МНОГОГРАННИКИ. Виктор Запорожец (стихи, проза)


МНОГОГРАННИКИ. Виктор Запорожец (стихи, проза)
* * *

Было... Летала и в наших краях Птица Счастья.
Быть может последний реликт из исчезнувшей стаи.
Но алчный охотник ей шанса на жизнь не оставил —
в горах пристрелил в беспощадное время ненастья.
Убитую птицу завьюжила поздняя осень.
Не смог браконьер отыскать её в снежном завале...
А люди... порою видали как светится... просинь
В угрюмом ущелье, и грустно о счастье мечтали.

* * *

Сияющий нимб заполярных небес.
Гравюрой февральской — серебряный лес.
Завьюженный снегом затерянный край.
Дразнящийся эхом скучающий лай.
Дымок ароматный в морозной ночи.
В оконных узорах мерцанье свечи.
Дверей приоткрытых отчаянный скрип.
В медвежьем тулупе могучий старик.
И пристальный взор настороженных глаз.
И дружеский жест, приглашающий нас.
В избушке — горячая русская печь,
Взобраться бы наверх и в спячку залечь.
Но ждёт нас застолье, потом — разговор,
О тайнах охоты — заутренний спор...
Старик не смолкает... А нам бы — поспать...
А он... что-то важное... вспомнил опять...

* * *

Пора молчания настала
в глуши душевной тишины —
и сердце мечется устало,
в твои не достучавшись сны,
задёрнутые зыбкой тайной
за гранью окон и зеркал,
где свет свечей игрой случайной
желанный образ рисовал...
В полночных сумерках... ни звука...
Померкло... таинство свечей...
Лишь лунная... восходит мука
над одиночеством... ночей.

* * *

Когда... метеорит летит на землю,
я росчерку его с восторгом внемлю...
Хотелось бы желанье загадать...

А может... быть нам... звёздами... опасно?..
Для нас... всё недоступное — прекрасно...
Мгновенье жизни — чем не благодать?..

Оно подобно искре метеора...
И в Землю упаду я очень скоро,
чтобы о Вечности... напрасно... не мечтать.

ОН

Он прилетел с иной планеты
и удивлялся чудесам,
серьёзно слушая ответы,
во всё пытался вникнуть сам.
Ему хотелось разобраться
в противоречиях людей.
Он на Земле решил остаться,
однажды повстречавшись с ней.
Его любовь была, как Космос,
таинственна и холодна.
И серебристый, звёздный голос
счастливо слушала она.
И, кудри синие лаская
в туманных, невесомых снах,
старела женщина земная,
и гас огонь в её очах.
А он казался вечно юным
и не страдал, и не болел,
жизнь созерцая взглядом лунным,
не тяготился грузом дел.
И лишь однажды, на рассвете,
он прошептал: «Прости. Прощай.
Взрослей меня мои же дети...
Я ухожу в печальный край».
И, вдруг, взметнулся, словно птица.
И... рухнул наземь... неживой...
Казалось ей, что это снится...
А он лежал совсем чужой.
Мгновенно кудри побелели...
Морщины врезались в лицо...
И лишь глаза, застыв, глядели
на обручальное кольцо.

* * *

Вас восхищают страстные стихи,
в которых утончённые намёки
искрятся, как шампанского потоки
с пьянящей негой чувственных стихий.
Вы всё познали: святость и грехи,
добро и зло, невинность и пороки...
И всё же Вам необходимы строки
чарующей, чудесной чепухи.
Вы как виденье в ауре свечей,
сошедшее с мистической картины...
Но даже локонов мерцающих седины
затмить не в силах зарево очей...
И кажется, что будем мы едины
в космической симфонии ночей.

* * *

Любовь — колдунья, сказочная фея!
Кто на Земле... пренебрегал тобой,
от чувственных стихий вулканом пламенея,
не увлекался эротической борьбой?..
От зелья приворотного хмелея,
безумно ссорясь с собственной Судьбой,
кто не желал?.. благословений Гименея,
жизнь, обрекая... у страстей... служить рабой...
Я... тоже, зачарованный гипнозом
подкрашенных сияньем счастья глаз,
под сладострастным экзотическим наркозом,
как все, подопытным героем был... не раз.
И, если б... вера... не питала тело,
душа давно б в миры иные... улетела.

