Об аланском позитиве, пирогах и пиве...


«… и в который раз поняла,
насколько проще нам стало «снять»,
чем описать – например, в стихах.
Но мы, похоже, разучились ДАТЬ вещь в слове –
мы отвыкли и скоро отвыкнем от этого усилия»


Ирина Машинская (подруга из ФБ)

*   *   *
В логове города – на равнинно-умиротворённом Тереке, за двойной грядой гор и облаков – уютно. И тепло. Стоит напитанный летом, зелёный сентябрь…

Стою на мосту в порванной реальности – любуюсь не «косматой гривой на хребте», а отмелями-плешинами, местами заросшими… Сторожат Чугунный мост массивные скульптуры – барсы, сгинувшие в этих местах более полувека назад. На памятной плите с отпечатками следов этих гигантских кошек высечена отчаянная мечта – вернуть, расселить по Кавказу законного обитателя, ставшего символом города…



А мечты порой сбываются невозможным способом. Вот и моя – сбылась…
Во Владикавказе доживала свой век двоюродная тётка, единственная хранительница семейного фотоархива. Она тяжело болела, гостей и родственников не жаловала, довольствовалась уходом и обществом соседки. О смерти тётки мы узнали спустя несколько недель, а пригласила в гости та самая соседка, моя тёзка по имени.

В квартире с мебелью советских времён, со штампованной «Сиренью» П. Кончаловского, чувствую себя самозванкой, эдакой Мариной Мнишек. Выдворенная сюда же из-за любви спать в кроватке новорождённого младенца кошка Маня – моя новая подружка и компаньонка. Её и моя хозяйка утром и вечером нас навещает – приносит завтраки и ужины. Это вдобавок к осетинским пирогам в три обхвата, которыми завтракать можно до самого Нового года…

Ах, какие здесь пироги! – и с мясом, и с фасолью, и со свекольной ботвой (очень мне понравились!)  Гостей приглашают на пироги – по радостному событию на три пирога, по печальному – на два… Начинают трапезу именно с них, на тарелочку положат или целых три (два), или таааких кусмана… Прицепом потом - вагон угощений…

Целый день я катаюсь по городу яблочком на блюде, и не в своей тарелке себя не чувствую… На обед закатываюсь в кафе «Октябрь», в котором с ходу приобрела привычку обедать…

Кафе – сумеречно-просторное, луковый суп - настоящий французский, порции – американские (кавказские?!)  Что-то мне обязательно завернут с собой: ну не оставлять же целый пирог, который пока не вмещается?  К вечеру ближе – впихну. Желудок-то добра не помнит…



Первый встречный памятник – эффектный, блестящий, одетый с иголочки красавец.
Вахтангов!
И неподалёку дом, где он родился, на улице Армянской…

Город становится театром, впускает в закулисье, бегущей строкой комментирует здешнюю жизнь. А я - участником интерактивного шоу талантливого режиссера с кавказским характером – гостеприимным, предупредительным, пылким и своенравным - морочащим голову непостижимым этим сочетанием…

Город – мужчина с гордым именем – Владикавказ…




Тихо и умиротворённо в армянской обители Бога. Много воздуха и столпов света…
Служба закончена - пустуют скамейки для прихожан, оставляя восковые оспины на песке, догорают свечи…  Все приходят в храм с озябшей, сиротской душой… Все поминают усопших, все просят себе и родным здоровья, удачи…
Армяне во время службы сидят - проще сосредоточиться, не устают ноги.
«В ногах правды нет», - говорят православные, но на службе стоят, а у меня вечно начинает что-то ныть, вечно кому-то мешаю, не там приткнусь, кому-то что-то загораживаю…

С холста в простой деревянной раме (в Армянской церкви иконы – картины) кротко, с затаённой печалью смотрит Богоматерь. Никогда Она мне такой близко-земной не казалась, как эта армянская девочка в просто, по-деревенски повязанном платке… Спаситель, как обычный ребёнок, устроился у Неё на коленках…
Она ещё не ведает, что Ей предстоит…

Остро, освежёвывая душу, доходят земные страдания Богородицы, пока такой детско-трогательной в своём земном счастливом материнстве…
Провалившись во взамделишность двухтысячелетней давности, холодеет душа…
В чужом храме, у чуждого образа…




Народ, принявший Христианство в 301-ом году нашей эры, первым сделал христианство государственной религией.
На армянской земле проповедовали первые апостолы Фаддей и Варфоломей.
И храм Армяно-апостольной святой церкви во Владикавказе - древнейшей из христианских церквей - кажется спасительно-надёжным, твёрдо стоящим на земле…




*   *   *
Коренные жители этих мест – осетины (аланы) были крещены в христианство в Х веке.
Церковь стоит высоко на горке (Осетинской горке), к ней восхожу (именно так!- пусть и высокопарно) по каменной лестнице.
И небо становится ближе...
Вокруг церкви похоронены все знаменитые осетины. В атеистические времена вполне светских, но заслуженных, хоронили именно здесь…
Среди могил, на останках ушедших в землю навсегда, в обволакивающей нежности прозрачного воздуха открывается изумительный панорамный вид на город – и на высотки, и на покатые красные крыши малоэтажек…
Стою на кладбище и свысока поглядываю на верхушки деревьев…



И Богоматерь, и святые на иконах - уроженцы этих мест, художники-иконописцы видят их с осетинскими чертами лица…



До принятия христианства аланы (осетины) – единственные, прямое родство которых с сарматами научно доказано, - были настоящими жестокими воинами, невеста жениху давала согласие выйти замуж, только если претендент добудет для неё головы врагов ("заказанное" количество доходило до нескольких десятков). Своей элите аланы головы бинтовали с пелёнок, чтобы отличались от соплеменников яйцеголовостью…

Домашний очаг - чтимое место.
Надочажная цепь священна.
Если незнакомец входил в дом и хватался за неё, то становился защищённым покровительством хозяина дома.
«Чтоб на твоей надочажной цепи собака повисела» - было страшным оскорблением, ведущим к вражде.
Сорвать цепь – кровная месть на многие поколения…
Кровная месть видится своеобразным желанием сильных эмоций, уравновешиванием, противоположностью изначально доброго отношения…
Очень эмоциональный народ.
Люди излучают позитив, здороваются – обнимут человека. Прощаются – тоже.

Мою хозяйку во дворе пятиэтажного дома все знают, когда выходим из подъезда, гуляющие дети непременно подбегают, чтобы с ней поздороваться, каждый должен до неё дотронуться, приобнять.
Я стою молчаливо в сторонке и думаю, как здесь быть с ребёнком, который моими московскими наставлениями усвоил, что погладить, дотронуться могут только самые близкие люди, если кто-то другой, то непременно нужно сказать родителям, пожаловаться взрослым…

Контрасты нынешней жизни в небольшом городе видятся остро, от одного полюса до другого – рукой подать. Новоделы соседствуют с трущобами, а большинство жителей изо всех сил при нехватке средств умудряется поддерживать уровень жизни…

Заглядываю в болтающуюся неприкаянно калитку на плотном, крашеном заборе. Нищебродский грязный двор… А на другой стороне дома, выходящей на улицу, на ладном, игрушечном крылечке мирно сидят за столиком женщины.

- Добрый день! Извините, я третий день в вашем городе… А вход в этот большой дом через Ваше крыльцо?

- Ооо! Добрый день! – с восторгом отвечает мне большая, колоритная дама с носом-клювом породистого попугая.

– Я Вам сейчас про этот дом всё расскажу. Я грузинка-осетинка, зовите меня Розой. – И, видя моё недоумение, добавляет: - Можно Роза Харитоновна, так меня все русские на работе звали.

- Этот дом принадлежал до революции одному хозяину, двор тоже был его, половина засажена садом и огородом, а во второй половине он держал свиней. Там же и подвалы были с коптильнями, там и мясо хранил… После войны сюда заселили десять семей, так и живем до сих пор… Народ сменился, из старых осталась одна я... Каждый в свою клетушку сделал отдельный вход, у нас вот прорублено так, как видишь, и крыльцо пристроено. Все остальные ходят через калитку, там общий вход и у каждого ещё отдельный. Нагородили, чтоб коммунальной квартиры не было. Пойдём, покажу, как я живу!

Роза отодвигает плотную штору на дверном проёме, и мы сразу попадаем на маленькую кухню, где всё впритирку – плита, раковина, столик. На столике ждёт помывки пара чашек с кофейной гущей.

- Это мы с подружкой кофейничали на крылечке. Хочешь, тебе сейчас сварю?

- Нет, что Вы, спасибо, - вежливо отказываюсь я.

- Я варю божественный кофе! – Роза игриво встряхивает крашеной чёрной гривой, глаза её молодо блестят. Она от души хочет меня угостить кофе…

Кофе у Розы действительно божественный.
Она мелет зёрна на ручной кофемолке дважды, потом в турке карамелизует сахар до коричневого с дымком (ах, ах, а мы покупаем карамелизованный, «Милфорд» и прочие фирмы об этом позаботились). Заливает холодной водой, которая поначалу отчаянно шипит, чутко следит за пенкой, которая подняться должна трижды…

Угощают меня на том самом крылечке, за маленьким столиком с видом на улицу… Кофе - густой, как ликер, и не сладкий, а карамельно-сладкий в меру…

Продумано обустроена относительно большая, но единственная комната с высоким потолком, со старинной изразцовой печью, которую сейчас топят газом. Топят всего три месяца в году (дорого!).

