Проза. Александр Бойченко-Керченский ("Народ на войне". рассказы)


Проза. Александр Бойченко-Керченский ("Народ на войне". рассказы)
НАРОД НА ВОЙНЕ


I Сапёры


Солдат, это и есть народ на войне. Он идёт в атаки, проделывает проходы в минных полях, ходит во вражеский тыл за «языком»… В любую погоду солдат готов выполнить приказ.

Он ползёт по ничейной полосе и отчётливо видит, как с шипением взлетают, вспыхивают и рассыпаются на мелкие огоньки ракеты. Через некоторое время они будто сухие ветви свисают в небе свинцовым дымом. Но вот, ракеты погасли, и наступает гнетущая темень, до следующей серии ракет, выпущенных немцами.

Скатившись в чёрную яму, солдат, чуть приподняв голову, искоса смотрит в хмурое небо, там уже сверкают предательские каскады то густо-красных, то бледно-жёлтых огней. Ракеты гаснут, и снова солдат ползёт по-пластунски к проволочному заграждению. За ним враги. Солдат должен успеть убрать мины и проделать проходы в колючей проволоке. На рассвете атака.

Низко пролетели «кукурузники» на немецкую сторону. Немцы называют их «ночными ведьмами». Это потому, что летают на них женщины. Вспыхнули прожектора, скрестив лучи. Белые ножницы на куски режут небо, но самолёты они не поймали — те летят очень низко.

Знаете ли вы, что значит, первым подняться в атаку, когда пули жужжат по всему пространству? Не знаете? Попытаюсь объяснить.

Самое страшное, оторваться от земли. Стоит стать на ноги, ты уже не слышишь ни свиста пуль, ни разрывов снарядов и мин. В голове сплошной гул. Он заглушает все другие звуки. О смерти ты не думаешь. Все твои помыслы устремлены вперёд, к вражеским окопам. Ты не замечаешь, как рядом падают товарищи. А вот, когда от сильного удара оказываешься на земле, срабатывает, как электрическая искра, мысль: «Всё! Убит!» Малость отлежавшись, успокаиваешься: «Только ранен». Если можешь подняться — иди в медсанбат, а нет — жди санитаров. Но лежать придётся долго, пока не утихнет бой.

Война! Зачем? Злой, непрошеной гостьей ворвалась она в наш дом. Застонала земля, обагрённая кровью, усыпанная пеплом пожарищ. Щупальца фашистского зверя потянулись от границ к нашим городам и сёлам. И наполнились они плачем детей и женщин, рёвом скота, перепуганным лаем собак…

Постепенно война стала бытом: боевые тревоги, атаки или контратаки, захват пленных и трофеев, даже неизбежные потери в боях — стали привычными, повседневными, характеры людей закалились в огне, как металл, и не было места чёрствости, унынию, развинченности, тоске или упадку духа. Народ верил в победу.

В перерывах между боями в солдатской землянке задумчиво вздыхал баян, ему ласково вторила гитара, слышались новые песни, сложенные на войне. Солдаты вели задушевные разговоры о доме, о близких, читали вслух письма, мечтали о будущем, а тихие звуки баяна только помогали переживать трудности…

Со стороны могло показаться, будто им и в самом деле легко, словно они без особых усилий творят самое трудное и тяжкое дело, и по первому сигналу идут в бой, как на прогулку. Многие не возвращаются. Одни навеки остаются там, где их настигла пуля, другие попадают в госпиталя. На смену им приходят новые, а уклад военной жизни не меняется. У бойца в бою не бывает мысли выжить или умереть. По крайней мере, не должно быть. А если случится такое — это уже трусость. Существо солдата наполняет единственная мысль — мысль о победе…

Заморосил мелкий дождь. Он уныло зашелестел по жухлой траве. Боец, выполнив задание, тем же путём возвращается назад. Война войной, а жизнь продолжается. Ракеты не взлетают. Это помогло ему пересечь изрытое воронками поле и сползти в свои окопы. Он тяжело, с надрывом, дышит, а по лицу и плащ-палатке струятся потоки воды. Казалось бы, солдат заслужил отдых, но не тут-то было. Приказ — на собрание.