* * *

Она — мечта... Глаз изумрудных чары
пленительным сиянием полны.
Черты лица так совершенны и нежны,
как будто созданы из мрамора Каррары.
Когда ж персты её касаются гитары
и песня дивная звучит из тишины,
меня уносит в сказочные сны...
Я вижу замок царственной Тамары...
Мне кажется: над бездной горных круч
горит огонь любви неутолённый
и, роковым желаньем опьянённый,
я возношусь... на ложе... звёздных туч...
Но... умолкают, вдруг, волшебные напевы, —
и... я лечу на Землю из... объятий девы.

* * *

Холст чистый сохнет от любви.
И вдохновеньем пахнут краски.
Хочу вас написать без маски.
Жду, чтоб на миг открылись вы.
Сотрите мёртвый макияж
и ядовитую помаду.
Я вас не вижу сквозь браваду.
Вы превратили жизнь в мираж.
И вспоминания телесны
больной, юродивой страны,
реальность спутали с мечтами.
Но я сегодня рядом с вами
пытаюсь страстными стихами
вернуть в чудесный мир весны.

* * *

Как мне… написать твой портрет,
чтоб он сохранился в веках?
Нет красок, холстов в мире нет,
что не превращаются в прах.
А память — она коротка,
мгновеннее летнего сна.
Была ты нежнее цветка...
Но не бесконечна весна...
Заснежились кудри твои,
а были чернее, чем ночь,
искрились созвездьями, и
любовь не смогла им помочь
над радужной бездной зрачков
струиться в потоке веков...

ВОСКРЕСЕНИЕ

За окном какофонии шум,
нарывает кошмарами дум.
Расколов ледяное стекло,
месяц в душу рога вонзил.
Память в бездну тоски унесло.
Жизнь терпеть, сердцу нет больше сил.
Депрессивная нервная мгла
стаей траурных птиц ожила,
смерчем призрачным вспенила зло,
буйством грома обрушила пыл.
Время, боль унося, истекло
слёзным ливнем на пашни могил.
И… с воскресшей Надеждой Земли
чувства… Веру Любви обрели.

БАРХАТНЫЙ РОМАН

Эта дама курортная всё ещё очень красива
с увядающей зеленью золотом осени глаз.
В ореоле ресниц привлекательной магии сила
романтичным гипнозом при встрече сияет на вас.
С хрупким шелестом слов, обжигающим томным дыханьем.
С электрическим током в случайном касании рук.
С элегичным, лукавым, пьянящим, дурманным желаньем.
С маньеризмом кокетливым страстных фантазий и мук.
Эта дама внушит вам, что вы тот единственный в мире,
в чью бесцветную жизнь суждено ей судьбою войти,
что все годы мечтала она о подобном кумире:
«Ах, как жалко, что встреча так поздно случилась в пути!»
И в любовном экстазе, лаская чувствительно нежно,
убедит, что страдать, в одиночестве, нет больше сил…
И, под утро, прощаясь, она, вдруг, заявит небрежно:
«Мне звонил мой супруг, — и вернуться домой попросил».

АВГУСТ

Клубятся тучи в вышине.
И солнце радугою каплет.
И бриллиантовые капли
сверкают градом на стерне.
А из-за моря катит гром
по лабиринтам нервных молний.
И штопор смерча впился в волны,
готовя мстительный погром
за степь, сожжённую дотла,
за вьюгу траурного пепла.
И под дождем шипит зола,
змеясь, смывает саван зла,
чтоб мёртвая земля окрепла
и, словно Феникс, ожила.