Входишь в комнату – сразу обеденный стол, к нему развернутый лицом ко входу диван. Это – зона столовой, в кухне не то, что поесть, а приготовить тесновато, и чай пить, и обедать приходится здесь. А за диваном - спальня…

- Вот так мы живём-доживаем, в тесноте, но места всем гостям хватает… Мы не такие, как вы, москвичи. Если у меня много гостей, то я всех размещу, а сама на кухне на полу лягу, - говорит Роза с затаённой обидой на москвичей.

Москвичи действительно не такие, у нас жизнь другая, не можем мы так… На это много причин – и сумасшедший ритм жизни, и огромное количество людей в городе, и работа, и расстояния…

Роза с удовольствием вспоминает, как она работала в советском санатории и как здорово жили раньше… Прощаемся мы с ней словно давным-давно знакомы… Я, уже привыкшая к местным объятиям, с удовольствием обнимаю эту прожившую нелёгкую жизнь, мягкую, похожую на обмякшую тряпичную куклу, женщину…




*   *   *
С пунктуальностью вечера, который уже влез в балконную дверь в компании сумерек и прохлады, стучится в квартиру моя Марина с ужином и пивом.
Как только на меня, пьющей редко и по праздникам, бочкой накатило желание отведать местного, Марина волшебным образом его исполнила…

(Стояла я на остановке, ждала маршрутку…
Цок! Цок! Цок! – обернулась на стук копыт по асфальту.
Два вальяжных мужичка в белых шляпах с полями, ловко управляя телегой о двух лошадях, мерно и неторопливо везли бочки.
Боже… так доставляют пиво на торговые точки?
Чудо городское!
Ну как тут не захотеть местного пива?!)


Бутыли, принесённой Мариной, нам хватает до хорошего настроения и беспорядочного застольного разговора. Допиться до состояния птички, упавшей к ногам местного героя, осетинским пивом невозможно: оно лёгкое, почти как квас, непрозрачное, мутноватое - и тёмное, и светлое… И очень вкусное, я так и не разобралась, какой сорт мне понравился больше…

Варят пиво здесь исстари, традиция пошла от Шатаны – жены военного вождя Урызмага.
Засмотрелся Урызмаг на непугливую птичку, клевавшую солод и хмель. А птичка заживо свалилась к его ногам. Он подобрал её, отнёс домой, рассказал о виденном, а жена из солода и хмеля сварила напиток…
С тех пор и считается, что пиво варить – удел женщин. А вот чистить котлы – мужчин.

Варили пиво в огромных медных котлах, встать ногами в котёл – осквернить его, поэтому чистильщика опускали вниз головой и держали за ноги, пока он драил дно до блеска от прикипевшего солода…
Но это - в прошлом, современники мало варят настоящее пиво (хотя есть и уникальные, известные на всю Аланию женщины, которые берегут традицию и варят пиво на кострах во дворах), почти всё варят в промышленных масштабах, но по рецептам предков...

Пиво у осетин – сакральный напиток. Пьют только на торжествах, свадьбах - веселятся! - и за кружкой пива не решают неразрешимые вопросы веры и бытия.

(Ох, современные психологи тоже говорят, что если пить в праздники, в хорошем настроении, то не сопьёшься никогда. Спивается тот, кто «заливает» горе алкоголем).



Марина, раскрасневшись, рассказывает мне и про свою жизнь, и про местную…
Себя считает русской, раньше и в паспорте так написано было, а как иначе, если отец – осетин, а мать – украинка?
И это смешение национальностей очень ярко в её лице – смоляные волосы, уже вперемежку с сединой, украинские отчерченные брови и необыкновенно голубые, ясные глаза…
Марина по жизни – неутомимая труженица, раньше работала как специалист с образованием. Сейчас на пенсии и устроилась на две работы сразу – магазин убирает, двор дома метёт. Иначе – не проживёшь…

- Знаешь, у нас раньше свадьбы по осетинскому обычаю играли, теперь больше по вашим. Платье у невесты теперь белое и фата, а раньше было красное, шитое золотом… Жениха на свадьбе нет, он с друзьями гуляет, а невесту сначала свекровь очень вкусно накормит специальными явствами - жизнь-то предстоит трудная. А потом ставят её, бедную, в углу. Она не ест, не пьёт, глаз на веселых гостей поднять не смеет. Гости плюют в неё, да гадости говорят, какая она страшная. Ну, чтоб не сглазить…

- Теперь всё по-другому, у нас тоже приходит свобода нравов, даже анекдот есть. Хочешь, расскажу?

Ой, анекдоты я люблю, особенно, которые не слышала!

- Привозит матери-осетинке сын жену издалека показать, познакомить.
Она, вроде, матери нравится. И та говорит ей: "Ты с утра смотри, какое у меня настроение.
Если плохое, то платок будет завязан узлом налево. И тогда делай, что невестке полагается – завтрак приготовь, скотину накорми.
А если хорошее настроение, тогда платок узлом направо завязан будет, со мной и пошутить можно!"

- Ой, - отвечает ей невестка, - не беспокойтесь!
Я пока с утра свой кофе не выпью и сигарету не выкурю, мне плевать, у кого какое настроение!

Нагулявшись, надышавшись свежим воздухом, наговорившись вдоволь, с осетинского пива я засыпаю быстро и сплю, как убитая…

*   *   *
Солнце, медленно оседающее за горами, увлекает за собой и зависший над хребтом край. В голубовато-розовый раствор вечернего неба заливается темнота ночи…

- Добрый вечер! - обращаюсь я к только что закончившей разговор по мобильнику и направляющейся в мечеть девушке. - У вас такая красивая мечеть! Можно зайти?

- Конечно! Пойдёмте! – приглашает меня красавица в длинном серебристо-сером одеянии. Лицо у неё открыто, а голова, как кокон, плотно замотана шарфом-палантином, скрепленным в местах нахлёста иголками с цветными головками.

- Подождите, ну в таком виде же неудобно идти? У меня вот и ветровка есть, и шарф.

- Хорошо! Руки должны быть полностью закрыты и голова.

Я напяливаю и застёгиваю куртку, девушка старательно заматывает шарф на моей голове по всем правилам – чтобы волосы не торчали, клоки не выбивались.
У входа - высокая клетка-полочка для обуви - положено разуться.
По коврам лестницы поднимаемся на второй этаж.
Я начинаю трястись, что напросилась в чужое великолепие.
Женщин много, все в носочках… Ах, забыла прихватить носки! – я с тоской гляжу на свои голые пальцы. И таки да, заодно признаюсь сама себе, что сюда - собиралась.

Это вчера меня Марина спросила, видела ли я красавицу-мечеть. Жемчужина города, символ Владикавказа… Именно вчера эту мечеть я с разных сторон обошла, сфотографировала. Жемчужиной бы не назвала – мелко и незримо… Это - диадема или корона города. Или огромный пряничный дворец в разноцветной нетающей глазури…

Что-то не так у них с этими символами, запутанно-грустно…
Барсиков хищных в окрестностях нет, только в символах города ходят.
И республика – оплот христианского, православного мира на Кавказе, одна среди исламских, а символ столицы– мечеть…



Марина раньше бывала в этом храме на концертах – великолепная купольная акустика и расписная красота.
Теперь – действующая суннитская мечеть, и заходить туда нельзя.
"Принцип сперматозоида" с человеком от рождения: раз сказали – нельзя, то очень хочется…
А не придерживаются ли этого принципа люди чаще, чем библейских заповедей (особенно, "не укради" и "не пожелай себе жены ближнего своего")?
Заповеди этот принцип живучести наперекор - игнорируют, может, написали бы как "Вредные советы", то и человечество было бы лучше?

Я, конечно, нагло рассуждаю про всё человечество и про самую просвещённую часть просто потому, что с утра надела длинную красивую юбку (для ходьбы неудобную - на неё наступаю, когда поднимаюсь по ступенькам, приходится поддёргивать), запихнула в сумку куртку и шарф. И ходила-бродила с этой поклажей по городу целый день, сама себе не признаваясь, что экипировка – для мечети…

В мечети много детей: смех, игры, беготня… Уже не так страшно.
На стене с росписью мистической красоты приколоты два файлика с цитатами на русском.
И меня отпускает…

Присаживаюсь на скамейку.
Мечеть – место и светской жизни, и решения насущных проблем. В нише за столом сидят женщины, о чём-то беседуют, что-то шьют, а две, похоже, решают школьнику задачку из учебника…
И, наверно, правильно? Не может человек только трепетать перед Всевышним. Человек ещё и загружен бытовухой - ест, пьёт, гладит бельё, делает с детьми уроки…

На полу длинной белой дорожкой стелется скатерть-клеёнка, уставленная яствами…

- Это совершившие хадж – паломничество в Мекку, по возвращению угощают свою общину. Так принято, - поясняет мне девушка, на голову которой я свалилась. – Сегодня - пост, поэтому начнём с наступлением полной темноты. Я пойду Саиду позову, она тебе всё объяснит.

