ПРОЗА. Александр Бойченко-Керченский (быль)


ПРОЗА. Александр Бойченко-Керченский (быль)
БЫЛОЕ
(воспоминания)

Странное дело. После того, как я описал в своих книгах прошедшую Отечественную войну, эта тема перестала меня волновать, словно сбросил с себя тяжкий груз тех событий.

Незаметно их место заняло детство — далёкое, безвозвратно ушедшее. Мне порой говорят: «Ну, у тебя и память!» Ерунда. Память у меня никудышная. Ещё с детства не могу запоминать стихи, номера машин, имена и фамилии… Это компенсирует зрительная память. Закрываю глаза и вижу явственно, словно в кино, кадр за кадром, прошедшую жизнь.

Есть что вспомнить. Бурное выпало на мою долю время, насыщенное такими событиями — порой самому не верится, а было ли это? Да, было! пускай не всегда сытное и беззаботное, но оно осталось в памяти.

Позднее детство я описал в своих рассказах и очерках, а раннее попытаюсь осветить в этих воспоминаниях. Вспомнить старую, неухоженную Керчь с застоялым рыбным духом.

Что ни говори, а детство в жизни человека — главная страница, и вспоминается беззаботным и радостным. Всё плохое осталось там, в той жизни, покрытой мраком и густым туманом времени. Порой от воспоминаний на душе становится празднично, даже от таких событий, от которых плакать нужно, ан нет. Видимо, так устроен человек. Что бы это значило? В эти минуты готов перевернуть горы. Наверное, это и есть счастье. Хотя никто не знает — какое оно должно быть?..

Думаю, не у меня одного осталось в памяти такое состояние. С возрастом понял — это общечеловеческое свойство: хранить хорошее, а плохое постепенно стирается, словно с плёнки кассет.



НАШ ГОРОД

Начну свои записи знакомством с двоенной Керчью. По сравнению с современной — это небо и земля. И всё же, наш город не просто город, а с двадцатишестивековым возрастом, правопреемник древнего Пантикапея; считается одним из десяти ВЕЧНЫХ ГОРОДОВ МИРА. После отечественной войны — город-герой.

Каждый город, как и человек, имеет свою биографию. Раньше Керчь делилась на части, каждая со своим названием.

Горка: северный склон горы Митридата, где я живу и по сей день. Здесь находится старое кладбище с Афанасьевской церковью. Ещё до войны на могилах стояли красивые памятники. Но время не пощадило их.

Соляная: улицы Свердлова, Петра Алексеева, район бочарного завода «Пролетарий», то есть, Цементная слободка. И ещё имелось там солёное озеро. Зимой полноводное, а летом высыхало до белых плешин. Потому и Соляная. Сейчас на этом месте расположен «ковш» — искусственная бухта Моррыбпорта. Очень удобная и защищённая от всех ветров.

Японка и Глинка: стороны кирпичного завода и кладбища. В то время, о котором пишу, кирпичный завод только строился, а кладбище открыли в 1901 году.

Абиссинка: не знаю, почему так называлась. Располагалась она рядом с колхозом «Сакко и Ванцетти». Сейчас на этих землях находятся завод стеклоизделий и прилегающие к нему улицы.

Литвинка и Татарская слободка: находились в конце улицы Чкалова. Там же татарское и еврейское кладбище и убогие татарские сакли.


Как правило, названные районы враждовали между собой. Нередко вспыхивали «войны». Самые настоящие, до крови; бывали и убийства.

Всё начиналось с девушек. Когда их провожали чужаки. Тех вылавливали и поколачивали. Потерпевшие отвечали тем же, и начиналась «война».

Если воевали Соляная с Горкой, бои происходили на горе Митридат. Когда объединялись Горка с Соляной и Литвинкой против Глинки, Японки и Абиссинки — военные действия происходили на Японском поле. Их разгоняла конная милиция, а зачинщиков судили.

Японское поле: солончаковый пустырь, примыкающий почти к центру города. По преданию, якобы во время войны с Японией в 1905 году на нём собирали рекрутов (новобранцев) для отправки на войну. Так и прилипло к нему, как печать на справке, название Японское. Есть у него и ещё название, очень простое — Солонцы.

В войнах я не участвовал из-за малолетства. Но хотелось как-то помочь своим.

Однажды стащил у матери чугунный казан, побил его на мелкие кусочки для рогатки и отнёс на гору.
Надо же такому случиться, что в тот день отец привёз баранью ляжку. Мать кинулась казана, а он как сквозь землю провалился. Не знаю, кто меня выдал. Родительница от души отходила ремнём моё мягкое место, так, что три дня мне приходилось есть стоя. Отец, глядя на меня, говорил:

— И тебя, дружок, ранило на войне?

Я молчал, сопел, раздувая ноздри, и косился на мать.

— А парень наш с характером, — усмехнулся отец.

— Я выбью из него его характер…

И, правда. Сколько ни помню себя в детстве, колотила она меня за дело и без дела, и приговаривала:

— Это тебе аванс…

Иногда родитель заступался и говорил матери:

— Знай меру!