КАРУСЕЛЬ

Всё быстрее кружится жизни карусель...
Не зевай! Запрыгивай, смело, на ходу!
Только не утрачивай оптимизма хмель —
может быть, получится проскочить беду.
Конница троянская — шашки наголо —
виражами адскими мчится, как в бреду.
Одолел инерцию?! Значит: повезло,
что от ускорения уцелел скелет!
С прагматичной памятью жить не тяжело
в голограммных кружевах виртуальных лет,
если даже целятся лазером в лицо,
закрывая корпусом горизонт побед.
Юбилей — на счётчике. Ноликом — кольцо.
От кислотных дождичков — радужный навес.
Обещаньем праздничным обольстит словцо
с красочных, предвыборных, глянцевых небес.
Кто-нибудь, обидевшись на судьбу всерьёз,
головокружительный завершая стресс,
предвкушая радости фанатичных грёз,
поспешит закончить свой карусельный век.
И на волю выпустит смерч смертельных гроз,
заглушая праздничных шуток фейерверк —
взрывом термоядерным завершит дуэль!!!
Что же?.. ты!.. задумался... сильный... человек...
... Всё быстрее крутится жизни карусель...

СОЦИАЛЬНЫЙ АВТОБУС
                                 С некоторых пор в Керчи организованно
                                 4-е рейса автобуса для инвалидов и пенсионеров.

Социальный автобус — не богов колесница —
по маршруту вдоль судеб обездоленных мчится,
прах сбивая с обочин пенсионного счастья,
подъезжая к тоскливым остановкам участья;
Виражирует грустно на крутых поворотах,
чтоб минор не тревожил в заторможенных нотах,
чтоб в салоне, спокойно задремав, инвалиды
жизни, в общем-то, пешей, позабыли обиды,
чтобы молодость снова пассажирам приснилась,
а не тесная эта предлетальная милость.

ВОПРОС ВОПРОСОВ

Как?
возникла
в Пространственном Хаосе
Курица Вечности
на
безжизненно-мрачном,
терновом
Гнезде Бесконечности,
согревая Душой
Океанскую Плазму Яйца
с Генетическим Звёздным Желтком
без Начала Времён и Конца...

И... когда?..
Полнотою Любви
Оно было согретое...
от Проклёвки Вселенской
Птенца
разлетелось планетами...
Кто?..
найдёт
без сомнений
на эти загадки
Ответ...
Может
Случай
Слепой?..

Есть вопросы!
Ответчика
нет!

ЖОНГЛЁР

Жонглёр Космический —
комичный, неуклюжий —
простужен.
Чхнул в Бесконечность —
закружилась голова.
И разлетелись
шарики планет,
а с ними капельки
мерцающих созвездий
под Купол Вечности
Пространство заселив,
подобными Себе,
домашними божками
с такими же
наивными глазами,
с душонками, пролившимися в душ,
когда им, вдруг, надумалось отмыть
от прелестей грехов
проказливое тело,
которое Запретного хотело
Плода,
да проклято
скитаться навсегда
по Свету Белому,
как дерзкий Агасфер,
хулою оскорбивший Иисуса.
Но в генах
от Плода Запрета
вкуса
так много,
что его не одолеть.

Нас примирит с Творцом
лишь только Смерть,
прах к праху
возвратив —
и покаянье
наркозом пламенным
испепелит страданья.

А что же дальше?..
Придержи вопрос!..
Ты
духом
до ответа
не дорос.

ДИАЛОГ В ТЕМНОТЕ

— Мама! Мама! Скажи: почему так темно?
— Свечи... кончились, детка, последние свечи.
— Сделай так, чтоб в подвале светилось окно!
— Вечер, детка, на улице... пасмурный вечер.
— Мы давно без огня... и не видели дня!
— Потерпи... как-нибудь... доживём... и без света.
— Отчего в подземелье... ты прячешь меня?
— От... чего?.. От войны... Ты не думай об этом.
— Но... прислушайся!.. Там... наверху... тишина...
— Может быть... на Земле... никого не осталось...
— Но, ведь, кто-то же знал, что такое война?
— Понимали, но жизнь... многим вечной казалась...
— Мама! Мама! Открой... непослушную дверь!
— Я... пыталась... Отсюда... не выйдешь... теперь.