- Здравствуйте! – приветствует меня Саида и обнимает. – Первый раз в мечети?

- Второй, - честно отвечаю я, робея в этой штаб-квартире корпорации Аллаха, - была в Москве на экскурсии, верующих никого не было…

- У нас мечеть поделена на женскую и мужскую половину. Внизу молятся мужчины, наверху – женщины. Мужчину очень сильно влечёт к женщине, это отвлекает от молитвы.

- Как в иудаизме, - добавляю я.

- Да, - кивает головой Саида и рассказывает библейский ветхозаветный сюжет, что евреи и арабы произошли от одного отца, но разных матерей.

Саида удивительно умна, образована, начитана. У неё четверо детей, она юрист, работает в серьёзной фирме.
(Интересно, на работу она в таком же запеленатом виде ходит?)

- Я пришла в ислам сознательно, на четвертом курсе института. Долго изучала. И христианство тоже, - продолжает Саида нежным, высоким голосом. Обычно такой бывает у европейских женщин, у восточных – низкий и глубокий.

- Саида, а родители у вас верующие?

- Мама христианка неверующая, русская, папа- мусульманин неверующий, - улыбается Саида.

Все приходящие женщины приветствуют нас - Салям алейкум! - и расцеловывают три раза.
Я проклинаю свой камуфляж…

- Салям алейкум - это мир тебе. Тебя бы просто обняли, если бы поняли, что ты – гость. Ты очень похожа на нашу. У нас много славянских женщин, перешедших в ислам. Посмотри, как ты похожа на вон ту, - показывает глазами Саида.
Угу, похожа, как свинья на ёжа...

К Саиде постоянно подбегают, теребят младшие дочки. У неё все дети - дочки, они все с ней на женской половине...




Начинается молитва.
Женщины рассаживаются вдоль балконных перил, я терпеливо пережидаю на скамейке. Акустика в мечети, действительно, необыкновенная. Голос читающего усилен микрофоном и звучит объемно, отражаясь огромным куполом…От распевности молитвы, от тенорного тембра голоса начинает трепетать внутри…

Усаживаемся на стол.
Я с непривычки никак не могу устроиться – неудобно сидеть на собственных голенях, но устраиваюсь в позе русалки на дереве - ноги в сторону, типа хвоста… Кто-то привёл ко мне в компанию ещё двух ротозеек – француженку и чешку. Их усаживают рядом со мной.
Француженка - возраста забальзаковского, в белых бриджах и маленькой косынке, едва связывающейся концами на затылке, как-то быстро и ловко приседает лягушкой. Она весела, смешлива и раскрепощена.
А белобрысая чешка зажата - беспомощно бегают её глаза, словно ищут выход… Ей лет 17-18, она никак не может устроиться за «столом»…
С француженкой, желающей общения, поговорить некому. С чешкой можно изъясняться на русском.

- А в Чехии есть мечети? – интересуется Саида.

- Нет, - испуганно машет головой чешка. Я прикусываю язык, чтоб не сказать: "Будут."

- Будут, - ласково говорит Саида.

Порядок подачи блюд француженке нравится и, похоже, знаком, а вот девушка из Чехии сильно озадачена.
Сначала разливают по стаканам напитки – воду, морс, соки. Алкоголя нет, Аллах не приветствует. Арбузы, дыни, виноград и фрукты едят вначале, потом - традиционные три куска пирога и горячие закуски.

Мне пора, уже поздно… Саида уговаривает остаться на вкуснейший осетинский плов, но уже очень поздно, и мы прощаемся...




На городских проводах, запрокинувшись на спину, качается обнажённый месяц.

Оглядываюсь на мечеть в яркой подсветке, на венчающие купола тонкие дольки – так висит молодая луна в южных странах, в средней полосе по-другому. На Кавказе она не совсем рогами кверху, но и не пририсуешь мысленно палочку от буквы «р».

Я мучительно пытаюсь вспомнить, что объясняли на философии о привлекательности ислама: в эту религию легко уходят, безвозвратно, и почти никогда не меняют. Но на поверхности зыбучих песков памяти осталось только тяжеловесное - "ислам даёт людям метод реализации смысла жизни на Земле".
А чем хуже ислам любых других мировых конфессий?
Во всех религиях, но в разные времена, правящая элита использовала верующих для своих целей. И христианство это проходило, давно – в средние века…

Наутро замечаю Саиду на остановке.Она, похоже, спешит на работу. В полном мусульманском облачении…

*   *   *


- Ну по всем чужим святыням обегала – армян, осетин, мусульман, - смеётся надо мной Марина.- Я тебя завтра в нашу русскую православную церковь отведу. Вот с первой работы приду и пойдём…

- Да не люблю я новоделов. Издали видела, красиво, да…

- Не, не в Собор, в церковь пойдём, в Ильинскую. Ты была в осетинской - она на горке, а наша в низинке. Очень красивая, уютная…

- Старая хоть?

- Старая, - понятливо улыбается Марина.

«Нельзя объять необъятное» - я с этим смирилась и редко бегаю борзой по всем достопримечательностям.
Это внутренняя вздёрнутость гонит меня в омуты чуждой жизни… Загоняю её - поглубже, загоняюсь - точнее…

Я приехала за фотографиями.
А их нету.
Накануне отдали…
Прознав про мой интерес, тоже родственница умершей тётки, но с другой стороны (а мне - свойственница), наказала своим все фотографии забрать…
Да какая родственница!
Известная писательница, три книжки которой прочитанные на полке дома до сих пор стоят… Наверно, в любой другой момент я бы обрадовалась такому неожиданному родству с человеком медийным, но сейчас - только досадую, что выцарапать фотографии начала ХХ века из таких рук будет невозможно…

У Марины – моего хоста фотки выклянчили (ну, как же так… мы здесь, ты нас знаешь, а она – неизвестно кто, неизвестно где… мы вот пришли, а её нет… если приедет, то позвонишь – отдадим фотографии её родственников…)

А на телефонные звонки не отвечают. Ни утром, ни днём, ни вечером. Адреса их Марина не помнит (была пару раз вместе с ними), мобильного телефона не знает, только домашний…
Пока эти посланцы несли драгоценный пакет, часть фотографий выпала у помойки. Гуляющие дети принесли: «Вот, тётя Марина, Ваши гости выронили…» Несколько штук вместо архива…
Я за этим прилетела?!

Я разделяю послания небесной канцелярии и земную конкретику…

У меня мечта – бросить опостылевшую фармацевтику и заняться тем, чем занимаюсь с куда большим кайфом...
Получив однажды «благословение» от батюшки на литературное творчество, больше у священнослужителей его не прошу…Завтра я к Бегемоту собралась – почесать за ушком, погладить его, приткнувшегося у ног своего создателя… И, надеюсь, кот добрее будет ко мне, чем батюшка…

Да, именно во Владикавказе назначенный врачом Михаил Булгаков начал работать в качестве лектора при театре (после революции была такая форма просвещения – читали лекции пролетариату перед спектаклем, концертом. Рассказывали о Пушкине, Бетховене и др.), стал публиковать заметки в газете, играть на сцене. Забросил медицину и стал писать-писать-писать…

«Дни Турбиных» - пьеса, родившаяся здесь, и в местном театре шла с ошеломляющим успехом. После спектакля публика взрывалась! Сохранились сведения, что Сталин в то самое время тоже был во Владикавказе и пьесу видел. Оценил силу искусства и талант автора… И, может быть, здесь и разгадка - почему Булгакова репрессии миновали? Версий на этот счёт много и разных…

Михаил Афанасьевич во время прихода Советской власти во Владикавказ тяжело, с бредом и температурой, болел тифом, несколько раз был при смерти, а когда очнулся, власть уже утвердилась…Теперь в городе и памятник Булгакову есть. Естественно, с котом, куда же без него? Отсюда уехал, почувствовав себя Мастером слова... Исписанные листы - крылья за спиной - это об этом…

И искренние, почти документальные «Записки на манжетах» о временах работы здесь…

Реальность мои заветные планы расстроила, и я заморачиваться не буду – пойду, куда ведут… Порой это куда спасительнее… Не между Сциллой и Харибдой выбираю, а между современным памятником и старой церквушкой…

*   *   *
В низинке, в ложбинке леса, в колыбели еловых лап приютилась базилика церкви Пророка Илии - самая "везучая" из всех культовых храмов Владикавказа. Единственная, которая никогда не закрывалась.

Началась её история в конце ХIХ века с постройки часовней на уже действовавшем Мещанском кладбище, где хоронили врачей, учителей, аптекарей - мелких городских буржуа, которых в дореволюционной России и называли мещанами.

Почти через сто пятьдесят лет кладбище стало настоящим дремучим лесом и стражником старых могил – через заросли к ним не пройти. Многие памятники упали, немногие - стоят на века…

Храму повезло при Советской власти дважды: во времена послевоенного послабления религии решением Совета Министров разрешено было часовне преобразиться в церковь. И был пристроен придел Пророка Илии.

Церковь – приземистая, но словно готовая заключить в объятия всех входящих… Она приветлива не только снаружи, но и внутри - спокойно-светла и радушна…




Есть и знакомые образы, но больше чтимы другие - явленная именно в этой местности, в тяжёлых золотых одеждах - Моздокская Богоматерь, и южанка из Италии, пребывающая в Киевской епархии - Козельщанская… Старинный список этой иконы был подарен церкви меценатом нашего времени.