Перед атакой в роте проводилось собрание по поводу перехода границы Восточной Пруссии. Это уже Германия. Собрание подходило к концу. Командир роты, заканчивая, сказал:

— Сейчас я зачитаю письмо девушки, бывшей партизанки:

«Здравствуй, дорогой боец! Меня постигло большое несчастье. В бою с немецко-фашистскими захватчиками смертью героя пал мой брат. Правительство наградило его тремя боевыми орденами. Брат мой был очень жизнерадостным, энергичным, любил Родину и ненавидел фашистов. А теперь вот его не стало. Сама я лично не имею сейчас возможности с оружием в руках отомстить за смерть любимого брата. Поэтому, прошу тебя, дорогой боец, — отомсти проклятым фашистам за его безвременную гибель. А уж я здесь, на производстве, стахановским трудом буду помогать тебе бить врага.

С братским приветом, Наталья».

— Здесь, — сказал комроты, — есть приписка: «Прошу это письмо вручить самому храброму воину». Кому мы вручим это письмо?

Все как по команде глянули в уголок, где, сжавшись в комок, спал уставший сапёр…



II Медики

Унылая осень сорок четвёртого. За окнами дома, где находится госпиталь, бормочет нудный мелкий дождик. Ему не видно ни конца, ни края. По стёклам струятся капли. Они ползут вниз, образуя дорожки, и словно слёзы сползают на подоконник. На воротах скрипит и хлопает под напором ветра калитка. Вот-вот сорвутся запоры, и они распахнутся во всю ширь.

Где-то ревёт корова, блеют овцы. Кругом пусто и тоскливо. Только на горизонте испуганно машут крыльями ветряные мельницы. Жёсткие серые тучи обложили небо непроницаемым панцирем. Колючий ветер гнёт к земле старый бурьян, а по равнине мечется, как неприкаянное, перекати-поле, словно в поисках пристанища. Бесцветна и скучна осень.

На первый взгляд, вполне мирная обстановка, если бы не канонада. Она напоминает, что война ещё не окончилась.

У окна стоит женщина — главный врач полевого госпиталя, майор медицинской службы, и смотрит на хлопающую калитку.

— Иван Иванович! — позвала она санитара.

Появился худощавый пожилой ефрейтор, с одной лычкой в погонах:

— Я Вас слушаю!

— Раскройте ворота, иначе ветер разнесёт их в щепки. Да и транспорт скоро должен быть.
Главврач наблюдает, как санитар по-хозяйски раскрыл ворота и подпёр каждую створку, закрыл калитку на щеколду и ушёл.

Женщина переводит взгляд вдаль. Там, за силуэтами холмов, уже Германия. Оттуда и доносится канонада. Она вздохнула: «Восточная Пруссия. Кто мог подумать об этом в сорок первом. Немец стоял под Севастополем. Бои гремели день и ночь. Севастополь держался, а армия отступала к Сталинграду… и вот Германия…»

Врач оборачивается и говорит медсестре, которая сидит за столом и что-то записывает в толстый журнал:

— Погода гиблая, — вздохнула. — А солдаты воюют. Видимо, будут раненые.

— Возможно, — соглашается медсестра.

Вдали показалась подвода с крытым верхом, на манер цыганских. А за ней ещё с десяток. Дождь барабанит по брезенту подвод и потоками стекает на землю. Почва раскисла до того, что трудно ноги вытащить, скорей сапог оставишь в паскудной трясине.

Только один гужевой транспорт способен двигаться в таких условиях. Лошади с большим трудом вытаскивают подводы из вязкой, словно тесто, почвы.

Главврач оторвала взгляд от окна, вздохнула и проговорила:

— Я пошла готовиться.

Сестра ничего не сказала, но покачала головой. Она знала, что майор не спала двое суток и как держится на ногах, никто не знает. «Изводит себя человек, — подумала она. — А выхода нет…» Сестра знала, что третьего дня убило хирурга шальным снарядом.

Прибыл транспорт. Раненые стонали и просили о помощи. Некоторые в бессознательном состоянии бредили. Главврач распорядилась всему персоналу переключиться на разгрузку. Некоторым раненым оказывали первую помощь, а тяжёлых по очереди заносили в операционную.

Транспорт ушёл за следующей партией. Деловая суета продолжалась до сумерек. При дождливой погоде время определить трудно.

Главврач снова стояла у окна и с тоской в глазах смотрела на слякотную погоду. А дождь и не думал переставать.

— Десять человек прооперировала, — отозвалась она.

— Вы бы поспали, товарищ майор, — предложила медсестра.

