Пародии и прочие стихи


АВТОПАРОДИЯ

Тучи лежат на вершинах еловых,
нынче корзина пуста грибника:
подслеповат я — измучило слово —
и невнимателен наверняка.

Что ж, костерок разведу, затоскую
о невозвратно прошедшем. Но я
вижу недаром фиалку лесную,
в домик несущего тлю муравья.

Это поэзии новое зренье —
след у реки работяги-бобра,
прямо как жизни самой средостенье.
Помню, мы жгли костерок до утра,

ты без боязни внезапно шепнула:
«Веришь, люблю!» Но конечно, тогда
я не поверил, подкинул понуро
хворост… А нынче-то, нынче, о да,

знаю, сидишь у компьютера ночью
и ожидаешь меня из тайги...
Думаю, слушаю песню сорочью
и на распялке сушу сапоги…

Источник пародии Александр Танков:

* * *
Когда-то были такие цветы – “куриная слепота”.
Когда-то были такие слова – “прогулка” и “тихий час”.
Сидел в коробочке черный жук. Теперь коробка пуста,
Но мне по-прежнему не понять, что значит “здесь и сейчас”.
И тот, который тогда сидел на бревнышке у ручья,
И тот, который тогда бежал домой, слезами давясь,
И тот, который тогда считал, что он – действительно я —
Какая странная между мной и этим мальчиком связь.
Теперь совсем другие слова, совсем другие цветы:
Три розы, пять или семь гвоздик, тюльпаны, если весной…
Но если я – по-прежнему я, мне нужно верить, что Ты
Все так же слышишь меня, что Ты все так же рядом со мной.

Сергей Николаев:

* * *
Когда-то были такие мужи — профорг и мудрый парторг.
Когда-то были такие слова — «предатель» и «дефицит».
Сидели вахтёры на проходной — теперь там жуёт пирог
какой-то бомжара, и в темноте прохожий с опаской ссыт.

И тот, который тогда кричал: «Ура! Да здравствует труд!»
и тот, который тогда лупил прохожих — в пятак раз-раз —
и тот, который бегал смотреть вечером на салют, —
какая странная между мной и тем гражданином связь!

Теперь совсем другие слова, другие марки авто:
«роллс-ройсы», «ауди», «бээмвэ», «тоёта», если в кредит.
Но если я — человек, а не какой-нибудь конь в пальто,
мне нужно верить, что Ты — добряк, что мне
за всё не влетит!

* * *
Сегодня я вижу особенно грустен твой взгляд, и хвостик особенно тонок, на лапки упав. Послушай далёко-далёко за пыльной за МКАД изысканный бродит котэ. Ему грациозная мышка и травка дана, и шкуру его украшает крутое тату, с которым равняться осмелится только мур-мур, звуча из подвала хрущовки в Садовом кольце. Вдали он подобен киоску газетному, мля, и бег его плавен, как радостный утки подныр. Я знаю, что много чудесного видит квартал, когда на закате он прячется в грязный подъезд. Я знаю веселые сказки подвальных бойцов про рыжую кошку, про шкуру блохастого пса, но ты слишком долго вдыхала столичный туман, ты верить не хочешь во что-нибудь кроме лотка. И как я тебе расскажу про весенний разгул, про вкусную мышку, про запах немыслимых крыс. Ты плачешь? Послушай... далёко, за пыльной за МКАД изысканный бродит котэ...

* * *
О, я, предчувствуя обман,
по Стихи.ру всю ночь влачился,
и толстозадый графоман
в графе анонсов мне явился.
Стихами легкими, как пух,
потряс он мой смущённый дух.
И внял я плач и содроганье,
когда рифмует стихоплёт,
и кумовской во всём подход,
и бедных профи прозябанье.
И он к устам моим приник,
и вырвал грешный мой язык.
Как труп в канаве я лежал,
и друга глас ко мне воззвал:
«Убей, Серёга, всех, кто пишет,
кто гаджет, гад, рифмует с виджет,
кто издаёт макулатуру,
кто держит публику за дуру.
Убей! И пусть о речи русской
напишут: “Да! Стакан закуской
не стоит вовсе заедать,
когда есть Пушкин,
вашу мать!”»