Самая отблагодарённая верующими, чудотворная – Богородица "Взыскание погибших". Редкий образ простоволосой Богоматери с нежным румянцем на тонком лице… И есть в этом и провинциальная неспешность жизни, и следование по почти невидимой, но не утраченной колее…

В дореволюционные времена она была весьма почитаема по всей России. Богородице "Взыскание погибших" молятся о заблудших душах, о потерявшихся в собственной жизни. Ищут утешение в родительских скорбях, в преодолении недугов.

Сейчас редко где можно увидеть Её лик, но в Тарусе в церкви Воскресения Христова есть список с чудотворной из села Бор, которую брали в Серпухов во время эпидемии холеры. Совершили Крестный ход, молились всем городом, и холера отступила.

Почитали и как покровительницу браков, создательницу счастливых союзов. Марина Цветаева и Сергей Эфрон венчались перед Её образом…

В этой церкви Богоматерь "Взыскание погибших" - главная святыня.

Бог миловал, я пока не особо разбираюсь в полномочиях и сферах кураторства святых. Это когда гром грянет, тогда...

О чём-то материальном просить Бога всегда считала неправильным, можно просить исцеления, здоровья … Но почему-то кажется, что Богоматерь "Взыскание погибших" может мне помочь в обретении семейного архива. И без всякого внутреннего напряга Её и прошу…



Оградой территории храма словно закольцована, поймана в лассо, самая суть бытия… Словно никогда ничего "до основания" разрушено не было: как бы не выжигали калёным железом "предрассудки", семена доброго, вечного оставались и прорастали…

Здесь похоронена блаженная старица Анастасия (Андреева) умершая в 1932 году.
Очень чтимая местными.
Анастасия была замужем за вдовцом с двумя дочками, рано потеряла мужа… Вырастив, поставив на ноги двух падчериц, ушла в монастырь, но 1918 году была оттуда изгнана, а монастырь разграблен и закрыт. Жила в миру скромно, обладала даром пророчества, исцеляла неизлечимо больных. Была признана священниками, отпета в Ильинской церкви и неподалёку от неё похоронена.

Совсем недавно была просто могила, потом её облагородили, одели в гранит. Позже построили над ней часовню имени святой Анастасии Узоразрешительницы...

Внутренняя стена часовни в святых ликах, написанных современниками, порой видение их кажется неожиданным… Людей страждущих, просящих - много, благодарных тоже.

Старица Анастасия помогает людям по-прежнему…





*   *   *


Сталин…
С календаря нынешнего года, приклеенный изнутри на витринное стекло респектабельного антикварного магазина, не смотрит на людей, работает…

Известный портрет с трубкой, часто встречается с надписью «Минздрав предупреждает: курение вредит вашему здоровью». Но надпись другая - «Наш кремлевский горец»…

Чересполосица истории то культом, то развенчиванием, то Ленин – добрый дедушка, а Сталин «груб, не лоялен с товарищами» на меня выпала строчками стихотворения Георгия Черкасова - «…дракон в кремлёвских катакомбах – Маньяк, фанатик и дикарь…»

В прошлый век, прогалопировавший кровавым табуном во главе с искупанным Петровым-Водкиным красным конём, затесалась и зебра оценок деяний и деятелей.  А уж на какой полосе выпало прокатиться в детстве, то и предсказывает симпатии и убеждения…

Для меня никакой «эффективный менеджмент» не оправдывает согнутого в бараний рог народа и уничтожения лучших и талантливых… Я бы этот портретик заклеила фотографиями репрессированных, расстрелянных поэтов – Осипа Мандельштама, Николая Гумилёва, Павла Васильева… Моих мужчин-родственников, их жён и детей, оставшихся без родителей, на эту витринку бы хватило…

«Наш кремлёвский горец»…
Известный слух, что отец Иосифа Виссарионовича - осетин, поселившийся в грузинском селе Гори и сменивший фамилию Джугаев на местный манер Джугашвили, здесь – истинная правда. Мандельштам, видимо, это тоже знал, не для рифмы же написал про «широкую грудь осетина»…

Фотографии в окнах часто встречаются. Понимаю, что это - не официально пока, полулегально… Даже в краеведческом музее никаких экспонатов и информации, только плакат времён Великой Отечественной «За Родину, за Сталина!»

Я понимаю разворот нынешней власти к «сильной руке» - надо сдержать недовольство снижающимся уровнем жизни.
А простые, обычные люди?
Гордятся земляком, восседавшим во главе страны, в Кремле?
Догадка, похоже, «страшно далека от народа»…




Через центральную улицу, окаймлённую рельсами со снующими с подзабытым громыхаловом трамвайчиками, иду в парк имени поэта Коста Хетагурова.

Эта улица в памятных, но ушедших из московской жизни островках торгующих разовыми платочками и сигаретами поштучно бабушками, и с предвестницей интеллектуального будущего – библиотекой на пешеходной части, где можно заказать за символическую плату нужную книжку, принести ненадобные и, присев на дизайнерскую скамейку в корешках знакомых томиков, почитать приглянувшуюся...

При входе в парк - плита с высеченным четверостишием, из которого взгляд выхватывает строчку: «Как мысль беспомощную жаль»... Без эпического продолжения…



Плюхаюсь на первую же свободную скамейку и погружаюсь в замечательное изобретение – интернет, который всегда с собой. Может, благодаря ему в памяти застряло только имя - Коста Хетагуров, а с остальным – затык полный?

Итак, информирует интернет, если народ состоялся, то Вселенная посылает ему пророка, чаще всего в образе поэта. Осетинам был послан Коста Хетагуров (1859-1906), писавший на двух языках – и русском, и осетинском.

Русская православная церковь, оценив его просветительскую деятельность, возвела поэта - продолжателя индоиранской (т.е. языческой, уходящей корнями в скифские, сарматские и аланские представления) традиции видения мира - в святые!

Аланы - осетины чтут более светски – парк его имени, и (неожиданность для меня!) – проспект его имени, просто имени – Проспект Коста… (ну да, как у нас - Площадь Ильича)

О-ба-на!
Поэма Коста Хетагурова «Мать сирот» входит в 50 лучших стихотворных произведений русской литературы со времён Петра Первого! А я и не знаю такую…

Поэма проста, мелодична и печальна. О вдове-горянке, убаюкивающей голодных детей обещанием, что вот-вот будет готов ужин и все наедятся вдоволь… Со щемящей душу концовкой:

Детям говорила:
«Вот бобы вскипят!»
А сама варила
Камни для ребят.

В осетинских школах эту поэму изучают. Отправляю в закладки.

Как и многие одарённые люди прошлых веков, Коста был одарён разносторонне. Не только поэт, но и репортёр, просветитель, подвижник становления осетинской письменности, художник.

И какой художник! Учился у Репина, Сурикова, Врубеля… На выставке картины «Святая равноапостольная Нина, просветительница Грузии» посетители старались прикоснуться к холсту рукой, чтобы убедиться, что это – полотно, а не умелая декорация с живым человеком… После выставки «Святая Нина» уехала к заказчику в Тифлис (Тбилиси) и больше никто о ней ничего не знает. Сохранилась только газета «Северный Кавказ» от 1887 года с её фотографией …
Эх…




Но сохранились другие картины Коста Хетагурова:



Чем больше читаю, тем больше недоумеваю, что народ, имеющий такого талантливого певца свободы, такого непримиримого борца за лучшую долю несчастных и угнетённых, выставляет в окнах не его портреты, а совсем другие… А Коста Хетагурова оставил официозу…

А Коста - удивительный, с космоцентрическим взглядом на мир, где человек - маленькая частица Вселенной, которому для мироосвоения и познания истины даны разум и интеллект…



Неспешно и величественно подплывает к кормушке в пруду всё лебединое семейство…
Счастливо улыбается мне ведомый молоденькой мамой малыш с мороженным…
Пожалуй, пойду куплю себе мороженое тоже и съем его на ходу, как в детстве, а не ложечкой за столиком...
Вот одолели «мысли об ином, инаком, и ненайденном, как клад…»

Возвращаюсь в свой местный «дом» окольными путями. Села не на привычную маршрутку, а на первую пришедшую, где в маршруте указана улица, на которой сейчас живу. Выхожу на названной улице, но с другого конца. Мой топографический идиотизм здесь не страшен – расскажут, покажут, отведут… Кажется, что навигаторы в телефоне лишили местных жителей чего-то приятного, вроде десерта на обед… (Меня, уткнувшуюся в экран, иногда сочувственно спрашивали: «Может, что подсказать?»)

Заглядываю во встретившийся по дороге хозяйственный магазинчик, что гостеприимно выставил за порогом продаваемую снедь.
Магазинчик маленький, с тесно притёртыми друг к другу заставленными полками, и завалом стиральных порошков у предвитринного пятачка...
Полная, большеглазая продавщица удивительно мила и приветлива – с пустыми руками не уйдёшь.
Покупаю и пакетики в дорогу, и плёнку чемодан обмотать, и жидкость для посуды… Не могу сдержать удивления, что цены намного ниже, чем в Москве.