— Времени нет. Спать буду после войны, целую неделю. Отосплюсь за всё, а сейчас транспорт идёт…

За окном по-прежнему бормочет нудный дождь, да калитка хлопает, болтаясь на одной петле. Вторая всё же оторвалась. В госпитале продолжается деловая суета. И так без конца: день и ночь. На то и война. Каждый воюет по-своему.



III Пехота

Наши войска в Восточной Пруссии встретили пустующие населённые пункты. Жителей частично эвакуировали, а то, целыми селениями скрывались в лесах, запуганные геббельсовской пропагандой о «зверствах» русских.

Брошенные на произвол судьбы крупный рогатый скот, свиньи, овцы, домашняя птица в закрытых фермах буйствовали от голода и жажды. Особенно страдали не доеные несколько дней коровы. Их жалобное мычание действовало на солдат сочувственно.

Советскому командованию приходилось выделять людей, чтобы спасти животных. Молоко сдаивали прямо на землю. Потом всех коров сгоняли в одно стадо.

Пехота шла вперёд. Ей встречались населённые пункты, где стояла гробовая тишина. Здесь даже скот перебит хозяевами. Лишь бы он не достался русским.

Попадались хутора, где оказывало сопротивление местное население. А зачем? Неужели им непонятно, что эта армия сокрушила фашистского монстра. Кто из них не сдавался — просто уничтожали.

Перед переходом нашей армией границы Германии состоялись во всех частях собрания. На них обсуждался один вопрос: «Поведение военнослужащих на оккупированной территории…» Главным образом, говорилось об отношениях с населением. Солдатам запрещалось вращаться с местными, останавливаться в их квартирах…

Уже видно было, что война идёт к концу, но фашисты цеплялись за каждый дом и даже камень. Агония перед крахом. Цель пехоты — взятие Берлина. Все мысли солдатские наполнены разгромом фашизма.



СМЕКАЛКА САПЁРА

Если по-настоящему разобраться, человек создан не для того, чтобы воевать и погибнуть в расцвете сил. Он предназначен для созидания и чего-то возвышенного, а чего, он и сам не знает. А вот воевать приходится временами. Что же делать? Не идти же добровольно в плен к фашистам!..

Война — это тяжёлый труд, политый кровью. На фронте достаётся всем, особенно, сапёрам. Сапёр всегда впереди: режет проволоку на нейтральной полосе для пехоты, разминирует проходы для танков. Это при наступлении. При отступлении уходит последним, взрывая мосты, минируя дороги…
Ошибаться ему нельзя. Бытует поговорка: «Сапёр ошибается один раз. Второго не будет…»

В действующей армии обстановка меняется быстро и неожиданно. Трудно сказать, что будет через день, даже через час. И потому сапёр должен действовать осмотрительно, расчётливо и всегда быть готовым ко всяким случайностям.

Однажды генерал, вручая мне медаль «За отвагу», сказал:

— У вас, сапёров, работа чрезвычайно опасная, но очень нужная. Просчёты, а вернее, брак оплачиваются кровью. Берегите людей…

Но на фронте случаются всякие ситуации. К примеру, со мной произошло такое, когда пришлось подорвать на мине людей, то есть, фашистов. И помогла в этом солдатская смекалка.

В тот день, а верней, перед рассветом, я проделывал проходы в минном поле и в ограждении из колючей проволоки. Выполнив задание, ползком возвращался назад. В этот момент наши пошли в атаку. Меня ранило на «ничейной» земле. Теряя сознание, видел, как немецкие позиции окутались чёрным дымом. В глазах затуманилось и померкло.


Очнулся, когда осеннее солнце нависло над темнеющим вдали лесом. В голове гудело, как в пустой бочке, когда в неё крикнешь. Приподнялся на локтях. Рядом кусты боярышника. Они иссечены осколками и пулями, словно козы обглодали их. Дальше убитые солдаты…

Прислушался. Вроде бы шаги. «Санитары, — подумалось. — Сейчас подберут меня»

— Братцы! — позвал я.

Не отзываются, а шаги ближе. Превозмогая боль, обернулся на шаги и обомлел. Забыв о своих ранах, вскочил на ноги. Думал бежать. Да куда там! Меня качало, словно былинку от ветра. Два гитлеровца схватили меня под израненные руки. С одной стороны: плотный, лет сорока, с усами под фюрера. Другой: долговязый, лицо худое, заросшее щетиной.

— Пустите, гады! — закричал я.

— Шнеллер! — зарычал долговязый.

