КРАЕВЕДЕНИЕ, ПУБЛИЦИСТИКА. Виктория Гартенштейн (очерки, стихи)


КРАЕВЕДЕНИЕ, ПУБЛИЦИСТИКА. Виктория Гартенштейн (очерки, стихи)
СТРАНИЦЫ ИЗ ДНЕВНИКА

Удивительная вещь — память. Как будто всё прочно забыто, погружено в забытие, книга захлопнута. Но вот, какая-то фраза, слово, намёк, какой-то жест, звук, что-то неясное и как будто совсем неважное — и вдруг начинают шелестеть страницы, и восстанавливается совсем забытая картина, да так ярко, как будто это было вчера.

Так случайный, даже чем-то смешной разговор переносит меня в 1941 год, в самое начало Отечественной войны.

Мне 16 лет. Я только что окончила девятый класс школы, и родители осуществили мою заветную мечту: отпустили меня одну на каникулы к тёте Ляле в Одессу. Я в восторге, тем более, что плыву на теплоходе. Всё в новинку, я наслаждаюсь полной свободой, и, 21 июня 1941 года, попадаю в замечательно гостеприимную семью моей любимой тёти.

Несколько слов о ней. Это была сестра моего отца, красавица и добрая, отзывчивая душа. Муж её, дядя Наум, был известным в Одессе часовщиком, и их квартира поражает меня с первого взгляда обилием часов. Тут были часы-луковицы, облицованные синим с золотом перламутром, часы в стиле ампир с классическими фигурками, часы, как стрела на стене, и множество других. Но не это было главным достоинством семьи. Главную ценность представляла сама тётя Юля, или Ляля, как мы привыкли её называть. У неё был пятилетний сын Осик, которого она обожала. Но когда в одночасье погибли брат её мужа и его жена, она взяла их детей — трёх мальчиков, вырастила их и воспитала вместе с собственным сыном. В войну они были эвакуированы. Там, на Урале, она потеряла мужа, прожила долгую жизнь, все мальчики выжили, стали солидными людьми и никогда не забывали свою тётю Юлю.

Но вернусь в 1941 год. В субботу вечером мы все строили планы на завтра, на воскресенье. И вот наступило это страшное воскресенье 22 июня 1941 года. Одессу сразу же начали бомбить. Вспоминаются эти первые страшные дни. Чёрные занавеси на окнах, синие лампочки в коридоре, ужасные звуки тревоги и бомбоубежище, в которое мы спускались при первых же завываниях сирены.

Я по молодости не очень реагировала на всё это, но мои хозяева были в страшном шоке. К страху за свою семью прибавилось отчаянное положение со мной: необходимо отправить домой, в Керчь, но как, на чём и с кем? А дома был один отец. Мама в это время сдавала экзамены на сессии в институте в Москве. Я — в Одессе, которую бомбят. Соседи впоследствии рассказывали, что папа был на грани сумасшествия.

Наконец, дяде удалось устроить меня в эшелон с беженцами, идущий из Бессарабии через Одессу.
Вагон, в который я попала, был без крыши. Раньше в таких перевозили зерно. Я уселась на свой чемоданчик и приготовилась к ночёвке. Но не тут-то было. Над эшелоном начал кружить самолёт. Голоса перебивали друг друга: «Наш… не наш». Всё перекрыл чей-то уверенный мужской голос: «Товарищи, это не наш». И тут все увидели, как от самолёта стали отделяться как бы игрушечные коробочки: бомбы. Поезд остановился, кто-то отодвинул тяжёлую дверь, и люди стали выпрыгивать из вагона. Все бросились в степь, а самолёт начал поливать нас трассирующими пулями: красными, жёлтыми, зелёными. В поле были бодылья от кукурузы, и люди прятались между ними. А меня отовсюду гнали: на мне был светленький сарафанчик, и в лунную ночь он мог привлечь внимание немецкого лётчика. Но тут, на моё счастье, меня позвали к себе брат и сестра — молдаване. Они прихватили с собой ковёр и укрыли меня. Я и сейчас помню их молодые красивые лица.
А машинист паровоза начал смертельную игру с лётчиком: то останавливался, то подавал назад или вперёд. Лётчику, наверное, это надоело и он улетел. В этот момент поезд вдруг двинулся вперёд. Все бросились к вагонам, и тут началась паника. Конечно, мужчины вперёд, расталкивая женщин, детей и стариков. Наконец, все успокоились и поезд возобновил своё движение.