- Да что вы! – возражает мне девушка ласковым, журчащим голосом, - нашим порой очень дорого, всё спрашивают подешевле. Старушки-пенсионерки ходят, так мыло хозяйственное для мытья посуды покупают. Сталина на наших олигархов нет!

- Сталина? А зачем вам Сталин? – не удерживаюсь от вопроса я.

- У нас все хотят Сталина! Он бы быстро распотрошил этих олигархов. Присвоили народное добро, а люди бедствуют. Cталин когда умер, то у него нашли только три рубля в заплатанном кармане кителя. А эти - зажрались! - девушка эмоционально встряхивает головой с уже по-вечернему подрастрёпанной укладкой.

Какие противоположные помыслы у тех, кто «там, наверху» и у простых, работающих людей! Но каждый по своей нужде и в своём мороке взывает к духу дракона из кремлёвских катакомб… Вернётся – мало не покажется ни тем, ни другим…
Но меня никто не спрашивает...
И не услышит…

Я благодарю девушку, забираю покупки и убираюсь восвояси…

*   *   *

- Ну ты хоть рада? – с надеждой в голосе, внимательно вглядываясь в меня пронзительной голубизной глаз, спрашивает Марина.

А я – среди сотворённого за час на всех горизонтальных поверхностях поэтического бардака – чувствую себя виноватой. И опустошённой мучительно медленным, казавшимся безнадёжным, ожиданием.
Ожиданием с обретением… Но тоскливо мне, тоскливо…

Марина считывает эмоции с моего лица, как с листа… В чём мне призналась почти сразу:

«Знаешь, как я боялась твоего приезда! Вот говорит человек по телефону, что приедет за фотографиями, записками, а у меня мысли всякие… Ну зачем чёрт знает откуда едет? За наследством, квартирой? Я так боялась. А как увидела тебя, когда ты подошла с телефоном к стеклу, сказала, что получишь багаж и выйдешь, так сразу и успокоилась… Поняла, что тебе и вправду не квартира нужна…»

Вот, вроде, и говорила человеку, что ни на что претендовать не собираюсь и благодарна ей за десятилетие с гаком ухода за тёткой, но и сама понимаю, что чаще всего объявляются после смерти родственника с меркантильными интересами…

Воспоминания великого дяди (именно так раньше и принято было называть двоюродных дедов) о войне, о службе в Германии в оккупационных войсках, о подготовке документов к Потсдамской конференции, которые были, были! – но затерялись и так и не найдены – это я знала, а вот что уже нет и фотографий - я оторопела…

И ситуация стянула трёх женщин, между собой родством не связанных, только через тётку друг о друге узнавших...  Мы вдвоём эту третью каждый вечер не забывали вспомнить незлым тихим словом, а заодно и пропавшую бабушку, утащившую фотографии...

И угасала-угасала надежда, что найдётся адрес или хоть чей-то мобильный телефон…

О, мои родные московские утешители, возвращающие мне моё «никогда не надо отчаиваться, неизвестно, как всё обернётся, иногда самый провал – самая находка», обнадёживающие тем, что появилась возможность познакомиться с такой распиаренной писательницей, написать ей… Я тоже думала об этом, но по моей логике выходило, что общаться со мной она вряд ли захочет… Не все любят новоявленных родственников, да ещё и посвещённых в семейные тайны, на тему которых фантазирует сама писательница и ломают головы её современные "биографы"…

И вот накануне отъезда старушка нашлась! Вернее, номер её мобильного телефона.
И мы галопом понеслись к ней.

(Хм… А ведь эта оттяжка – задуманная проделка …
Выписался незатейливый сюжетик, ловко разыгранный городом с помощью серой подземельной помощницы.
Он, как опытный любовник, угадал давнее желание, завлёк, обещал, но одарить не спешил… Я, потерянная и заворожённая, ходила все эти дни по заданным местам и закоулочкам, а не по задуманным ещё в Москве – зоопарку, театру им. Вахтангова, мужскому монастырю Фиагдон…
За день до моего приезда наша старушка с фотографиями проводила до такси у ворот молодую часть семейства, отбывающую на отдых, и вернулась в притихший дом. Вместе с увязавшейся кошкой, указывающей дорогу на кухню к миске… И тут на глазах изумлённой хозяйки (и кошки!) из-за плиты не спеша вылезла и прошествовала большая серая крыса. Чикнула зубами провисающий телефонный провод и скрылась…
Старушка осталась без городской телефонной связи…)


Ударившего в голову шампанского радости мне хватило на дорогу до «дома» и на вытряхивание фотографий из пакета…
(Все фотографии могу забрать! - писательнице нужны только с её свадьбы, остававшиеся у тётки.)
Разложила по кучкам – прабабушка, прадедушка, военные фотографии с Рокоссовским, Чуйковым, Жуковым, послевоенная жизнь в Германии в составе оккупационных войск, тёткина институтская молодость…
И такая тоска навалилась – никого уже на свете нет…

- Спасибо, Марина! Я действительно очень рада, что всё нашлось. Но тут все-все умерли, остались только фотки, - серпантином слов пытаюсь зашуршать свою нерадость.

- Складывай всё в мешок, всё с собой заберёшь и дома посмотришь! Свадебные отложила?  Ну и всё, я потом отнесу обратно, – мудро приказывает Марина, - а сейчас посмотри город. Ты что-то всё направо ходишь по старому городу. На левую часть съезди, там тоже очень красиво!

А я действительно полюбила правобережный старый город с его невысокими домами. Он меня с ходу очаровал речью с оптимистическим началом : «Шире открой глаза, живи так жадно, как будто через десять секунд умрёшь…», и такой же оптимистической концовкой: «Не проси гарантий, не ищи покоя – такого зверя нет на свете», выжженной на притулённой к дереву доске…

Душа и история именно тут.

В домах с незахламлёнными балконами, выдающимися в пространство, в красиво изогнутых тонко-кованых обрамлениях, в цветах…

В ухоженных фасадах проспекта Мира и в облупленных – поодаль…

В удивительно вылизанных некоторых подъездах, и в соседних - нищих и безобразных в незалеченных ранах времени… И в соседстве изящных подвесных цветочных кашпо с вывешенными на палке из окна штанами…

В карминной живой чешуе черепичных крыш, и в больших, приветливых окнах зданий из выщербленного рдяного кирпича…

В резных штакетниках из косо сбитых реек-решёток, залитых полновесными волнами резной зелени…

В неспешности и несуете…

В архитектуре, включённой в ландшафт и природу...



- Сходи налево, - смешит меня Марина, и добавляет: - На проспект Коста! Там и выставочный зал есть...

Ну что ж, налево, так налево… Я только смотрела налево с Чугунного моста на эту урбанистическую современность с привычными брендами магазинов, которые везде…
И уже какой-то направляющей силой, которая сильнее меня, тянет, тянет именно туда…




- Тимур, добрый день! – звоню новому (вчерашнему!) знакомому, - вот сегодня решила на проспект Коста сходить и на вернисаж. Составите компанию?

- Через полчаса подъеду на машине на твою улицу.

- Нет, на машине не надо! Лучше пешком!

- Так далеко, Марина, не дойдём! – с гортанной певучестью возражает Тимур.

- Ну, тогда на маршрутке. Я боюсь ездить на ваших машинах.

- Ладно, - смеётся Тимур, - поедем, как маршрутка, с остановками!

Мои метаморфозы: в Москве маршрутки –фу, а здесь из доступного – самое безопасное.
Автобусы не попадались.
Есть трамвайчики снующие, как челноки, по отрезкам бывших маршрутов (в городе глобально ремонтируют пути)...
Троллейбусы, как вымершие барсы, оставили только следы своего пребывания – уныло провисающие на несколько метров провода там, где лениво было снять…

А про автомобили, если задаться, то можно целую эпопею написать…
Конечно, они постарее и попроще московских. Встречаются холёные, чистые мерсы, но редко. Как в столице десяток лет назад.
Но вот ездят… как столетие назад выехавшие из села на ишаках!
То сгрудятся у какого-то перекрёстка и через открытые окна переговариваются, а кто-то эмоционально сам с собой ругается… Или прутся куда-то нестройным стадом, но кому-то поперёк надо.
Зебры пешеходные мне встречались, а вот светофоры не попадались…
Нет, аварий я не видала, ни одной…
Наверно, они соблюдают какие-то свои правила движения…
Для меня непривычна такая езда, как и контактность этого народа , невероятное тепло общения – в городе любой может легко затеять и продолжить беседу на любую тему.
Торговец овощами из магазина рядом удивлялся: «Как ты живёшь в своей Москве? Ни поговорить с человеком, ни обнять…»

Я лихорадочно собираюсь, стараясь уложиться в отпущенные полчаса, а Марина интересуется:
- Что за Тимур такой?