— Ничего, чёрт его не ухватит…

Так вот и жили. Бывало, я убегал на целый день. После этого мать грозилась ремнём, но не била. Видимо, действовала отцова обработка. В бегах я проводил время на Шлагбаумской площади. Там много чего происходило интересного.



ШЛАГБАУМСКАЯ ПЛОЩАДЬ

Площадь большая. Половина её мощена камнем, половина — грунтовая. Деревьев почти нет. Торчат в разных её местах несколько корявых акаций. От зноя они зачахли. Листья свернулись в трубочку, и к тому же на них толстый слой пыли.

Дождей нет. Горожане с надеждой смотрят в небо, а там кроме беспощадного светила и бесконечного космоса — ни единой тучки.

В центре площади водоразборная будка. Если стать спиной к ней, а лицом на восток, то есть к центру города, увидим грифонов на высоких столбах. С одной стороны жилые дома и продуктовый магазин. С другой, по правую руку, так же частные дома. Между ними кузня и колёсня. От площади на запад уходят две улицы: Чкалова и Нижне-Садовая (ныне Комарова).

Из кузни весь день доносится перезвон молота и молотка о наковальню. Неподалёку от дверей колодец с водой и станок для строптивых лошадей. Их загоняют в станок и только после этого куют.
В колёсне делают новые колёса и ремонтируют старые подводы. Отец часто обращается сюда. То оглобля сломалась, то колесо рассыпалось. Здесь нужен и колёсник и кузнец. Да и лошадь частенько куёт.

Если повернуться лицом на запад, увидишь строительство новой пожарной охраны. Вдали возвышается шпиль немецкой протестантской церкви (кирхи).

Раньше пожарники ютились в узком дворе по улице Ленина № 6, между милицией и пивзаводом.

За грифонами начинается улица Пирогова. Она рассекается надвое тополиной аллеей. В наше время тополя заменили платанами. Весной от тополей летит во все стороны пух. Людям с больными лёгкими тяжело дышать. По этой причине и убрали тополя.

С правой стороны, сразу за грифонами, одноэтажное здание «Турка пекарни». Говорят, будто в прошлом пекарня принадлежала турку. При Советской власти иностранцев выслали, а пекарня перешла государству. Знаменита она была пышным белым хлебом, булочками-франзольками, слойками и хрустящими бубликами. Я всегда смотрел на них, как зачарованный.

Бабка моя по отцу каждое утро неподалёку от пекарни, на большом круге, на полметра возвышающимся от земли, торговала молоком. Мне в то время было чуть больше шести лет.

Как сейчас вижу: невысокого роста, круглая, как бочонок, вёрткая и симпатичная. При всех её достоинствах, прижимистая. Разжиться у неё пятаком не так просто. Но я буду канючить до тех пор, пока не надоем, и не отвалит она мне пять копеек на бублик.

— На-а! — тычет мне денежку. — И отвяжись, горе луковое…

Почему горе? Да ещё луковое? — не допытывался. У меня радости, как выражался, мой дружок Ванечка, «Полные штаны!» Хватаю пятак и в магазин. Он находится за пекарней. Выхожу из него с крупным, словно небольшой обруч, бубликом. Для меня это вершина блаженства. Даже не сразу решаюсь приступить к трапезе, верчу его и так и сяк, любуясь. Бублик зажаренный до коричневого цвета и блестит на солнце, как лакированный. Наконец решаюсь запустить в него зубы, а когда брошу в рот последний кусочек, вздохну и отправляюсь домой. Не оглядываюсь. Знаю, бабка, приложив козырьком ладонь ко лбу, провожает меня долгим задумчивым взглядом. О чём она думала в те минуты? О своём трудном детстве? Возможно. По разговорам знал — в школу не ходила, нянчила детей. Так и будет стоять, пока не подойдёт покупатель за молоком.

Дальше, за хлебным магазином, «казёнка». Об этом заведении расскажу отдельно. Вдали по той же стороне видны двухэтажные здания. Это школы. Их три. В одной из них мне придётся учиться.

По левую руку одноэтажные дома, а за ними купола Свято-Троицкого собора. Во время войны его разрушили снаряды и бомбы. Из этого камня в 1944 году построили на горе Митридат Обелиск Славы.



Однажды произошёл со мной такой случай. В то утро я проспал, что со мной редко, но случалось.
Летом спал в огороде под раскидистой шелковицей на железной кровати с досками вместо сетки. Жёсткости не ощущал. После бурного дня падал на ложе и как убитый до утра.

Просыпался с восходом солнца. Иногда наблюдал, как красный шар долго не выходил из-за пролива. Мне представлялось, будто светило барахтается в море после сна. Когда солнце медным шаром нависает над водой и даёт мне знак — пора! — и я встаю.

На этот раз проснулся, когда светило стояло высоко в небе.

«Проспал!» — мелькнула мысль, как электрическая искра. Соскочил с кровати, подтянул трусы и помчался на площадь в надежде ещё застать бабку. Когда прибежал, а её и след простыл. Вздохнул — понял, что на этот раз досталась мне дырка от бублика.