Наутро я познакомилась с девушкой, моей однолеткой — Катей Крайз. Она ехала из Измаила, где воспитывалась в Францукзском пансионе. Мать её скончалась, отец был военным врачом на фронте, а она направлялась к тёте в Харьков. Мы очень подружились, весело разговаривали, к нам присоединился какой-то парень. Однако, до Харькова эшелон не добрался. На какой-то большой станции он подвергся бомбардировке. Пассажирам пришлось добираться до цели самостоятельно. Господи, на чём только мы не ехали! И в товарных вагонах, и на каких-то платформах. Особенно мне запомнилась платформа с металлическими стружками, раскалёнными жгучим летним солнцем.
Поздним вечером мы с кате добрались до Днепропетровска. Впереди ночь. Нужно ночевать, но где? С вокзала нас погнали милиционеры. Из каждого двора, куда мы заходили, нас тоже выгоняли. Наконец, в одном дворе нам сказали: «Ночью будут бомбить. Мы сами прячемся в щелях. Забирайтесь и вы туда же». Мы так и сделали, спустились в щели, выкопанные жильцами во дворе, и проспали там всю ночь, несмотря на сигналы тревоги и отбоя. А потом пошли на вокзал, чтобы попытаться отправить Катю в Харьков. Но в Харьков поезда не идут. А в Крым, в Керчь? В Керчь — пожалуйста. И катя вместе со мной поехала в Керчь. Причём, впервые за путешествие мы ехали нормально, правда, в бесплацкартном вагоне.

Дома, когда открыла дверь ошеломлённая мама (она уже успела приехать из Москвы), я сказала: «Мама, я девочку привезла». Так эта девочка прожила у нас около двух месяцев, на радость мальчикам из моего десятого класса. Они как-то прослышали, что у нас живёт «иностранка» (А Катя после своего французского пансиона действительно, и причёской и нарядами отличалась от нас, советских девочек), и стали приходить в гости табунами. Папу скоро призвали в армию, а мы стали ждать эвакуации. Катя, кончно, должна была ехать с нами.

И вот как-то раз раздался стук в дверь и появился молоденький матрос. Обращаясь Кате, он произнёс три фразы на разных языках: «Шпрехен зи дойч?», «Парле Франсе?» и «Дую спик инглиш?». Мы остолбенели. Это в то время, когда по городу разносились слухи о немецком десанте, о шпионах. Значит, это шпион? А вдруг Катя тоже? К счастью, всё быстро разрешилось. Матроса с того берега прислал Катин отец, а матросик, прознав о её фрацузском пансионе, решил, что Катя не понимает русской речи, и выучил эти три фразы. Уже будучи в Узбекистане в эвакуации, мы получили от Катиного отца благодарственное письмо и деньги. А затем я получила от Кати несколько писем из станицы Крымской. Но после того, как немцы вторглись на Кавказ, наша переписка прекратилась навсегда. После войны я попыталась найти её, но безрезультатно.

Так неожиданно память открыла свою полузабытую страницу, и вспомнилось то, что произошло более шестидесяти лет назад. Книга захлопнулась. Страницы перестали шелестеть.



НЕТА БРОДЕР

В нашей семье Нета, жена всеми любимого дяди Соли, была человеком особенным. Во всяком случае, я, пятнадцатилетняя девочка, воспринимала её именно так. Небольшого роста, изящная брюнетка, она держалась с достоинством и как-то обособленно. Очень просто, но с большим вкусом одетая, с матовыми серьгами в ушах, с жемчугами на шее, она всем своим видом производила неизгладимое впечатление. Прекрасно владея французским, она работала переводчиком. Я помню тоненькие томики поэзии на французском языке, которые она обычно дарила моему отцу, когда приходила к нам в гости.