- А вчера познакомились в музее национальном. К нему друг приехал, они экскурсию заказали. Увидели, что я слоняюсь по залам, позвали послушать. Я их интеллектом убила. Спросила экскурсовода, что это на экспонатах скифской культуры еврейская символика? На камне выбита менора. Неужели уже тогда там евреи были? Он сказал, что я, наверно, специально образованная женщина, ему первый раз такие вопросы задают. А дело в том, что еврейское захоронение обнаружили рядом со скифским урочищем, но оно гораздо более позднее. А при передаче в музей было условие, чтобы эти находки находились вместе со скифскими экспонатами, потому что место раскопок - одно. Ещё они поинтересовались моей профессией. Я сказала, что провизор. А друг, как в анекдоте, переспросил: «Про… чего?» А Тимур умный и интеллигентный.

- Дай мне на всякий случай телефон этого Тимура, – просит Марина. И я понимаю, что просто беспокоится…

*   *   *
Левобережье застроено высотными современными домами. И здесь просторно, а ведь город расположен в чаше, со всех сторон ограниченной горами от расползания. В маленьких частых городских сквериках по-прежнему гнездится лето – неприторное, припылённое, с горчинкой горного мёда…



У выставочного зала встречает монументальный Махарбек Туганов и служит мне укором – в его музей я не сходила…
Вчера в национальном музее видела его работу – он воссоздал на своих рисунках старый уклад жизни аланов, а картинами маслом проиллюстрировал нартский эпос.
Удивительно, но аланы, долго не имевшие письменности, принявшие в 10 веке христианство, сохранили и память о старых обычаях, и предания-сказания времён язычества…




1.Памятник М. Туганову у выставочного зала на проспекте Коста

2.Фрагмент рисунка Туганова «Испытание жениха» (из интернета)

3.Фрагмент картины Туганова «Примирение кровников» (из интернета)
Примирение кровников – обряд усыновления, когда мать убитого при всём народе "кормила" убийцу своей грудью и он становился "молочным братом" убитому, вражда прекращалась. Примирялись, но редко, месть считалась делом более достойным…

4.Фрагмент картины Туганова «Цоппай» (из интернета)
Древний способ спасения поражённого молнией, обращение к грозовому божеству. Вокруг пораженного, но не убитого человека, собирались люди и, крича «Цоппай!», ходили вокруг. Через час-два поражённый приходил в себя. Сейчас этот обычай имеет и научное объяснение.


Нынешняя выставка «Школа мастерства» открылась на днях и позиционирует себя как демонстрация этапов развития осетинского изобразительного искусства. Это работы местных художников, учившихся в заведениях России и Советского Союза .

Зал просторный и картины развесились с комфортом.
Каждая подписана как полагается и ещё - год рождения художника – чтоб знали, кто совсем зелёный, а кто уже матёрый волк. Фотографировать можно всё, но получается не очень – многие работы под стеклом и на фотографиях бликуют. Вот расстройство…

Вернисаж - единое огромное полотно, сотканное из разных культур – западной, христианской и аланской.
С органическим вплавлением друг в друга и с неожиданными стыками как в «Автопортрете» Алана Калманова.
Ярка в работах русская традиция – «Аллегория весны» Айдаровой и «Песня» Ульяны Гончаровой.
2. Алан Калманов "Автопортрет"
3. Айдарова "Аллегория весны"
4. Ульяна Гончарова "Песня"

Ночь у всех разная – сгорающая от страсти, пламенеющая Валерия Дзуцева, почти шагаловская, авангардная, льющая голубой свет луны на хранимую ангелом землю у Александра Скоморохова, и грустно-мультяшная, как и все персонажи, в «Колыбельной»…



1.Валерий Дзуцев "Ночь"
2. ??? - "Ночь"
3. Александр Скоморохов "Ночь"
4. Александр Скоморохов "Колыбельная"

«Ангелы» Юрия Прищепы напоминают Пикассо, но такие удивительные ангелы – мальчик и девочка.
Ангелы-девочки пока не встречались, Бог и его окружение - сплошные мужчины, только Сын Божий земной женщиной рождён. И все святые женщины - прошедшие путь земной.
«Праздник святого» Вадима Пухаева - на тему христианской традиции, но в стиле нартского эпоса.
Мало привычного моему взгляду в этом изображении праздника святого!
И совершенно очаровывает крутобокая, тучная «Осень» Анастасии Евграфовой, внимающая заунывному восточному напеву…
А "Рождение Ахсара и Ахсартага" Дианы Бигаевой на тему нартского эпоса осетин выполнено в авангардном стиле с геометрическими элементами...


1.Прищепа "Ангелы"
2. Вадим Пухаев "Праздник святого"
3. Анастасия Евграфова "Осень",
4. Диана Бигаева "Рождение Асхара и Ахсартага"

В зал входят две тётки. Такие смешные, что я стараюсь сдержать улыбку. Мой спутник, видимо, не лишённый чувства юмора, спрашивает: «Марина, ты в зоопарк хотела?».
А тётки и вправду словно в костюмах зверей.
Худая, длинная в пятнистых брюках и в туфлях на платформе. Настоящий жираф!
А другая – в кофте в крупных полосатых полукружьях, словно толстая зебра. Наверно, приезжие… Местные как-то однотонно одеваются, почти все в чёрном с блёстками.
Наверно, я тоже кажусь им чудной…

*   *   *
Хозяйская кошка Маня спит со мной. Белое ангорское чудо устраивается в самом дальнем углу дивана, сворачивается клубочком, обёртывается разноцветным рыже-коричневым хвостом. Постоянное место обитания и времяпровождения Мани в другой комнате. Но как только я расстилаю постель, она превращается в сказочную лисичку со скалочкой: «Я вас не потесню! Лягу под лавочку, хвост положу на лавочку…»
Пока я сплю, Маня постепенно продвигается. Среди ночи обнаруживает себя на середине дивана, а утром, столкнувшись со мной нос к носу на подушке, словно от удивления поднимает свои маскарадные очки на уши и молчаливо вопрошает: «Как ты здесь оказалась?»

Сегодня моя последняя ночёвка, завтра улетаю…

Маня уже у меня под коленками и должна согласно своему захватническому плану продвинуться дальше, поэтому недовольно прядёт ушами «Что не спится-то тебе?»
А вот не спится…
Сумбурный вечер в моей голове продолжается…

Неожиданно - негаданно за застольным разговором приоткрылась дверь в последние загадочные годы жизни тётки…
Тётку я видела в детстве, когда жива ещё была моя прабабушка. В памяти осталась цветущая красавица в цветущем саду придонья – стройная, строгая, точёная…
Бабка говорила, что она заимствовала красоту земли, на которой родилась…
Она была удивительно похожа на своего отца, но словно флёром - аланский разлёт бровей, стать восточной танцовщицы. Да и говор, словно акцент, невесть откуда взявшийся при русскоязычных родителях…
Яркая внешность, ум, образованность - женихи ходили хороводами, не смотря на инвалидность - укороченную от рождения руку... Будущие свекрови сходили с ума…

Из всех ухажёров тётка выбрала красавца лётчика и души в нём не чаяла.
Как-то раз он был у них в гостях, почувствовал себя плохо – заболел живот, хотели скорую вызвать, но он решил зайти домой - жил неподалёку. Отец тётки навязался и проводил до порога дома. А там сами лечить стали, положили грелку на живот… Флегмонозный аппендицит. Не спасли…

Последние годы тётка стала затворницей.
С родственниками с другой стороны тоже отношений не поддерживала, сама выбрала себе в компаньонки соседку Марину, сама навязала ей договор ренты. И любила её очень. Мы как-то хотели приехать к ней на Новый год, но получили такой отпор, что охота лезть с предложениями о приезде пропала надолго...

А тётка встречала этот праздник одиноко. Никаких приглашений прийти в гости не принимала.
Во все кастрюли, тазики и ковшики, что есть в доме, набирала воды и сидела за столом на кухне до самого утра. Сторожила от пожара.
Однажды в новогоднюю ночь к ней, пробив оба стекла окна, залетела петарда. Кружась по кухне, подпалила штору и устроила пожар. С тех пор тётка боялась новогодних ночей.
Но мы этого не знали…

Город, словно доверенный ключник самого Всевышнего, отпирал двери от разных тайников…

Неожиданно-негаданно мне разрешили в военкомате сфотографировать всё дело деда, автобиографию, написанную им, послужной список. И вставились пазлы в картину удивительной жизни, канувшей в лету…

Город вывел меня на смотровую площадку – только внимай! - от украшений, оружия и рассказов о моей любимой Скифии до образцов искусства современности… Провёл по заветным местам, нашептал о своих бедах, не утаил свежие язвы…
А я… я даже не заглянула ему в лицо!
Я перевожу будильник на два часа раньше ( я должна, должна... и должна успеть до самолёта!)...

И засыпаю…


*   *   *


На остановке «Рынок» нутро маршрутки опустошается, и бывшие пассажиры неспешно разбредаются по своим делам. И я, поддавшись общему неторопливому ритму, застреваю на небольшой улочке, ведущей к рынку.
Улочка – сплошной торговый ряд из низких переносных столиков и составленных по два-три пластиковых ящиков. Торгуют всем, что несъедобно – одеждой и маникюрными принадлежностями, стиральными порошками и обувью, трусами и мотками шерсти…

Первые этажи заняты магазинами, витрины которых снаружи завешаны пальто, платьями, блузками на вешалках… Вторые этажи, похоже, жилые.
Как люди здесь живут?
Скорее всего, кто живёт, тот и на улице торгует или ещё как-то принимает участие в этом процессе (хранит товар, разогревает еду).
Улочка нового мелкого купечества...
Они все между собой знакомы и кучкуются невдалеке от своих торговых мест - обсуждают домашние дела, неторопливо пьют чай, перекусывают. Где продаётся нужное – подскажут, продавца – окликнут.

