Часть 9. Ангелы здесь не живут


Часть 9. АНГЕЛЫ ЗДЕСЬ НЕ ЖИВУТ

* * *
Они пришли на площадь в воскресенье,
усталые от праведных трудов.
Уже костёр, заранее готов,
там возвышался. Тихое гуденье
толпы прервал монах: — Еретика
сегодня мы сжигаем… И пока
он приговор читал, казнимый молча
смотрел на них и думал: «Не беда,
когда-нибудь они поймут: звезда
одна из многих Солн…» Увы, но волчья
улыбка чья-то мысль оборвала.
Крича и улюлюкая, звала
толпа детину, ждущего азартно.
Палач был краснорожим и своим,
и хворост занялся, и едкий дым
вдруг повалил над площадью разврата.
Тут кто-то закричал: — Эй, каково
тебе на огоньке?.. — Да ничего! —
из пляшущего пламени был голос.
Толпа развеселилась и слегка
вперёд шатнулась: — Ну-ка огонька
добавь ему! А то какая новость!
Чаво удумал: вертится Земля!..
А он стоял среди огня и Зла,
и угольки, забыв и стыд, и жалость,
застенчивая девочка с косой
к его ногам истерзанным (босой
он там стоял) сгребала и смеялась.

* * *
Зверинец, где люди, как люди: и недо-,
и сверх-, и над всеми алмазное Небо,
а дальше угрюмая бездна и ночь.
Я звёздную карту приклеил на скотч
себе над кроватью, чтоб видеть Его —
огромное Нечто. Точней, Ничего —
Мадонну да Винчи, Христа Веронезе.
И светит в окно мне звезда Бетельгейзе,
и снег отражает звезды синеву,
и музычка где-то звучит:
«Voulez-vous?
Ah-ha!..»

* * *
Подумаешь, музыка! Эко!
Бабло, верещание звёзд,
наивная зверопись века,
томление плоти, компост.

Забыть, разорвать, расконнектить,
утратить случайно пароль…
Как солнце весеннее светит!
И на фиг мне ваш
алкоголь?

* * *
На Карла Маркса, перекрывшая проезд,
большая лужа, грязная, сливная,
такая чёрная, бездонная такая.
А это Фонд — увы, одно из подлых мест,
где выдают позорные подачки.
Качу жену на инвалидной тачке,
и через лужу… но внезапно колесо
куда-то… Ох, и вот уже упала
жена в родную русскую… пусть мало
названий, да, но скажем так: лицо
страны вся эта лужа покрывала,
жена в грязи весёлая лежала,
и я смеялся, чёрт… ну, просто потому,
что все мы уцелели и покуда
не липнет грязь — так это ж просто чудо!
А что страна? Про то не скажем никому.
По улице шагаем и смеёмся,
и бьёт в глаза божественное солнце,
и слышно только музыку одну.

* * *
В десятиэтажный прогнивший Фонд
пронося под пальто обрез,
инвалид сдаёт в гардеробе зонт,
гладко выбрит, опрятен, трезв.
Он спешит к директору в кабинет,
прикрывает плотнее дверь,
и кричит директор: — Не надо, нет,
я прошу… Инвалид не зверь.
И когда мозги на стене уже,
и медвежий заряд в живот
получил юрист, то, к арабам в «же»
посылая страну: — Ну вот, —
инвалид вздыхает, — всего-то дел!..
И дырявит себя, как лист
заявления: «Просто я есть хотел.
Эту жизнь сочинил садист».
Ну, и что же дальше-то? Кто поймёт?
Да, я тоже, скажу, мечтал,
чтобы крупнокалиберный пулемёт
смертоносный плевал металл.
«Ах, но как же? Как же завет Христа?
А чиновника возлюбить?»
Отвечает чёрт: — Возлюби! — с хвоста
сдув пылинку. — Вот так! Фьюить!..

* * *
Была война. Мы, вроде, в сорок пятом
кого-то победили… Он, Петрович,
хорошим был разведчиком, надёжным:
два ордена имел и три раненья.
Не знаю как, Германия сдалась нам,
а через пятьдесят четыре года
был суд, и дом Петровича достался
какому-то наследнику из ушлых.
Пришла весна. Торжественно весь лес
очнулся. Два Петровичу бушлата
отдали и лопату. «Ничего, —
он думал, — как-нибудь про ветерана
в совхозе не забудут». Так Петрович
вставал с надеждой новой на рассвете
и шёл на речку — рыба с голодухи
брала на всё: серьёзные налимы,
и окушки, и шустрые щурята.
А за деревней вырыл он землянку,
буржуйку сделал, нары из штакетин,
и стал ходить батрачить понемногу
к соседям бывшим — кто носки подарит,
кто хлеба даст, а кто нальёт остатки
борща, а то положит старой каши.
Но время шло. Он пережил так зиму,
потом другую, и другую… Годы
пытались брать своё, но он, упрямый,
всё не сдавал, пока весной, однажды,
не умер от обширного инфаркта
в своей глубокой яме. Через месяц
его нашла Смирнова Глашка, к лесу
случайно забредя искать корову.