* * *
Очень плохо быть поэтом,
а тем более плохим.
Впрочем, дворником плохим
тоже быть ужасно плохо.
Плохо быть и сталеваром,
если сталь выходит плохо.
А ещё гораздо хуже
быть посредственным врачом.
А учителем плохим
быть совсем уже ужасно.
Плохо плотником безруким
быть и слесарем плохим...

Хорошо тому живётся,
кто в своей работе мастер!
Даже если ты, к примеру,
вяжешь веники для бани,
или делаешь калоши,
или чинишь башмаки.
В жизни главное, конечно,
дело всякое на совесть
делать так, чтоб говорили:
«Это лучший землекоп!
Это лучший токарь в мире!
Это самый лучший повар!
Настоящий человек!».

* * *
Это было в Житково, где вода из болота,
Где встречается редко городской экипаж,
Полюбила Шушара одного обормота
И сказала бедняге: «Отнеси меня в ЗАГС!»

И понёс он Шушару, то стеная, то плача,
В роковую годину на четвёртый этаж.
Там четыре девицы — о, какая удача! —
насмерть их расписали и поздравили аж!..

А потом они ели с чесноком чахохбили,
пили Киндзмараули, догорала звезда.
Их обоих в ажурной пене дней утопили
и вопили: «Ату их! Не пущать! Невермор!..»

* * *
Я кормил комаров на карельских болотах,
жрал с тифозным солдатом снежок на Урале,
на базарах мытарился в южных широтах,
в общежитии пил на Обводном канале.
И теперь, обналичив судьбы сбереженья,
я скажу: эта жизнь, завалившись с вокзала,
показала мне всё, чем богата с рожденья,
словно пьяная баба, что юбку задрала.
С любопытством хирурга,
вспоровшего брюхо,
я смотрю на неё без какой-либо позы,
и тоска мне, ворочаясь в черепе глухо,
выжимает из глаз безутешные слёзы.

* * *
Захлопнутая крышка люка —
глухое небо.
Ни шороха уже, ни стука, —
одна лишь верба
на кладбище пушится нежно.
— Ну, здравствуй, Настя!
На хлеб намазываем джема
густое счастье
и говорим: — На свет из почвы
трава забвенья
незримо тянется, как строчки
стихотворенья.

* * *
Тело станет добычей огня и червей.
Белый пар лёгкий-лёгкий бессмертия ради,
унесётся в пустыню — надёжный Харлей
отмороженных рокеров по автостраде.
Как тетрадь, нашу память, школяр, дуралей,
он возьмёт в рукаве на последний экзамен —
мы увидим тогда неживыми глазами
то безбрежное море безумия, где
«A» и «B» не сидят ни за что на трубе…
«A-В-С… D-E-J…» — всё летит небесами.

* * *
Скребёт по бумаге засохший шарик,
молчит фиолетовый вечер лета.
Звезда по стеклу осторожно шарит,
поскольку звезда — рифмоплёта жертва.

А мир, очевидно, почти безумен.
«Почти» потому, что мы, вроде, боги,
и каждый стучит в самодельный бубен,
пускай и живёт, как мокрица в морге.

А небо… ах, небо — глухое ухо
природы, и оной до наших плясок,
как нам до блошиных. Лежит краюха
бескрайней вселенной, и спит подпасок.

* * *
Окно отворилось,
и ветер апрельский, как пьяный,
ворвался и сбросил вчерашнюю рукопись на пол.
Не я сочиняю стервозные эти романы,
а бандерша-жизнь, и над выдумкой дождик захлюпал.
В его пелене разбредаются в парке деревья,
по лужам спешат позабывшие время старухи.
А бандерша-жизнь и не бандерша вовсе, а дева,
и ходят по городу так достоверные слухи,
что скоро сирень зацветёт и уже на подхвате
венгерка, а там комариное лето подвалит.
И сердце поёт, как татарка в цветистом халате,
так, словно ему до утра миокард
целовали…

* * *
Народный чай «Принцесса Нури».
Напьёшься оного до дури
и ляжешь спать с пустым желудком —
приснится масло, сервелат,
конфеты — всё в каком-то жутком
кошмаре. Сам уже не рад,
что спишь ночами. Утром снова
встречаешь лысого, хромого
соседа в лифте, спросишь: «Кушал?»
Стыдливо скажет: «Ну-у-у, да-а-а, чай». —
«Но чай — не курочка Пеструша! —
кричишь в ответ ему, — Ай-яй,
так и загнуться, друг, недолго».
Сосед в ответ: «Да ну, Серёга,
не дрейфь! Мы выживем!» — «А что же,
нам делать? Надо жить — крепчать!»
И разойдёмся: он, похоже,
гуманитарку получать,
а я, как водится —
по роже!

