интересовали, но она совершенно справедливо опасалась, что после этого мир для нее перестанет быть столь комфортным. Все чаще, украдкой она вечерами плакала от непонятной тоски. Молодость перестала казаться такой уж пошлой, и теперь мужчины чуть за тридцать стали интересовать Лизочку все больше и больше. Тем паче было обидно, что эти самые мужчины редко смотрели на нее, а скорее сквозь. Лизочка даже немного сменила гардероб и позволила себе более яркие цвета помады. Однако кроме редких предложений интересно и приятно провести вечер без обязательств, ничего путного не поступало. Да, это было уже совершенно иное поколение людей, у которых катастрофически не хватало времени. Лизочка понимала, что такой темпоритм явно не для нее. Плюс ко всему начали обостряться явные и тайные болячки, во всяком случае, Лиза стала чувствовать себя все хуже. Тогда она махнула рукой и недолго постояв на берегу того самого Рубикона, решительно перешла его, отдав окончательное предпочтение «старичкам». В конце концов, они не запихивались сложными блюдами в ресторане, знали какое вино заказать к мясу, а не просто «самое дорогое» и что самое главное, не спешили. Некоторым было достаточно просто посидеть с Лизочкой в театре на виду у всех.
Лиза уже давно разобралась в мужчинах, в их примитивном мирке, даже во всей мерзости их телосложения. Этих паучьих ногах с вздувшимися венами, зарослями вокруг детородного органа, потных залысинах, пальцах с заусеницами. Даже тот самый мужской орган, который в студенческие годы вызывал неподдельный интерес своими быстрыми изменениями фактуры, почему-то последнее время вызывал ассоциации с трубами резинообувной фабрики, и такими же покосившимися. А молодые, ну что с ними? Лизочка со злорадством представляла, как лет через пять у потенциального молодого избранника на том самом причинном месте упадет иней, бороздки морщин окончательно пропишутся на всей площади лица, он начнет стремительно лысеть. Почему-то именно эта категория мужчин, - молодых-деловых, стремительно и как-то пошло лысела. Не то от постоянных дум, не то от грандиозных бизнес-планов. Теперь Лиза просто старалась выжать максимум из «своих старичков».
***
Тамаре на роду было написано быть сильной и самостоятельной. Еще бы, мать тренер по гандболу юношеской сборной города. Отец – тоже спортсмен. И как это часто бывает, ушел молодым. Во всяком случае, так писали в некрологе. Тамаре было удивительно – как это ушел. Ногами что ли? Она спрашивала об этом мать, но та только отмахивалась: нет его и все. Уже много позже Тома узнала, что папаша страдал той же болячкой, что и многие подающие надежды, но так и не вышедшие за пределы области, спортсмены. Вершина карьеры – тренер по баскетболу в одном из вузов. Ее мать не особо горевала, да и вообще личная жизнь для нее была не слишком важна. Мать тоже была не против выпить, но все-таки старалась найти повод. А так – сборы, игры, поездки… Тамара часто оставалась одна под присмотром Степановны, старой бабки, которая отчетливо помнила похороны Сталина, но при этом забывала выключить газ на кухне. Тамаре приходилось выкручиваться самой. Ее мать не то, чтобы хотела мальчика, так сказать, будущего воина, она просто не видела особой разницы между полами. Для нее мальчики и девочки представлялись чем-то вроде двуногих и двуруких существ, каждый из которых на площадке творит что-то свое. А ее сверхзадача – заставить эти самые существа двигаться в нужном направлении, разумеется, к победе. Так же она вела себя и дома. Даже когда Тамара ошпарила ногу, пытаясь сварить себе картошку, ее мать ограничивалась смазыванием раны подсолнечным маслом, а потом еще долго упрекала дочь, за то, что та из-за пустяковой болячки, слишком долго пропускает физкультуру.
Собственно «нельзя» в этой семье не приветствовалось, но многое было просто нужно. Нужно пробежать стометровку хотя бы за 17 секунд, а еще лучше за 16, нужно пойти на общегородской марафон, а еще нужно просто убраться, сходить в магазин и приготовить что-то калорийное – мать возвращается с очередных сборов, разумеется, очень уставшая.