Всё, что случилось со мной, казалось плохим сном. Но нет. Ощущал, что происходит наяву. В груди так защемила жалость к себе, что подумалось: «Плохи мои дела. От таких головорезов не вырваться…»

Немецкий язык знал. У нас в селе жили русские немцы. Говорить не всё мог, но понимал почти всё. Стал прислушиваться к их разговору. Мысли роились в поисках выхода, но ничего подходящего в голову не приходило. Вдруг долговязый говорит:

— Как будем делить русского? Отпуск положен только одному.

Вопрос остался без ответа. Мы подходили к проходу из лощины. Широкоплечий остановился:

— Где-то здесь мины. Не напороться бы.

— Минен! Понимайт, рус? — предупредил долговязый.

Я кивнул. Они отпустили мои руки. «Ага, значит, здесь проход?» — мелькнула мысль.

Теперь мы шли гуськом. Впереди высокий, я за ним, а второй замыкал шеренгу.

Вдруг я споткнулся о колышек. Присмотрелся. Чуть дальше ещё один. Ясно: мины натяжного действия.

Решение пришло внезапно. Понял: есть выход. «Так, только так! Всё лучше, чем фашистский плен!»
Я хорошо знал, что такое немецкая прыгающая мина. Стоит наступить на разведённые в разные стороны усики или задеть проволоку, соединённую с взрывателем, в тот же миг из земли выскакивает тёмно-зелёный корпус мины. Он подпрыгивает в воздух почти на метр и взрывается. Сотни осколков разлетаются, поражая живую силу.

Медленно переставляю ноги. Шаг, ещё шаг и всё: «Прощайте, друзья-товарищи!» Падаю на растяжку мины и прикрываю руками голову. Слышу взрыв. Что-то горячее впилось в раненую руку. Успел подумать: «Хорошо, что прикрыл голову». И провалился в чёрную дыру.

… Очнулся не сразу. Не знаю, сколько прошло времени после взрыва. Осенний день с утра до вечера одним цветом: серый и хмурый.

Осмотрелся. Усатый лежал, запрокинув голову, а мёртвые глаза уставились в пасмурное небо. Второй конвоир хрипел. Он зажимал руками рану в животе…

Не пощадила «прыгалка» и меня. Пронзительная боль терзала левую ногу и правую руку. С трудом, весь в поту, снял с убитого автомат и запасные магазины. Обретя оружие, почувствовал уверенность. Даже показалось, будто раны меньше стали болеть. «Ну, — думаю, — теперь живы будем — не помрём…»

Назад я полз с величайшим трудом. Солёный пот заливал глаза, а я цеплялся пальцами за жухлую траву, метр за метром продвигался к своим окопам. Долго полз, пока не наткнулся на санитаров. А дальше не интересно. Меня перевязали и отправили в госпиталь.



ДЕТИ ВОЙНЫ

Февраль сорок пятого года выдался капризным. Погоды словно проверяли бойцов на выносливость. Мороз с метелью чередовался с оттепелью и дождями, гололёдкой и заносами. Но во второй половине месяца установилась стабильная оттепель. Снег почернел и превратился в ноздреватую кашу, пока вовсе не исчез. Стало ощущаться тёплое дыхание с юга. Всё это говорило, что не за горами весна.

Война продолжала грохотать и на юге, и на западе, спереди и с боков. Люди так привыкли к канонаде, что не обращали на неё внимания. Но нельзя привыкнуть к лишениям, физическим страданиям и голоду.

Наш полк только освободил небольшой городок в Восточной Пруссии. Бой ещё не затих на западной его окраине, а уставшие солдаты валились на влажную землю, кто где, и отдыхали.

Вокруг полуразрушенные дома под красной черепицей. Некоторые горят. Из пустых глазниц окон вырываются рыжие языки пламени с густым чёрным дымом. Населения не видно. То ли попрятались по подвалам, то ли сбежали со страха. Мощёные камнем улицы завалены разбитой и брошенной немецкой техникой. Попадаются и убитые солдаты в мышиного цвета шинелях, трупы громадных, как гора, лошадей-тяжеловозов. Всем этим почти загромождена проезжая часть дороги. Проехать по ней можно с большим трудом. Есть поваленные столбы. С некоторых свисают оборванные провода. Разгромлены изгороди из мелкой металлической сетки, огораживающие дворы. С уцелевших домов, из окон и с балконов свисают белые простыни и флаги. Это признак капитуляции. Они как бы молча умоляют: «Пощадите! Сдаёмся на милость победителей…»

На дальних окраинах бой затих. Вскоре прогнали под конвоем пленных. Навстречу им измученные люди везли на ручных тачках свои пожитки и боязливо косились на отдыхающих солдат. Те, в свою очередь, с сочувствием смотрели на них и тихо переговаривались. Вдруг ротный балагур подал шуточную команду:

— Внимание! — все насторожились. — Ложки к бою!