Родители её ещё до революции владели аптекой. С приходом Советской власти эта аптека перешла в ведение Советов, но уцелевшие старожилы до сих пор называют её аптекой Бродеров. Нета Бродер — такое у неё было имя.

После войны из большой семьи Бродеров осталась только одна, весьма необычная женщина — Женя Бродер. Она была юристом, в детстве переболела полиомиелитом, что сделало её фигуру несколько скособоченной. Женя отличалась своим нелицеприятным мнением и свободно высказывала его в лицо собеседнику. Жила она со своей бывшей няней по имени Маруся, которая полностью её обслуживала. Сама Женя не умела даже воды вскипятить. О Нете она отзывалась с большим почтением.

Но вернёмся к самой Нете. У неё было много друзей. Душевный отклик она находила в сердцах музейных работников. Мне запомнился среди её друзей один служитель музея со странной фамилией Версаблюк.

Муж её обожал и был страшно растерян, когда, возвратясь с войны, ничего не смог узнать о её судьбе.
Наш дядя Соля очень хорошо воевал, вернулся весь в орденах, воодушевлённый победой. Но Нету не нашёл. Среди убитых фашистами и погребённых в Багеровском рву её не было. Ходили смутные слухи о том, что её якобы арестовали и допрашивали в КГБ. Но ничего определённого он не узнал. Кто-то из бывших соседей сказал, что она во время оккупации заключила фиктивный брак с кем-то из друзей, так как вначале на смешанные браки репрессии не распространялись.

Где только не был её муж, с кем только не встречался, но ясности не добился.

Прошло несколько лет после смерти дяди Соли. И вот тут, в центральной прессе — не то в «Правде», не то в «Известиях», появилась огромная подвальная статья о Керченском музее. Речь шла о пропавшем чемодане со скифским золотом из музея. И среди фамилий якобы грабителей я в полном смятении прочла фамилию Бродер. Сразу же было понятно, что это инсинуация, клевета. С Нетой
Бродер, с её чистой душой и высокой культурой это никак не вязалось.

Уже в наши дни, после перестройки, я беседовала с некоторыми служителями музея. Они в самых неопределённых выражениях говорили о том, что я слышала из уст людей, переживших оккупацию. Речь шла о том, что этот чемодан с золотом был переправлен на кубанский берег и там затерялся.

А уже совсем недавно по телевизору был показан приключенческий фильм, в основу сюжета которого положили историю с поисками чемодана со скифским золотом.

Точку в этом расследовании поставить невозможно. Но как горько осознавать, что имя нашей Неты, этой изящной, высокообразованной, интеллигентной женщины было впутано в эту бездоказательную историю, что была она оклеветана и погибла, скорей всего, из-за непрофессионализма и невежества (мягко говоря) неучей.



НЕСУЩАЯ КУЛЬТУРУ ЛЮДЯМ

Эту женщину в городе знают многие. Из толпы она выделяется высоким ростом и тонким вкусом в одежде. Порывистость движений выявляет постоянную озабоченность и нетерпение. Почему она всегда спешит? Чем она озабочена? Она просто боится опоздать, так как её везде ждут люди.

Существует такое полузабытое выражение: культуртрегер — несущий культуру в массы, и относится оно полностью к Наталье Сергеевне Трушковой — так зовут эту женщину.

Нет такого культурного мероприятия в городе, где бы ни бывала Наталья Сергеевна, и причём, в разном качестве: то она выступает как отличный организатор, то просто как внимательный зритель и слушатель, а то и в качестве лектора.

Вот об этом последнем её свойстве стоит поговорить отдельно.

К каждой лекции Наталья Сергеевна готовится очень ответственно. Вот она решила познакомить аудиторию с творчеством и личностью Льва Гумилёва — сына поэтов Анны Ахматовой и Николая Гумилёва. Для того, чтобы подготовить это сообщение, она долго работала в библиотеке, делала выписки и снимала копии, затем познакомилась с музейными работниками, позаимствовала у них интересные материалы. Следующим этапом стало обобщение, систематизация. И в результате — собранный материал, составляющий несколько папок, которому может позавидовать любой исследователь. И логичным представляется то внимание, с каким слушали люди эту лекцию.