К так называемым «запретным темам» у Тамариной матери был тоже сугубо рациональный подход. Секс просто полезен для здоровья, значится, заниматься им было необходимо, хотя бы время от времени. Тамару с самого юного возраста в отличие от других детей, не пугали характерные звуки из материной спальни. А мать с обескураживающей достоверностью, буквально в течение нескольких вечеров на пальцах объяснила, как это собственно происходит. До всего остального, так называемых полутонов, Тамаре приходилось доходить самой.
Тамара искренне полюбила готовить. Сама не знала почему. Наверное, потому, что в процессе готовки можно было не торопиться. Можно хоть немного расслабиться, собраться с мыслями, не спеша отмерить нужное количество продуктов, смотреть, как постепенно закипает вода. Это был ее маленький и уютный мирок, без всех этих: «Быстрее», «Вставай»» и «Ты можешь».
А еще Тамара четко понимала, что со своей матерью она долго не уживется. Спорт в новой стране был в глубоком загоне, мать старела и от новых «веяний» стала очень раздражительной. Тамара уже не понаслышке знала, что хороший повар ни при какой власти не пропадет, поэтому, несмотря на истеричные вопли матери, подала документы в институт пищевых технологий. Правда, с одной оговоркой, - она клятвенно обещала матери, что будет выступать за институтскую сборную по волейболу.
Институт – первая ступенька к самостоятельности и первое же разочарование, во всяком случае, в мужчинах. Тамара столкнулась с той же проблемой, что и Лизочка, - катастрофически не хватает времени. Эти мужчины, хотя и были довольно мужчинистыми, тоже вечно куда-то спешили да и при каждом удобном случае пытались проявить свою «самцовость». Этого Тамаре хватало и так. В среде, где она вынужденно вращалась, фраза «кривая корова» уже давно стала чем-то вроде «добрый день». Тамара относилась к этому философски, но иногда ловила себя на мысли, что вспоминает о том, что она все-таки женщина только во время месячных. Не то, чтобы ей не нравился секс с противоположным полом, но Тамаре за долгие и упорные годы тренировок, было иногда просто некомфортно «ничего не делать», как того требовал «этикет» правильного секса с правильными пацанами. А тут еще умерла мать. На похоронах Тамара впервые за многие годы искренне плакала: ей вдруг отчетливо захотелось о ком-то заботиться, а сейчас и готовить стало не для кого.
Сразу после окончания института она твердо решила не затягивать с замужеством и завести ребенка. Это казалось единственным выходом. Спорт уже вызывал плохо скрываемое раздражение, а полученных в институте знаний и собственных умений должно было с головой хватить, чтобы очаровать любой мужской желудок. И как это часто бывает, Тамара не испугалась собственных желаний, которые, к сожалению, сбылись. Ее избранником, да именно ее избранником, стал Игорь Викторович, бывший мент и, как следствие, начинающий, но очень успешный бизнесмен. Познакомились они тоже в одном из храмов желудка, где Тамара работала шеф-поваром, и куда Викторович полюбил забегать после бесчисленных переговоров. Фирменное мясо в горшочке, оливье, пироги с грибами, отварная говядина в сметанном соусе, картошка по-крестьянски, - ну как тут можно не влюбиться. Игорю Викторовичу долго не везло с женщинами: все они много говорили, много тратили (ну, с этим еще можно было мириться), но из-за этих всепоглощающих процессов, плохо готовили.
Викторович по натуре был добряком. Даже в речи он любил употреблять уменьшительно-ласкательную лексику. Например, к задержанным он почти всегда обращался: «Ну что, сученыш». После профилактических бесед, когда задержанные не могли покинуть кабинет собственными ногами, он кричал помощникам: «Заберите это гавнецо!»
Даже выйдя на заслуженную пенсию, он не изменил привычкам, теперь в его речи преобладали слова: «супчик», «салатик», «макарошки». Только вот почему-то кисель он называл на прибалтийский манер - «киселяускас».