* * *
Где вековые качаются ели,
где надрывается ветер, стеная,
пали туманы, стволы почернели,
вышла из леса старуха слепая.

Руки в узлах, как древесные корни,
жизнью впотьмах изгорбатило спину.
Дал я старухе три белых, а кроме
красных десяток добавил в корзину.

— Веришь? — спросила, подставила ухо.
— Верю! — Спаси тебя Бог за заботу!
Долго смотрел, как уходит старуха,
через кусты продираясь к болоту.

* * *
Август кончился вдруг, и звезда волоокая Вега
над посёлком уныло зажглась, потому по второй
два подраненных жизнью, усталых, седых человека
пропустив, помолчали. «А знаешь, за чёрной дырой
есть иная вселенная». — «Нам-то, приятель, порой
так немного и надо — душевный для истинной жизни
человек и крупица покоя». — «Ну, знаешь, покой
мы с тобой заслужили…» — «Э, значится, сбрызни
третьей стопочкой это! Да чтобы не сглазить!» —
«Ага!»
Одинокий фонарь, и висит на футбольных воротах,
вся изорвана, сетка. А вот и хабарики в шпротах
недоеденных, тара пустая, кусок пирога,
сараюхи кривые и трактор. За ними тайга
начинается дальше. А выше и выше сельмага
этот холод вселенной — звездистая, стылая глубь,
пустота. Но хромая опасливо жмётся дворняга
к мужикам задубелым — пытается
руку лизнуть.

* * *
Кто втянул печальных нас
в жутковатый этот опыт?
Сверху спутники ГЛОНАСС,
а внизу берёзой топит
печь Михалыча вдова
(он допился до инфаркта) —
сыроватые дрова,
во дворе разбитый трактор.
У забора ходит кот,
да и тот слегка недужен.
Время встало и гниёт,
как вода в болотной луже.
Самоварчик сапогом
раздувает тётя Рая.
Русь Петровская кругом,
настоящая, бухая.
Всё внутри давно горит!
Организм — такая сволочь!
Можно к бабке не ходить,
скоро вымрем, да, Михалыч?

* * *
Потихоньку топаю по дороге к Выборгу,
Кушнера в наушниках слушаю стихи.
За кроссовки новые благодарен «Рибоку».
Ах, погосты финские — до чего тихи!

Ледяную, страшную ночь на ощупь пробуя,
к небу руки хвойные поднимает лес.
Там, над ним, как некая звёздочка особая,
огонёк рубиновый вышки «МТС».

Из кармана выну я половинку бублика —
съем сухой российский хлеб да около берёз!
Всё смешалось: музыка, и война, и облака
странное свечение, Будда и Христос!

* * *
Солёную
бороду мрачно один
от горя ночами на кухне жуёшь.
От лютых снегов и безлюдных равнин
вонзается музыка в сердце, как нож.

Косматая вьюга в окошко скребёт,
и крыльями машет, и клювом стучит.
Но кажется: треснет от жара вот-вот
алмазное небо в надёжной печи.

И вот с языка облетают слова,
как мокрые хлопья с высоких небес,
врываются в душу — в Рязань татарва —
голодному времени наперерез.

Так пишется «Бог», а читается «Снег» —
шагает по снегу седой
Человек.

* * *
Раненый вечер. Просветы крон.
Капельница дождя.
Небо закатная красит кровь.
— Лучше? А так?.. — Да-да.
Доктор, я буду… — Не знаю. — Сын
Божий ведь это вы?..
Что нам осталось от лета? Дым,
похороны листвы.
Так и задумано: ветра вой,
траурный крик ворон,
летящий через
галактик пчелиный рой,
Земли трамвайный вагон.



Мне нравится:
1

Рубрика произведения: Поэзия ~ Поэмы и циклы стихов
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 80
Опубликовано: 06.03.2019 в 05:46
© Copyright: Сергей Аствацатуров
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1