— Ну, ты и гусь! — отозвался усатый боец. — Получишь по зубам…

— На горизонте ротная кормилица! — продолжал балагур.

И действительно, из-за угла дома появилась вначале лошадиная голова, а за ней и сам мерин, тащивший полевую кухню.

— Ну, ты и фокусник! По запаху определил?

— Нет, по стуку колёс. Я её слышу за километр…

На козлах восседал, как на троне, кормилец-повар. Кухня пробиралась среди завалов, громыхая огромными колёсами по битому стеклу, черепице и разному мусору. Подкатив ближе, повар усмехнулся:

— За вами, братцы, не угонишься! — он натянул вожжи. — Прр!

Лошадь стала и закивала большой головой. Повар спрыгнул с козел, надел белый халат и стал кормить бойцов. Гремели котелки. Солдаты нахваливали суп и подходили за добавкой.

В это время из-за угла дома вышла ватага детей. Худые, измученные, голодные. Это видно было по их глазам, — каким пристальным взглядом смотрели на кухню. Самому старшему от силы двенадцать, младшему пять. Одеты во всё старое, давно ношеное. Они сбились в кучку, как цыплята, а подойти к кухне боялись или стеснялись.

Так стояли они растерянной стайкой, пока не расхрабрилась белокурая девчушка и не подошла. Она заметно была старше друзей и выше ростом. На её худых плечах обтрёпанное синее платьишко, как на вешалке. Лицо бледное, аж светится. А глаза… совсем недетские. В них теплилась решимость и надежда. Видимо, девчушка хлебнула горячего до слёз. Вот, одна она решилась подойти к кухне.
Она протянула повару консервную банку. Тот уже намерился влить в неё варева, когда к кухне подошёл солдат, у которого немцы уничтожили семью и сожгли хату. Он хмуро смотрел на повара из-под густых бровей:

— Ты что это делаешь? Кормишь врагов!

Повар растерялся. Он, видимо, не считал детей врагами, но наливать суп не решился и вернул банку. Девчонка, ничего не говоря, пошла к своим, которые стояли на углу дома.

Это увидел ротный балагур и рассвирепел:

— Ты что ж это делаешь? Живодёр!

Он догнал девчонку и влил в её коробку свою добавку, которую только получил.

Хотя в роте считали его с придурью, но поступок его одобрили. Бойцы загудели и стали звать ребятишек. Один даже притащил сухари в плотном бумажном мешке, а балагур к повару:

— Бери черпак и орудуй! Дети есть дети! Они при чём?

— А я чего! Я не против…

Детвора сразу окружила кухню. Кормилец наливал в кастрюльки, консервные коробки, детские ведёрки и другую посудину. Получив порцию, улыбающиеся дети не отходили далеко, а тут же принимались за трапезу. Только одна девчонка стояла посреди улицы и растерянно смотрела на товарищей, а из её глаз катились слёзы.

Вдруг, откуда ни возьмись, «Мессершмидт». Он летел низко, чуть выше крыш, и строчил из пулемёта. Ребятишек словно ветром сдуло. А ту девчонку убило наповал. Она лежала на мостовой ничком неподалёку от мешка с сухарями, а рядом с ней опрокинутая коробка с пролитым супом.

Её окружили солдаты, но в помощи она уже не нуждалась. Бойцы молча смотрели на мёртвую белокурую девчонку. И можно было быть уверенным, что эту сцену, повидавшие на своём веку тысячи смертей, не забудут до конца дней своих.

С запада надвигалась чёрная туча. Вскоре пошёл дождь. Будто и природа оплакивала погибшую. Солдаты убрали трупик в укрытие. Кухня, выполнив свои дела, уехала. Поступила команда строиться. Солдаты о чём-то спорили, жестикулируя руками.




Мне нравится:
0

Рубрика произведения: Проза ~ Рассказ
Количество рецензий: 0
Количество просмотров: 18
Опубликовано: 03.03.2019 в 12:41
© Copyright: Лира Боспора Керчь
Просмотреть профиль автора






Есть вопросы?
Мы всегда рады помочь!Напишите нам, и мы свяжемся с Вами в ближайшее время!
1