Этот брак тогда казался идеальным. Викторович был нежаден, охотно давал в долг, не менее охотно устраивал регулярные попойки и застолья, так что многие его искренне любили и сокрушались, что такой хороший человек так долго не может найти себе пару.
Истина подкралась как всегда незаметно, она зашла со спины, в то самое время, когда Тамара колдовала над очередным блюдом. Опять же, как всегда. Викторовича в отличие от других мужчин мало интересовали рыбалка, охота и дорогие машины. Нет, у него был джип, но это было вызвано скорее необходимостью как-то умещать свое тело. Мебель в их доме тоже отвечала этим критериям. Но самое святое место – отнюдь не спальня с «четвероногим мягким другом», а столовая с роскошным резным столом. Викторович был ярым и убежденным сторонником правильного питания. Правильного, то есть домашнего.
Сразу после свадьбы он постарался выстроить свой рабочий график таким манером, чтобы заезжать пообедать непременно домой. Завтраки и ужины – само собой разумеющееся. И тут уже супруг показал себя подлинным тираном: борщ или суп – максимум три дня, разогретые на второй день макарошки даже с настоящим пармезаном выбрасывались вместе с тарелкой, салат должен быть нарезан максимум за полчаса до подачи. Перед поездкой в ресторан на деловой ужин Виктор Иванович обязательно перекусывал дома, после возвращения он в своих полосатных трусах и майке, осторожно прокрадывался к холодильнику, стараясь не шуметь и, разумеется, шумел. Тамара спала очень чутко, поэтому всегда просыпалась и отправлялась на кухню, чтобы помочь своему муженьку, который с перепачканной соусом бородой, напоминал какую-то фантастическую внеземную тварь из фильма ужасов.
Тамара иногда искренне удивлялась, как в таком режиме у них могла родиться дочь. Игорь Викторович не любил ресторанов, небезосновательно полагая, что там кормят чем-то не тем и экономят на всем. Поэтому по возможности всегда старался назначить посиделки у себя дома, расписывая многочисленным друзьям и знакомым кулинарные шедевры своего Томусика. Жизнь Тамары стала напоминать бермудский треугольник – базар-магазин-кухня. Она любила водить машину, но за бешенным кулинарным ритмом, ей попросту негде было развернуться, - не хватало времени. Даже дочку из школы забирали в основном соседи (их сын учился там же).
Иногда, оставаясь наедине, пока очередной кулинарный шедевр доходил на плите, Тамара открывала свой шкаф-купе и с грустью перебирала вороха платьев, блузок, брюк, пиджачков, которые она в основном заказывала по Интернету. Ходить по бутикам времени у нее опять же не было. Вспоминала свой юбилей и шикарный кулон от Сваровски утром, а также свой вид загнанной лошади с покосившейся как Пизанская башня прической и безумными глазами вечером. После этого торжества Тамара впервые заикнулась об отдыхе, намекая на Дубай или Паттайю. Игорь Викторович не любил длительные переезды, а еще меньше любил всякую экзотику, поэтому после бесконечных пререканий и даже криков, Томусику была предложена солнечная Болгария. Благо, относительно недалеко и продукты схожие. Но все коварство открылось уже потом – Викторович снял целый особнячок с бассейном и самое главное – кухней, напичканной всевозможными ультрасовременными прибамбасами. Бассейн – для дочки, чтобы точно не утонула, кухня, разумеется, для Тамары. Море она видела нечасто, учитывая аппетиты Игоря Викторовича, которые на курорте разыгрались с новой силой и периодические болезни дочери. По приезду Тамара решительно потребовала себе помощницу на кухню. Игорь Викторович изрядно постарел, Тамару потихоньку разбивал пресловутый кризис среднего возраста, трещина в семейной жизни распространялась по новой траектории.
Для Викторовича и в молодости секс стоял даже не на третьем месте. Но у него была четкая и, с одной стороны, вредная установка, что заниматься сексом просто нужно. Иногда после обильных посиделок Игоря Викторовича пробивало «пошалить». В эти моменты он произносил свою коронную фразу: «Ну что, Томуля, е...ся потрошку» (его бабушка была украинкой). Живот супруга при этом трепыхался как студень на плоском блюде, - Викторовичу эта фраза казалась безумно смешной.