СНОВИДЕНИЕ

Опять спешу хоть что-то написать.
Но спать зовёт удобная кровать
с пуховой белоснежною подушкой.
У них режим — незыблемый закон.
И вот ко мне, как кот, крадётся сон,
мурлыча колыбельную на ушко.
И веки, вместо сомкнутых ресниц,
взметнули строки веером страниц
из сборника моих стихотворений.
И в комнате, как в детстве, по углам
забытый, ветхий оживает хлам,
беснуясь балаганом приведений.
И я в том сне, как будто бы не я...
Ко мне ползёт фантомная змея.
Сверкающими дивными зубами
она вонзилась в сочный райский плод,
лукаво мне вкусить его даёт,
чаруя бирюзовыми очами...
Смотрю: то не змея уже, а дева —
прекрасная, таинственная Ева...
А я? Да неужели же — Адам?
сокрывший первородный грех от Бога.
Он гневается. И теперь дорога
в безвестность суждена навеки нам...
Бог позабыл, что мы — всего лишь, дети.
Всё, что запретно, привлекает нас.
Но громом приговора гонит глас:
изгоями из Рая жить на свете
и чувствовать виновными себя.
Доверчиво и искренне любя
Творца неисчерпаемой Вселенной,
мы свято верим: это только сон.
Не может мстить так изощрённо Он...
Жизнь наша будет вечной и нетленной...

Я... просыпаюсь. За окном рассвет.
И никого в моих покоях нет.
Пытаюсь вновь заснуть, но мне не спится...
Хотелось бы продолжить странный сон...
Но день давно звучит со всех сторон...
А в стёкла бьётся... солнечная птица.

* * *

А вот и гитара,
и семь лунных струн,
и кубок нектара,
и юный шалун,
озвучивший скерцо
тугой тетивы
нацеленной в сердце
стрелою любви…

* * *

Признания в любви всего лишь только звуки,
когда молчат сердца, а в душу лезут руки.

ИКОНА

Озаренная нимбом иконы,
одари красотой неземной...
Это люди создали каноны
с одиночеством и тишиной.

Непорочное славя мечтами
материнство и таинство чувств,
исчезали, но Ты над веками
вознеслась идеалом искусств.

Что? сквозь слёзы глядишь с укоризной...
Что? таишь на невинных устах...
Может встречу? отпетую тризной
с Тем, кто в Вечность ушёл, а не в прах...

Озарённая нимбом иконы,
возроди падший мир Красотой...
Преступи временные законы
с эфемерной, пустой суетой.

* * *

В лагуне памяти растут кораллы снов,
ветвями хрупкими упорно пробиваясь
сквозь мёртвый штиль... печали... о тебе.

СТАРАЯ ГИТАРА

Фальшивя затасканный нищенский опус
гитары старинной в стране дураков,
заныл ревматически пяткою корпус,
во всём обвинив кападастер веков.

Розетка, дрожа инкрустацией деки,
зашамкала клеем пружин состраданья.
Семь струнных седин проржавели навеки,
пронзив диссонансом подставку молчанья.

Поблекло скрипя над порожками грифом,
скользнув по ладам, медиатор заката
рассыпал аккорд пыльной лаковой рифмой
в миноре созвучья, взыграв из-за такта...

Занозы — расплатой в волнах обечайки...
Колки... над головкой... запутали звуки...
Под старость — распятой судьбой попрошайки —
проситься неловко... в хорошие... руки.

* * *

Затеяли опять крутую гонку
в моих краях за первенство и власть,
насилуя родимую сторонку,
чтоб, кончив выборы, пожить панами всласть.