На круге, где обычно стояли бабкины кубышки, сиротливо блестело оцинкованное ведро. От досады, лицо моё сморщилось, а из глаз готовы были хлынуть слёзы, когда слышу:

— Шурка!

Глянул в ту сторону. Это кричал соседский парнишка лет четырнадцати. У меня мгновенно пропали слёзы.

— Чего тебе? — отозвался я.

— Ведро видишь?

— Вижу!

— Принеси мне его.

— А ты чего?

— Ногу подвернул.

Не подозревая подвоха, подбежал к кругу, хватаю ведро. Не сделал и пару шагов, когда слышу, словно удар в спину:

— Украли! Цибарку * украли!

«Это мне», — сообразил я и остановился. Гришка почувствовал запах керосина, пустился наутёк. Я рот раскрыл от удивления. Растерянный и перепуганный, лупаю глазами на толстую тётку, которая переваливается с боку на бок, как утка. Она вырвала у меня ведро, схватила за руку и потащила, приговаривая:

— Надо же! Такой маленький, а уже ворует? Что можно ждать от…

Тётка запнулась, увидев отца на дрогах. Он натянул вожжи:

— Пр-р-р! — Симка, наша кобыла, стала, как вкопанная. — Что за шум, а драки нет? — спросил родитель.

— Да вот, твой пацанёнок мою цибарку украл…

— И ничего я не крал, — промямлил я, обретая дар речи. — Это Гришка сказал, чтобы я принёс ему. Он ногу подвернул…

Отец усмехнулся и показал кнутовищем:

— Это не он случайно драпает?

Я глянул, куда указывал кнут и увидел бегущего Гришку. Он задал такого стрекача — только голые пятки сверкали на солнце.

— А мне сказал, ногу подвернул. Я думал, это его ведро…

Я по малолетству не сообразил, что невольно совершил кражу.

— Ладно, — сказал отец тётке, — сам разберусь.

Он хлопнул вожжами по Симкиным бокам и лошадь широким шагом пошла домой, предчувствуя скорый отдых.

Проехав немного, родитель спросил:

— Так что произошло?

— Гришка попросил…

— Вот видишь, какие люди бывают. Ты говоришь, ногу подвернул?

— Ну да. Он так сказал.

— Ты видел, как улепётывал?

— Выходит, он обманул меня?

— Слава Богу, дошло. Наврал тебе, а ты развесил уши. Соображать надо. Учись разбираться в людях.
Отец матери ничего не сказал, но до родительницы дошёл слух о моём «воровстве». Она в крик и за ремень.

— Паразит! — кричала мать. — И что дальше из тебя будет?..

Она сунула мою голову себе между коленями и только намерялась применить ремень, а тут отец.

— Что за шум? — удивился он.

— Да вот, воровать начал…

— Что украл?

— Ведро.

— Оставь парня в покое.

— Вот так всегда. Он нашкодит, а ты защищаешь…

— На сей раз другой виноват.

— Кто-о? — удивилась родительница.

— Гришка соседский. Натравил мальца, а сам сбежал. Поймаю подлеца, шкуру спущу и голым в Африку пущу.

— Куда, куда? — открыла рот мамаша от удивления.

Отец усмехнулся, но промолчал. Мать что-то ворчала под нос. Я потирал занемевшую шею. На этом вопрос о ведре закрылся навсегда.


Гришку не видно неделю, вторую. То всегда мозолил глаза около нашего двора, а тут как сквозь землю провалился. Однажды отец спросил у Гришкиной сестры:

— Где твой брательник?

— В деревню уехал.

— Как приедет — скажи ему, что я него шкуру спущу.

— За что?

— Заработал, паразит!

Девушка пожала плечами и, виляя задом, ушла. Через некоторое время является Гришка. Я вылупил на него глаза и думаю: «Сейчас батя будет с него шкуру спускать… Интересно!»

— Отец где? — спросил он.

— В са-а-ра-а-е, — промямлил я.

А тут и отец появился на дверях. Глянул на Гришку и усмехнулся:

— Явился!

— Простите, дядя Ваня, — выпалил Гришка, видимо, зная: лучшая защита — нападение. — Дурака тогда свалял. И зачем мне то ведро? Только пацана подвёл…

— Что сам пришёл, — перебил его батя, — за это прощаю.

Я всё ждал, когда же он начнёт снимать с него шкуру, а вместо этого отец долго читал нам мораль. Закончил такими словами:

— Рад буду, если этот случай пойдёт вам на пользу…

Не знаю, как Гришка, а я помню оцинкованное ведро всю жизнь. После этого лучшего защитника у меня не было.

(продолжение следует)

В следующем рассказе под названием «Казёнка» и дрогали» читатель узнает, что собой представляет «Казёнка» и кого называли дрогалями.

До встречи!



* Цибарка — от укр. цеберко (ведро) 



Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Быль
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 16
Опубликовано: 06.03.2019 в 00:07
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1