Тамара находилась в каком-то ступоре. Начинать новые отношения с мужчинами почему-то не хотелось. Ряд мимолетных любовников были, как правило, моложе ее и своей неуемной энергетикой вызывали воспоминания о студенческой молодости, которые опять же, не добавляли позитива. Ей не хотелось бесконечных стометровок и марафонов, ей вдруг отчётливо захотелось чего-то совсем другого.
Она уже не помнила, когда стала захаживать в бары, где собиралась продвинутая молодежь, хотя некоторых посетителей назвать молодежью можно было с большой натяжкой. После того, как Тамара отстояла свою помощницу, времени у нее стало чуть больше, и она могла время от времени выбираться из дома «к подружкам». Это было не совсем ложью, поскольку Тамара почти инстинктивно начала искать себе именно подружку. Круг ее знакомств существенно расширялся (сказывалось наличие денег), она даже записалась на курсы английского языка, чтобы идти в ногу со временем. Поначалу Тамаре казалось, что она попала в какой-то новый и яркий мир. Разговоры, этих людей, их поступки, манера поведения... Нет, определенно они больше напоминали пришельцев с другой планеты. Тамара изо всех сил пыталась соответствовать. Но песнопения Гребенщикова наводили на нее тоску, а фильмы фон Триера вообще вызывали агрессию. Тамара искренне не понимала, почему этого, так сказать, режиссера до сих пор не изолировали от общества. Ее новые подружки, казавшиеся вначале такими оригинальными и непонятными, под утро больше напоминали обыкновенных хабалок с их неряшливым педикюром, аляповатыми татуировками и дешевым синтетическим бельем. Кроме того, они совершенно потеряли стыд и частенько путали Божий дар с яичницей, то есть, попросту говоря, путали ее кошелек со своим, частенько забывали как следует подмыться, то и дело норовили замутить “Amour de trois”, чего Тамара уже совсем не могла стерпеть, поскольку по натуре была собственницей. Их рассуждения о Кафке и Джойсе, перемежающиеся рвотными позывами, стали напрягать даже больше, чем фильмы фон Триера. Иногда Тамаре хотелось прокричать в эти хамоватые лица: «А чего ж вы, такие умные, а на секонде одеваетесь?!» Хотя она и понимала, что это будет также пошло, как и рассуждения одной из ее сопостельниц: «Когда я узнала, что Гребень ездит на «Вольво», во мне что-то надломилось». Их подчеркнуто умелые ласки и нелепые попытки «сработать» под порнозвезд стали вызывать у Тамары нездоровый, почти невротический смех. Новая абсолютная пустота снова замаячила у нее перед носом.
***
Тамара увидела Лизочку в одной из новых частных клиник, куда привела на проверку к окулисту свою дочку. «Гений чистой красоты» как удав повис на каком-то плюгавеньком мужичке неопределенного возраста. Мужичок изрядно потел, не то от восторга, не то от Лизочкиного веса, но, тем не менее, как дорогую вазу почти нес ее к кабинету онколога.
Лизавета при этом старалась не дышать, а редкие вдохи перемежались всхлипываниями. Еще бы, сегодня утром родинка на правом бедре начала кровоточить. Не то, чтобы кровоточить, но, во всяком случае, Лизочке показалось, что с ней что-то не так.
Тамара стояла как завороженная. Через несколько минут она уже понимала, что из себя представляет Лизочка, и как с ней нужно себя вести, попутно прокручивая в голове первую фразу. Что-то вроде: «Послушайте, я, кажется, догадываюсь, в чем ваша проблема. Недавно у меня был совершенно похожий случай. И мне помог один специалист. Но к нему не так просто попасть. У меня остался телефон… Поверьте мне, как женщине» Тут был нужен натиск, главное дождаться, когда ее кавалер отойдет по- маленькому. Таким как он, это приходится делать часто. Она была почему-то абсолютно уверена, что Лиза ее сразу же поймет. Тамара отправила дочку в игровую зону и решительно присела на скамейку возле кабинета.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 18
Опубликовано: 13.03.2019 в 17:07
© Copyright: Валерий Анохин
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1