К своим лекциям Наталья Сергеевна относится нетривиально, и всегда ищет что-то такое, что может заинтересовать её слушателей. Так она ознакомилась и прочитала лекцию о полузабытом поэте XIX века Алексее Константиновиче Толстом. И это тоже было очень интересно.

Будучи человеком общественным, к своей деятельности Наталья Сергеевна относится серьёзно и ответственно. Но есть сфера её интересов, которая касается её души и сердца. Наталья Сергеевна пишет стихи, и недаром последний сборник её стихов и прозы так и называется: «Сердце». Все её стихотворения пронизаны искренним волнением и передают те тонкие переживания, которые свойственны её душе. Это стихи о любви, о природе, о любимом городе, о России.

                                                                      У каждого своя дорога,
                                                                      У каждого своя печаль.
                                                                      Ах, душенька моя, ты недотрога:
                                                                      Туманом слёз накинута вуаль.

Так и чувствуется трепетная душа, вечно ищущая и не находящая того главного, что называется счастьем.

А вот наш, керченский пейзаж, с привкусом, присущим только ему:

                                                                       То звёздная дорога в небеса,
                                                                       То радуги цветная полоса
                                                                       И на море луны дорожка,
                                                                       А в поле вьётся человечья стёжка.

У неё в стихах «луч последний растворился в море», «стрекочет вечер мириадами цикад» и «тихо ёжик катит по дороге».

Есть в её стихотворениях и проблески философского мышления в обобщениях и осмыслении:

                                                                       У прибоя своя работа —
                                                                       Бить по гальке крутой волной.
                                                                       А у гальки одна забота —
                                                                       Стать округлой и никакой.

Все стихотворения Натальи Сергеевны пронизаны любовью. У неё

                                                                      «влюблённые
                                                                                     дарили друг другу радуги»

А если кого-то обманули в любви, то его «ранят колючки роз». И в заключение радостный призыв:

                                                                       Поднимайтесь все, душой живые,
                                                                       Грязь сжигая на своём пути.

О Наталье Сергеевне очень хорошо сказала керченская поэтесса Татьяна Левченко:

                                                                        Ах, как она в порыве хороша!
                                                                        И слог её — изящный, чистый, тонкий.
                                                                        А из окошек глаз глядит душа
                                                                        Стыдливо-неуверенной девчонки.



УЛИЦЫ ДЕТСТВА

Обычная длинная улица
С изломанными углами,
С домишками, вросшими в землю, —
Где к ней переход найти?
Здесь память моя растерялась,
Здесь детство моё затерялось,
В туманной дали оказалось,
Его никак не найти.

Глядит беззаботно девочка,
Обычная светлая девочка:
Два любопытных глаза,
Две крученые косы.
То детство моё встрепенулось,
Ко мне изнутри распахнулось,
Таинственно так обернулось
С неведомой высоты.

Но медленно гаснет улица,
Где детство моё затерялось.
Уходят в прошлое домики, —
Их трудно теперь найти.
И только мерцают в памяти,
Забыться никак не могут
Два любопытных глаза
И две большие косы.

* * *

Мальчишки дерутся…
Дерутся мальчишки.
Забыт телевизор
И побоку книжки.
Отвагой и страстью
Сверкают глаза:
«Я смелый, я лучший,
Я первый всегда!»

Достоинство в драке
Рождается смело.
Но как обстоит
С справедливостью дело?
Не злость ли
Ведёт их отважный порыв?
Не месть ли
Диктует отчаянный срыв?

*
Воюют мужчины,
Мужчины воюют.
Совсем как мальчишки,
Азартно рискуют.
И лучшие гибнут:
Так дёшева кровь.
И в жертву приносят
Семью и любовь.

Бытует понятие —
Сильный характер.
Ружьё на плечо —
И пошёл воевать.
Но суть для мужчины —
Не только понятие:
Зачем воевать —
Нужно оборонять

Необходимо любить и беречь
В этом
        мужчин
                благородство и честь.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Разное ~ Публицистика
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 50
Опубликовано: 05.03.2019 в 12:30
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1