А сама улочка, как муравейник ходами, расширяя жизненное пространство, расползается по всем аркам, ведущим во внутренние дворы. Такие своеобразные отростки от материнской ветки…
Арки длинные, сумрачные, сюда не заглядывало устоявшееся лето – тянет сыростью и плесенью…
Склепную затхлость освещают тусклые лампочки на протянутых витых шнурах…

В арках тоже – жизнь…

На почти вековом гнутом венском стуле восседает на рабочем месте продавщица косметики, по совместительству - клиентка парикмахерши.
Я украдкой любуюсь работой мастера – зависает большеглазой стрекозой худющая брюнетка - профессионально расчёсывает мокрые волосы, сушит феном, воткнутым в удлинитель, тянущийся из окна, укладывает щипцами, начёсывает, закрепляет лаком.

Клиентка величавым жестом толстой, налитой руки берёт стоящее перед нею одноногое зеркало и, повернув голову направо, налево, удовлетворённо кивает – красиво получилось.

Парикмахерша упаковывает в большую квадратную сумку свои причиндалы, а я, не считая нужным отблагодарить продавца за долгое разглядывание «витрины» покупкой чего-нибудь (внимания на меня не обращали, слава богу), выползаю на улицу. С неудовлетворённым любопытством: «А голову-то где они мыли?»
Скорее всего, во дворе, разбавляя холодной водой выданный из окна кипяток…

Завести с ними разговор я не решилась, я им чужая.

Я уже научилась договариваться, вызнавать что-то, маскируясь под тот социальный слой, в который прихожу.
Если хочешь контакта – то и одеться нужно похоже, и накраситься. Люди на вербальном, интуитивном уровне считывают этот код принадлежности.
Сколько раз меня это выручало, но были и проколы.
А первый случился, когда я пошла на собеседование во французский медицинский центр.
Что-то я перестаралась, прочитав их объявление – требовалась молодая женщина презентабельной внешности.
Уже в центре поняла, что среди «француженок» с минимумом декоративной косметики на лице, я похожа на русскую матрёшку…
У нас было разное представление о презентабельности. Надо было повнимательнее сайт посмотреть или, предварительно записавшись, прийти, вроде, как на приём к какому-нибудь врачу…
Уже потом, при необходимости договориться с врачом о пребывании в больнице одной оставшейся на моём попечении свекрови, я вспоминала врача – как причёсана, много ли на ней золота, колец и каких. Ярко ли раскрашена или минимально, каким тоном и как подретушировано лицо, натурального или яркого цвета губная помада и прочая дребедень. Старалась попасть в стиль. Помогало!

А эти женщины в арке меня даже за потенциальную покупательницу не приняли…

Глядя на развешанные наряды, чинно ждущие заинтересованного взгляда, остаётся только недоумевать: «То ли они одеты так, что только такое купить можно, то ли рынок отвечает их представлениям о прекрасном?»
Даже в банке, в нотариальной конторе города женщины одеты подзабыто-провинциально.

Здесь люди живут на медленной стрелке мистического хронометра, на котором, ближе всего к основанию, ползает самая медленная, часовая. Потом, повыше – с видимым движением - минутная, а следующая, шустрая - секундная…
Скорость стрелки в обратной зависимости от её отдалённости от материнского плато…
Я живу на шустрой стрелке.
А время на общем табло для всех одно...

На выходе из арки сталкиваюсь с незнакомкой, которую вчера мысленно окрестила Жирафой. Она улыбается мне:
- Здравствуйте! А мы на выставке встречались?

Я киваю, мне неловко за обзывалку - нехорошо людям клички давать, стараюсь запомнить имя, а то ведь, увлёкшись, могу и вправду Жирафой назвать.
Имя запоминается легко, в жирафе закодирована ира.

К нам подходит вчерашняя Зебра, она паслась где-то неподалёку, её имя тоже стараюсь запомнить – милая людям. Милая людям зебра. Она сегодня в другом костюме – в летнем, светлом платье…

Ирина и Людмила – сёстры-двойняшки, убежавшие в 90-х из Владикавказа, когда осетины с ингушами выясняли, чей Пригородный район. Родители остались, а девчушек приютили родственники в Ставрополе, они закончили там институт. Сейчас Ирина живёт во Владимире, а Людмила в Ростове-на-Дону. Мама уже умерла, отец сейчас один, стал старый и капризный, но, как они ни звали к себе, сниматься с места не собирается… Вот и приезжают к нему в отпуск, сначала одна, потом другая, а несколько дней стараются провести вместе.

- Ни за что бы не подумала, что вы – сёстры, - удивляюсь я. – А вы ещё и двойняшки…

- Да, Ирина у нас высокая и светлая в папу, а я - в маму, - улыбается пухлая, чернявая, ниже сестры почти на голову, Людмила.

- А вы к Тимуру приехали? – просто спрашивает Ирина.

- Нет, здесь в музее познакомились…

- Тимур преподаватель в университете. Живёт в соседнем доме. От него жена с дочкой в Москву уехала. А он пока один, - доверительно сообщает мне Ирина.

Надо же, какие интересные женихи средних лет у них водятся!
Наверно, нарасхват – высокий, упитанный, с фактурными чертами осетинского лица, но русый, как будто неярко рыжий, с зелёно-рыжими глазами.

- Ну, мне Тимур ни к чему, - улыбаюсь я. – А город мне понравился очень.

- Опять заварушка начинается! – повысив голос и переменившись в лице, говорит Людмила. Засевший с юности страх проступает на щеках розовыми пятнами,– Слышали, что в Кабардино- Балкарии творится? Такая драка, больше двухсот человек погибших. Силовики, откомандированные туда, говорят. Но самое возмутительное, что все федеральные СМИ молчат. Нигде ничего не узнаешь. По телевизору тоже ничего не показывают.

- Знаете, что я хочу сказать, - продолжает она, и чувствуется, как неизгладимо то, пережитое тогда, в 90-х, - простых людей очень легко стравить между собой. Кому-то это было надо! Тут в любой момент может вспыхнуть…

Мы доходим до рынка, прощаемся, сёстрам надо в другое место.
А я оглядываю резервацию, обнесённую высоким, из металлических прутьев, забором.
Ко мне подходит вразвалочку красномордый полицейский и длинной светящейся дубинкой гладит сначала по спине, потом от подбородка до коленок спереди.

- Ключи есть? – спрашивает отрывисто, кивая на сумку.

- Конечно!

- Покажь!

Открываю сумку.

- Выложь.

Он внимателен, будто первый раз приходится содержимое женской сумки изучать. Или в будке сидит экзаменатор, которому надо будет перечислить, что в сумке находится.

- Открой! – просит вывернуть косметичку.

- Это тушь для ресниц, это губная помада – губы красить, - перебирая в руках содержимое собственной косметички, не предназначенное для всеобщего обозрения, я начинаю стебаться.

- Я знаю, - огрызается полицейский. А я уже готова следующие экземпляры представить интересно: «В этой коробочке усы безвременно покинувшей нас кошки», но предпочитаю заткнуться. Полицейский молчаливо кивает. Пройти на рынок можно.

Ранняя осень вывалилась на прилавки со всей кавказской щедростью: возвышается горками побрызгано-влажная зелень, соблазняют витающими запахами соленья, розовеет или тёмно-густо краснеет мясо в зависимости от того, свининой или бараниной оно называется.

Но колорита на рынке нет. Как, впрочем, и покупателей.
Мне все рады, все зазывают.
Но мне нужно-то всего купить приправ, да сыра кусочек местного изготовления.
Сыра так и норовят отрезать побольше, а из сборных приправ я выбираю знакомую сушёную аджику, позволяя попутно уговорить себя на какие-то светло-серые и розовые порошки.

«Я не знаю этих приправ, что я буду с ними делать?» - пытаюсь образумить продавца.

«Я сейчас подпишу!» - продавец толстым чёрным фломастером подписывает пакетики.
Но надпись такая тарабарская, а порошки, один - для яичницы, другой - для фасоли. Наверняка перепутаю.
В крайнем случае, останутся запахами - воспоминаниями, запертыми в пакетиках…

«Рынок – это лицо города»...

А лица нет.