КРИК

Когда снег перестал падать, тучи лишь на горизонте прикрывали морозное сияние звёздного неба. Ущербная луна скудно освещала мрачную территорию новостроек. И в этой призрачной темноте, как в старой насмешливой сказке, тлели подслеповатые окна ветхой нелепой избушки. Жил в ней старик-сторож, точнее дежурил последнюю ночь, потому что назавтра лачугу планировали сломать, её владельца переселить в новую, благоустроенную квартиру. А расчищенное пространство должно было исчезнуть под железобетонным монолитом многоэтажного здания…

Но сегодня... Из покосившейся трубы крохотной сторожки ещё вился вялый дымок. А старик-сторож примостился у затухающей печки. Растревоженный воспоминаниями, он уставился воспалёнными от чада глазами в затянутый паутиной угол с оставшимися после смерти жены иконами... Так он долго сидел... И даже блаженно задремал... И увидел во сне себя и старуху совсем молодыми. Она плясала и пела всё быстрей и быстрей, громче и громче…

Старик очнулся… Охрипший, испуганный, вроде бы женский, голос, искажённый многократным эхом, отчаянно метался между безжизненными громадами новостроек, призывая на помощь. Накинув тулуп, сторож распахнул дверь и ступил за порог, но страх неизвестного неожиданно сковал безвольное тело. Ржавые дверные петли жалобно заскрипели. И он почувствовал судорожную дрожь непослушных мышц. Тогда ему захотелось вернуться в душную лачугу, запереться на все засовы и спрятаться в жарких перинах несобранной постели…

Вдруг старик ощутил немую, безразличную тишину и понял: человек, попавший в беду, как и он — беспомощен и одинок…

— Надо помочь. Надо чем-то помочь, — чуть слышно бормотали губы.

И сторож побрёл туда, где могло случиться несчастье. Но остановился… Потоптался на месте… Нерешительно махнул рукой… И, по своим же петляющим, скользким следам, вернулся в избушку.
Утром бульдозерист, прибывший сносить лачугу, сообщил сторожу, что в котловане нашли замёрзшую девушку. И только теперь старик вспомнил о давно отосланном письме, в котором просил повзрослевшую внучку приехать на предстоящее новоселье.


НЕСТАНДАРТНАЯ ПОСУДИНА

Если в осеннем, предутреннем тумане спускаться вниз по запутанным, случайно возникшим улочкам, всё равно попадёшь в порт.

Там, на причале, можно встретить тощую, качающуюся тень, укутанную огромным, залатанным мешком, похожим на мантию приведения… И когда вялый, осипший голос попросит закурить... И огоньком вспыхнувшей спички осветятся заросшие седой щетиной угрюмые морщины с бесформенным, багровым носом и, угадывающимся по отражению огонька, сдавленными опухшими веками, глаза... И закашлявшееся видение заковыляет между швартовыми тросами и изрезанными на металлолом, отбороздившими моря и океаны кораблями... Тогда невольно посмотришь вслед исчезающему подобию человека и задумаешься о грядущей старости... И на мгновение заметишь в мутном, сыром мареве тлеющий окурок оглянувшегося старика. Возможно, он мог бы рассказать о давних мечтах, о войне и плене, о фашистских и советских концлагерях, о поисках смысла жизни, заманивавших скитаться по огромной, неуютной стране, о случайных сезонных профессиях... Но никто никогда не интересовался его судьбой. Семьёй он не посмел обзавестись и однажды, почувствовав безысходную старость, запил, да так, что в дружеских попойках пенсионных денег не-то что на месяц, но и на неделю не хватало. И всякий раз, очнувшись после очередного загула, старик уходил на берег моря собирать оставленные гуляками, пустые бутылки.

Сегодня он возвращался налегке. Такое чаще всего случалось после долгой непогоды. Старик не помнил о вчерашнем шторме и зря обыскивал заветные, захламлённые металлоломом, уголки. И только на рассвете в прибойной игре прожекторных бликов ему посчастливилось выловить большую, необыкновенной формы бутылку из перламутрового стекла, с массивным, залитым смолой, горлышком, хотя никакой жидкости внутри не имелось, а в стенки упирался пухлый, пожухлого цвета, свиток.

