Свобода


СВОБОДА

2018—2019 год

* * *
Тихим шелестом коленчатой травы,
гнутым куполом июньской синевы,
солнцерукими сосновыми стволами
очарованный, ходил я по земле,
запекал картошку сладкую в золе,
и приманивал судьбу свою словами.
Шкандыбала в брезентухе налегке,
нож на поясе и дудочка в руке,
и под эту, боже, музыку с финтами,
эх, была моя горбушка солона!
Доставал картошку палкой из огня —
шкурку чёрную снимал с неё слоновью.
Видел: ветер пошевеливает лист,
видел: путь мой человеческий тернист,
весь пронизанный печалью и любовью.

* * *
В кормушке пшеницу клюёт снегирь,
умён, почти человек!
А я заварил мировой чифирь,
в окошко смотрю на снег.

Наверное, свадьба земли живой
и неба. Так выпьем за…
за то, чтобы небо над головой
искали всегда глаза.

* * *
Тянется в ельник чудовище дыма,
и в котелке плотва.
Сердце остыло — большая льдина —
бьётся едва-едва,

или по рёбрам внезапно грохнет
камешком из пращи.
Но если Небо совсем оглохнет,
Оно всё равно мой щит.

Компас проверю, километровку:
тот ли ручей? Другой?
Дождик умоет мою ветровку,
ветер споёт отбой.

Гуси летят высоко, крылаты.
Север необозрим.
Выворотень
когтистые лапы
расставил,
хватая синь.

* * *
Кто-то в Ниццу! Кто-то в Турцию — на море!
Стой! Куда же ты, товарищ мой, куда ты?
Проплывает по реке большое горе!
Перекаты расшумелись, перекаты.
Наши лица исхлестал таёжный ветер,
наша лодка налетела на корягу.
Но покуда костерок полночный светел,
пережить и эту можно передрягу —
эти серые упорные осадки,
эти сумерки, чреватые финалом.
Комарьё гудит за стенками палатки,
и слепое небо, точно аммоналом,
кто-то к чёрту подрывает. Что за хаос!
Будем жить — испишем толстые тетрадки,
чтобы всё в единый узел
завязалось!

* * *
«Господу мир удался». — «Ну что же,
я не согласна». — «Не стоит, Катя!»
Тёмные воды река Лемовжа
вниз, тяжело извиваясь, катит.
В красных обрывах девона стайки
ласточек быстро снуют. «Ан, кто-то
выправил берег! А я бы лайки
ставил Ему — посмотри, работа
как хороша!..» — «Но постой! Ведь мерзость
мир остальной?» — «Ах ну брось, любуйся
этой рекой, ощущая близость
к небу, и музыку слушай пульса!»

Так мы сидели, чаёк таёжный
пили неспешно, согнав с колена
хор комариный, и сердце сложный
путь выбирало: подкинь полено
и говори, говори о важном,
без наворотов, обыкновенно:
«В каждой детали Господь и в каждом
вдохе, В СТРЕМЛЕНИИ К ПЕРЕМЕНАМ!»

* * *
Ночью светло на крутом берегу.
Плачет кукушка: ку-ку да ку-ку,
где вы, мои кукушатки?
Что-то не спится в палатке.
Угли раздую, подкину дровец,
старый шарманщик, усталый гребец,
выну железную кружку.
«Сколько ещё?» — и кукушку
слушаю час, а потом и второй —
видно, мне век до могилы сырой.

* * *
Свободе таёжной завидуют ангелы в небе,
и чудно, и дятел отчаянно бьёт в барабан.
Упавшие сосны — в лесу это лучшая мебель,
сидим у костра — это лучший лесной ресторан.
Подбросишь еловую ветку, и бойкое пламя
метнётся, как рыжая девка блудить за порог.
А сердце… ему не прикажешь! И только ивана-
да-марьи цветы неразлучны. Кончается срок
житья беззаботного — город нас манит беседой
с каким-нибудь умником: Бога ему опиши!
Ну как вам сказать? Это пёстрая птица вот в этой,
нетронутой тлением, ветхозаветной глуши.

* * *
Николаю Неронову

Где под соснами рос фиолетово-жёлтый марьянник,
где внизу протекала река величаво и плавно,
мы палатку поставили, спички достал мой напарник,
задымил костерок, расплескав золотистое пламя.

Я дрова шевелил сыроватой осиновой палкой
и открыл для похлёбки последнюю банку тушёнки.
И представилась жизнь грубоватой, нечесаной, жалкой,
потерявшей чулочки свои, башмачки и гребёнки.

Но когда мой товарищ сказал: — А представь, как другие
этой жизни твоей позавидовать нынче готовы! —
вдруг подумалось: «Господи, кто мы такие —
золотое зерно отделять от ненужной половы?»