Изуродованное, четырежды взорванное террористами, лицо города – маска, дело рук искусного пластического хирурга - с гладкой, натянутой кожей, без эмоций, без морщин, без национальных черт…

Какая печаль…

*   *    *


За воротами рынка встречает город – обдувает обнажённой нежностью, бликует стёклами окон, шуршит по асфальту палыми, уставшими от долгой жизни на ветках, листьями…
В Москве сегодня уже осень – холодная, ветреная, дождливая…
А завтра, когда меня здесь не будет, прогноз обещает приход осени и сюда – она будет трепать деревья, попутно обжигая - состаривая их зелёную роскошь, холодными дождями остужать глубинное тепло земли…
Но это будет завтра…
А сегодня я успеваю одним глазком взглянуть на памятник А.С. Пушкину, на один из них, который присмотрела ещё в Москве.
Александр Сергеевич посетил Владикавказ дважды, в городе два памятника ему.
Один – официозный, в Пушкинском сквере, где раньше располагалась гостиница, в которой поэт переночевал. Другой – модерновый, совсем недавно установленный, динамичный – застывший канувший в лету момент – в город на волах въезжает Александр Сергеевич.
Все измотаны дорогой – и волы, и возница, и поэт…
Это называется – почувствуйте разницу…
Разница такова, что я весьма рисково в день отлёта любопытничаю – лупоглазничаю: мне до возвращения «на квартиру» впритык, полчаса на сборы (всё, слава богу, упаковано!)…

«Карету мне, карету!»…

Марина уже приготовила мне гостинцы в дорогу, и количество их сводит меня с ума – три полуторалитровых бутылки осетинского пива разных сортов, почти ящик яблок из собственного сада, пироги стопкой, и банки, банки с разными вареньями… ой…

- Марина, милая, как я в Москве это потащу?

- Так тебя же встретят? Не сама же потащишь?

- Сама! - по всей зоне прилёта, а там пилить и пилить…

Я упаковываю пять штук яблок – мне действительно хочется угостить своих кавказскими яблоками, сладко-сочными с привкусом… неназываемым… десертно-ликёрным, но распробованным весьма основательно из балконных дачных запасов Марины… Варенье игнорирую полностью – всегда смеюсь над перевозчиками банок варений – солений. Пива решаюсь взять одну бутылку, ту, которая стоит ближе ко мне…

- Возьми ещё бутылку пива! Совсем другой сорт! – почти умоляет Марина. – У вас такого в Москве нету. Положи в ручную кладь.

- Нельзя в ручную кладь, и варенье нельзя, никаких жидкостей нельзя.

Марина впихивает мне в багажную сумку ещё бутыль пива и банку эксклюзивного варенья. А благоухающие горячие пироги стопкой в три штуки поедут со мной в ручной клади. И сводят своим запахом с ума – довести бы, не присесть на пенёк, не съесть пирожок…

- Мариночка, да меня с таким багажом завернут! Я откуда вылетаю? С прославленного террористами аэропорта! Они подумают, что террористка какая-то, целый багаж бутылок с жидкостью…

Аэропорт Владикавказа, как и все наши аэропорты, называется по населённому пункту, находящемуся рядом с ним. Как в Москве Домодедово, Внуково и прочие, в Петербурге – Пулково, в Челябинске – Баландино…
В электронном билете пункты отлёта – прилёта были пропечатаны «Москва – Внуково» - «Владикавказ». Стюардесса в самолёте под аплодисменты объявила: «Мы приземлились в аэропорту Владикавказа – столице Северной Осетии – Алании».
Как называется аэропорт, я узнала только в машине уже на пути в город, когда проезжали мемориальное захоронение «Город ангелов»…

Беслан…

Слово – взрыв… Слово – рвущее душу… Слово – ужас и беззащитность перед терроризмом…

Вполне объяснимо, что название аэропорта стараются не писать, не произносить – пассажиры и без того на собственном нервозе…

По звонку, что через пять минут подъедет такси, срываемся с места, чтобы ни минуты не терять.
Такси и вправду уже у подъезда. Никаких долгих проводов, но Марина всё равно всплакнуть успевает…

30 километров между Владикавказом и Бесланом стянуты неширокой асфальтовой лентой.

- За сколько доедем?

- За полчаса, если пробка - объедем. На самолёт успеваешь, проверено! – отвечает водитель – удивительно приятный парень с затаенной во вздёрнутых уголках губ улыбкой…

На шоссе из города выезжаем быстро и уже в предвечерней сентябрьской неяркости спокойно мчимся. Слушаем с флешки водителя финскую группу «Nightwish»… Надо же, какой продвинутый таксист попался… А больше похож на верующего мусульманина – острижены коротко лежащие тугой волной густые волосы, ухожена трёхдневная щетина… Заунывной восточной музыке я бы не удивилась, а тут тяжёлый рок с оперным вокалом…

Второй раз проезжаю мимо, теперь слева, мемориальный комплекс «Город ангелов». Водитель истово крестится.

- У меня здесь племянник похоронен. И мама его, моя тётка, - объясняет он. - Здесь почти одни дети…

Город ангелов…

Безвинные детские души безвременно взирают на земную жизнь с небес – на неразумных взрослых, которые всё воюют, делят, захватывают…

- Приехали! Поездка 350 рублей.

Протягиваю тысячу, а сдачи у водителя нет.

- А мобильный банк есть? Давайте переведу!

- Нету, - качает головой водитель.– Возьми деньги, - он засовывает мне в открытую сумку тысячу обратно.

- Это как? Вы что, бесплатно всех развозите? – я вытаскиваю тысячу обратно.

- Ну твоих денег здесь 650, больше чем моих, так что бери.

- Руслан Ахсаратович, а вы точно таксист? – спрашиваю озадаченно, поглядывая на визитку и с удовольствием произнося новое для меня отчество Ах!-саратович.

- Конечно! Вызывали же такси по телефону? – с горским акцентом - перекатом слов возмущается Ахсаратович.

- Тогда деньги возьмите!

- Не могу! Твоих денег здесь больше.

- Пойдёмте со мной в аэропорт, разменяем.

Водитель из багажника вытаскивает мои сумки и, не выпуская из рук, тащит…

В аэропорт надо войти - сумки отправить на рентген по чёрной ленте в зашторенную чёрными резиновыми полосками камеру, самой пройти через рамку. Ох, опять пояс-ремень из штанов вытаскивать. Есть что-то в этом распоясывании унизительное, словно готовишься снять штаны при всём честном народе. В Москве хоть эту процедуру одновременно куча народу проходила. А тут только два мужика по другую сторону барьера сосредоточенно вдевают уже благонадёжные ремни в шлёвки неблагонадёжных брюк. Ну, делать нечего, вытащить придётся, а вдевать не буду, запихну в сумку – авось, не потеряю любимые джинсы.

- Не надо, не расстёгивайте пояс! – останавливает меня женщина в форме.– Не надо, - улыбается она и гладит меня по руке.

О господи… Где я? В аэропорту, прославленном на весь мир террористами?

Сумки, вываленные из рентгеновской конуры, подтаскиваю к условному барьеру – к расставленным столбикам с декоративными связующими цепочками.

- Руслан, посторожите! – пойду, разменяю деньги.

- Подожди пять минут, я машину прямо у входа оставил, а там нельзя. Отгоню на стоянку, - удаляясь кричит мне этот Ах!-саратович.

- Ты только вернись! Пожалуйста! – кричу ему вслед. Кажется, я уже немного не в себе…

- Вернусь, через пять минут! Жди! – отвечает мне, убегая, Руслан.

- Поставьте сумки рядом со мной, я посторожу. Идите, куда вам нужно, - мне улыбается очередной страж в форме.

Я недоумеваю. Я в Москве могу предложить или предположить, что моё барахло согласится сторожить работник аэропорта в форме? Кажется, моё недоумение неправильно понято.

- Я посторожу, поставьте рядом, вот тут. Никуда не денется, - страж продолжает улыбаться.

Тысяча разменялась на сторублёвки, Руслан явился и четыреста рублей брать не хочет, сотню пытается вернуть взад.

- Руслан, возьмите, пожалуйста, - умоляю я. У моего столичного воспитания сегодня… помутнение сознания...

Багаж уехал по багажной ленте, а я падаю на скамейку в зале ожидания.
Как же так?
В городе, где помнят о холодящем кровь терроризме, где до сих пор оплакивают погибших детей, у которых живы родители и ходят на их могилы, работники аэропорта – разгильдяи?
Нет, они очень внимательные, эти работники аэропорта Беслан. И тонкие психологи - искоса наблюдают за людьми. Уверена, что и меня, приехавшую на такси, и пришедшую в аэропорт с водителем, они заметили загодя и всё поняли...
По такому пути идёт и Израиль, где вечная боевая готовность… Но все приветливы и адекватность пассажира проверяют наводящими вопросами, а уж обыск по полной программе устроят только типу, показавшемуся неблагонадёжным…
Куда проще под соусом угрозы ужесточать меры, потрошить, унижать людей, особенно если есть в этом потребность совсем другого происхождения…

Самый страшный, самый наглый теракт, когда в заложниках – дети, не уничтожил в нации черты изначального гостеприимства и доброжелательности. Нация насторожилась, но не поддалась… И старается сохранить созданное пространство для жизни таким, каким оно комфортно для людей…

А город с утра умудрился состроить мне морду на рынке, а вечером, на прощание, нежно-печально обнять, да так, что я, выпавшая на несколько дней из московской жизни с которой состою в законном браке, буду долго и затаённо тосковать по этому городу-любовнику…

Я понимаю, что это первоначальное очарование, влюблённость, когда только догадываться можно, что, окружённый двойной грядой гор, город не только нежен и мягок, как первая ближняя зелёная, но жесток и безжалостен, как ледяная саблезубая вторая…

Но это не имеет никакого значения – я влюбилась…





Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Очерк
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 114
Опубликовано: 10.03.2019 в 17:33
© Copyright: Марина Миртаева
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1