Старик поковырял окаменевшую пробку, пытаясь разглядеть сквозь толстое стекло непонятные затейливые письмена, и сообразил, что вредная, придирчивая приёмщица стеклотары всё равно не возьмёт нестандартную посудину, и швырнул её в грязные воды прибоя… Бутылка глухо ухнула о ржавый шпангоут затонувшего корабля и… раскололась… Впитывая влагу, свиток развернулся и, плавно кружа, погрузился в мутную воду. Но старик уже не видел этого. Он медленно уходил на городскую свалку, мучительно размышляя о несостоявшемся похмелье.



ВОСПОМИНАНИЕ
                                                                                           «Ибо кто знает, что хорошо для человека в жизни,
                                                                                            во все дни суетной жизни его, которые он проводит
                                                                                            как тень? И кто скажет человеку, что будет после
                                                                                            него под солнцем?»
                                                                                                                                                                  (Екклесиаст 5:12)

Изба в сугробах тополиной рощицы. Дымок над высокой трубой. Чуткое безмолвие на стук в двери… Мрачная горница с мутными запотевшими окнами. Две керосиновые лампы с острыми звериными зрачками пламени. Не то стол — не то верстак у низкой лежанки с огромными лохматыми шкурами. Резные полки и стеллажи с деревянными масками, скульптурами и ещё не оформившимися заготовками… И древний горбатый Молчун, неторопливо смакующий пряный, парующий напиток… А ты ждёшь, пока твоя кружка остынет, и удивляешься: какая дивная, дремучая фантазия могла породить грубый уродливый образ хозяина и его призрачные, гротескные творения… А он лихо забрасывает звонкие, сухие поленья в огромную русскую печь — и хвойные буйные сполохи смело бросаются в чудный загадочный мир. В пламенной пляске оживают непредсказуемые, уродливые тени забавных деревянных человечков. Откровенно грустят и радуются тёмные, витиеватые шаманские личины. Тянутся к янтарному теплу старые раскоряченные пни и каповые коряги…
Степенно горбатый хозяин усаживается в усталой задумчивой позе — и всё замирает…

Напрасно пытаешься вести разговор. Чуть заметные движения седой бороды заменяют неопределённые ответы. Только на осторожные просьбы продать или подарить что-нибудь из его необыкновенной коллекции, слышится невнятно-угрюмое:

— Нет… Раньше… просить… надо было…

Всё это вспоминается, когда возвращаешься в маленький заполярный городок и на самой окраине нового спального микрорайона, в благоустроенной тополиной зоне отдыха, на крохотной одинокой сопке, напоминающей южный курган, безуспешно пытаешься отыскать уцелевшую деревянную диковинку в заросших останках пепелища… И, после бесполезных расспросов новосёлов о некогда стоявшей здесь избушке, замечаешь недоумение в их заинтригованных лицах. И вдруг возникает сомнение: а было ли это? И жил ли вообще тот странный человек?..



ЗАРИСОВКА С НАТУРЫ

С прошлого вечера, не переставая, моросил нудный, туманный дождь. Но после ночных заморозков застыл глянцевитой, леденцовой глазурью хрустящего гололёда, превращая заиндевевшие до рассвета деревья, траву и кустарник в кристаллическое мерцание ледяных кораллов…

Утром, соскальзывая с низких, косых лучей бледного жемчужного солнца, вдруг замельтешил, тающий на лету, искристый слепой снег, робко размывая озябшими колючими капельками хрупкие узорные линзы примороженных лужиц…

Я осторожно иду по скользкому сиянию тротуарных плит…

Навстречу, трусливо семеня ногами, медленно продвигается грузная, молодая раскрасневшаяся женщина с, торопящимся вперёд, румяным круглощеким ребёнком…

— Осторожно, сынуля! Не поскользнись!.. — слышится напрасное предостережение. — Поросёнок! Грязнуля! Дурак! Я же знала, что ты непременно в грязь упадёшь…

А мне почему-то вспомнилась старая, мудрая пословица:

«Яблоко от яблони не далеко падает».




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Разное ~ Философия
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 19
Опубликовано: 05.03.2019 в 16:09
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1