Мы молчали о главном, и только взыскующий шорох
раздавался откуда-то — может быть, с неба? Оттуда?
Задождило, и крышу палатки в текучих узорах
перетряхивал ветер, и жизнь
улыбалась, приблуда.

* * *
Где большую осину свалили бобры,
над рекою горят голубые миры,
и кукушка, мудрёная птица,
говорит, что бессмертие снится.
Вот и наша палатка стоит у ручья.
Чья вселенная эта? Возможно, ничья,
но из ночи большими глотками
пьётся дивное небо, и сами
мы стоим перед выбором: жить или нет?
В изголовье спасательный бросить жилет,
засыпая, смотреть через полог
на пылающий звёздный осколок.

* * *
Корнями — в землю, а вершиной — в звёзды.
Какие сосны мачтовые тут!
Не зря гроза вколачивает гвозди,
и волосы прозрачные текут.

Играй, мой лес, кантату Себестьяна
и воздух разрывай, как полотно!
А не с тобой ли Мастер мирозданья
меня казнит, и любит заодно?

Когда зажжёт недремлющее око
сосновый сон печалью золотой,
я так скажу: «Да, трудно, да, жестоко,
но как замысловато, боже мой!»

* * *
Приближался закат. Я сидел на высоком обрыве
над рекой, уносившей извилисто сонные воды, —
ах, какое спокойствие чудилось в каждом извиве,
и мелькали в осоке бобров деловитые морды!

Только шорох какой-то послышался в сумрачной чаще.
Что он значил — не знаю, откуда пришёл — неизвестно.
Сердце вздрогнуло вдруг, ощутив: этот мир настоящий —
для любви, для надежды вполне подходящее место.

Облака разбредались карминово-красные томно —
пиротехник заметил бы: «Ясно, добавили стронций».
И подумалось: «Вот оно счастье. Как небо огромно!»
Я мобильник достал и тебе позвонил, моё солнце.

* * *
Восемь тысяч герц птичьего блюза,
где бобровые тропы от звезды к воде.
Я ушёл из города — я был нигде.
Минус на плюс получилась Плюсса.

А когда река становилась шире
и дубы сменили сосновый космос,
я подумал: «Это живое в мире
одолеет смерти тупую косность!»

* * *
Нарезал хлеб, открыл тушёнки банку,
и заварил целебную дымянку,
костёр поправил. Слышно: в озерце
плеснула щука, словно очумела.
Подмешано в туман ведёрко мела…
Прекрасна жизнь! Особенно, в конце!
Но думалось: «А мы ещё немного
на свете поживём, попросим Бога
устроить ветер, тучи разогнать».
И в небе просияют адаманты,
и хвойные густые ароматы
нас поведут, как если бы канат
над пропастью натягивали эльфы.
Что крикну, покидая Землю? «Эй, вы
там, во вселенной! Слышите меня!»
В огне — огонь — огнём —
огню — огня!

* * *
Близилась ночь. Замыкала уста
хвойная тишь муравьиного братства.
Ты говорила: — А если проста
формула счастья? Допустим, расстаться…
— С чем? — Да со всем: с чепухой, с барахлом,
да и со страхом. — Шушара, конечно!
Мы замолчали, прислушались: Он
звёзды зажёг и, казалось, так нежно,
бережно всё мироздание длит —
даже склоняет молиться и плакать
чёрное озеро, красный гранит,
Веспер, над лесом встающий из мрака…

* * *
Ещё горит последняя звезда,
ещё кукушка всласть не зарыдала.
Зеркально разлетаемся — о да! —
как поезда расходятся с вокзала.

Так я смущаюсь, глядя на восток:
проходит жизнь, нелепая, сквозная,
и вьётся беззаботный мотылёк,
блаженства своего
не сознавая.

* * *
Ночью в заснеженном ельнике,
словно сушина, стоял.
В белых шапках отшельники
меня окружали. Мал
и глуп человек, а всё ж таки
космоса часть, волна.
Ему медвежата-ёжики
дары приносят, луна
поёт свою колыбельную.
А вот стою и снежок
с ладони ем — эту белую
надежду, зубной порошок.
И кажется мне: обнимается
природа и человек!
Звёзды с неба срываются,
плюхаются на снег.
Шепчутся ёлки по-дружески —
недаром ночь, Рождество.
Столько повсюду музыки!
Столько вокруг всего!
Кружатся в небе ангелы —
птицы иных миров,
и на душе, как факелы,
горят январь
и любовь.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 1
Количество просмотров: 13
Опубликовано: 09.03.2019 в 18:38
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора

Ольга Илясова     (09.03.2019 в 18:46)
Очень чувственно, красочно, насыщенно! Вы-большой молодец!






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1