* * *
Из пыльных колонок звучит рок-н-ролл:
— Серёга, ты вовремя! Здрасьте!..
На кухне сидят Маргарита и Фрол,
и что-то талдычат про счастье:

— Прикинь, существует!.. Но как-то вразрез
дымят сигаретами «Винстон»,
как два парохода, идущие в рейс,
покинув уютную пристань.

В зазубринах банка промасленных шпрот,
кастрюля помятая с рисом.
С каким собираемся (кто разберёт)
мы метафизическим смыслом?

В троллейбус пустой на рассвете садясь,
припомнив ночную беседу,
я думаю: «Есть же какая-то связь
блаженством и глупостью между?»
2003—2016 г.

* * *
Вечерний свет звезды далёкой,
в деревне спят.
Едва-едва заметной тропкой
кормить волчат

спешит волчица краем поля,
кричит сова.
А тракторист в канаве Коля
ворчит: — Вован,

ах мать твою! Ну, водка эта
чистейший яд…
Тихонько тлеет сигарета —
во тьме молчат.

Под утро он домой вернётся —
японский бох!
Жена Алёна скажет: — Солнце,
да чтоб ты сдох!
2006 г.

* * *
Простите все, кого, шутя, обидел я!
Моя душа так много горя видела,
но я любил вас, всё-таки любил.
Вот, помню, одному я в глаз влупил,
а после долго плакал. Было очень
кого-то жалко, начиналась осень,
и шёл по лужам дождик обложной.
Мозг подавился гулкой тишиной,
когда она, как занавес, упала.
Простите все — я вас любил, но мало,
гораздо меньше, чем страдали вы.
Я наклонился, вынул из травы
не до конца затушенный хабарик
и затянулся. Помнится, лабали
какие-то стихи у Дома муз.
Я тоже там читал, и я боюсь,
что был мудак, каких на свете много.
Простите все, простите ради Бога,
я вас любил, не спал ночами, пел,
и рамой ветер осени скрипел,
на провода натянутый продольно.
Как бьётся сердце бедное! Как больно!

АВТОПОРТРЕТ № 1

Небом переполнена аорта,
Голова, как десять Хиросим.
Видели такого обормота?
Шизик! Мене, Текел, Упарсин…

АВТОПОРТРЕТ № 2

С утра тоска — доешь остатки торта
и в зеркало посмотришь: это кто?
Оно — ручной медведь из шапито?
Да нет — лешак замшелый из болота!

Но вспомнится ученье Протагора:
се человек — он мера всех вещей.
Косая сажень бронзовых мощей,
в глазах, увы, солёный шелест горя.

АВТОПОРТРЕТ № 3

Стал я старый и железный —
никого не греет шкура.
Всё гоняю бесполезный
чай — ведь он литература!

Выйти, что ли, в чисто поле,
рявкнуть: — Эх ты! Мать честная!
Я — Медведь. Чего же боле?
У-у, берложина какая!

* * *
Сижу на гранитной ступеньке
и ноги купаю в Неве.
Сверкают еврейские зенки
в пробитой моей голове.

Какой несравненной печалью
повеет из этой дыры.
У, с Пряжки, безумный, отчалю
куда-нибудь в тартарары.

А ты меня помни хотя бы
за то, что рассветы любил,
за то, что я около Дамбы
стоял, как последний дебил.

И сад рифмовался
с Кронштадтом,
и музыка сердце рвала…
Я был и остался солдатом,
а ты меня просто ждала.



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Поэзия ~ Лирика философская
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 71
Опубликовано: 07.03.2019 в 18:55
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1